Поиски барона Толля. Участие в СОИРГО

В начале декабря Колчак и Матисен прибыли в Петербург. И почти сразу же, 9 декабря, они были приглашены на заседание по-прежнему действующей комиссии для снаряжения Русской полярной экспедиции. Как и ожидали офицеры, заседание оказалось шумным и довольно продолжительным. Их короткие доклады и сообщения о результатах экспедиции постоянно прерывались вопросами, отдельными замечаниями и даже намеками на прямую вину в некоторых причинах всего случившегося: и в аварии со шхуной, и в неудачных поисках барона Толля, и даже в провале главной цели экспедиции – земля-то не найдена! Но вскоре все споры и прения свелись к главному – что же нужно сделать, чтобы как можно скорее выручить из беды Э. В. Толля, зоолога Бирулю и их спутников.

Предложений было несколько, но все они сводились к тому, что к о. Беннетта нужно вновь послать шхуну «Заря», а начальником новой экспедиции назначить Ф. А. Матисена. Однако главное решение оставалось за президентом Академии наук великим князем К. К. Романовым, который через несколько дней вызвал к себе Фёдора Андреевича, чтобы окончательно согласовать с ним план действий и смету экспедиционных затрат. К удивлению великого князя, Матисен не только не дал согласия возглавить экспедицию, он отозвался о ней как об очень опасном и безнадежном мероприятии. По его словам, «Заря» нуждается в серьезном ремонте, а в Тикси нет ни сухого дока, ни мастеров. Кроме того, на судне все равно не удастся подойти к о. Беннетта ближе, чем это уже пытались сделать в прошлом году. По мнению Матисена, на поиски должен идти ледокол «Ермак», где капитаном в то время был Н. Н. Коломейцев, бывший капитан шхуны «Заря».

Почти через месяц, 7 января 1903 г., состоялось специальное совещание с все той же повесткой: помощь пропавшему в Арктике начальнику Русской полярной экспедиции Академии наук Э. В. Толлю.

Председательствовал великий князь. На совещание были приглашены некоторые члены Комиссии по организации экспедиции: председатель комиссии академик Ф. Б. Шмидт, ее секретарь академик В. Л. Бианки, директор Главной физической обсерватории академик М. А. Рыкачёв, видный геолог и палеонтолог академик Ф. Н. Чернышёв. Из участников экспедиции присутствовали К. А. Воллосович и Ф. А. Матисен. А. В. Колчак приглашен не был, скорее всего потому, что его главными обязанностями в экспедиции были научные исследования.

Заседание открыл великий князь Константин Константинович и сразу же перед присутствующими поставил вопрос: сможет ли «Заря» подойти к о. Беннетта так, чтобы со шхуны было возможно отправлять на остров шлюпочные десанты? Первым выступил Матисен, повторив все сказанное на аудиенции у великого князя. Ему сразу же стал возражать академик Ф. Н. Чернышёв, только что вернувшийся из экспедиции на о. Шпицберген. Именно его план был озвучен великим князем, а сейчас он этот план еще немного дополнил: на «Зарю» нужно взять несколько опытных мезенских поморов вместе с лодками, на которых они ведут свой охотничий промысел.

И вот здесь совершенно неожиданно для всех прозвучало выступление К. А. Воллосовича. Он поддержал предложения и президента Академии наук, и академика, добавив только, что можно обойтись и без «Зари». Нанятых поморов вместе с лодками по суше переправить к проливу Лаптева на мыс Святой Нос. А вот уже оттуда и можно попробовать подойти к о. Беннетта, используя то открытое море, то перетаскивая лодки по льду.

Присутствующие были явно озадачены. Многое вызывало сомнение: долгий путь через северные территории, через тундру с берегов Мезени до янских берегов; выдержат ли поморские лодки ледовое крошево на пути от о. Новая Земля до о. Беннетта; и кто будет этим одновременно опытным моряком, путешественником и ученым, способным осуществить предложенный достаточно дерзкий план.

Сам Воллосович был начальником Вспомогательной экспедиции и активно участвовал во всех планах и делах барона Толля. Но, будучи по профессии геологом, разработать такой смелый и оригинальный план самостоятельно, без участия опытного моряка-консультанта, он вряд ли бы смог. Опирался этот план на маршрут погибшей американской экспедиции Де-Лонга, именем которого и были названы самые северные острова в Новосибирском архипелаге, в том числе и о. Беннетта. Таким консультантом вполне мог быть А. В. Колчак, и, возможно, именно его план излагал Воллосович.

Великому князю план явно понравился, и он только осведомился, кому же можно поручить его исполнение. Имя лейтенанта Колчака прозвучало из уст секретаря Комиссии академика В. Л. Бианки, отца известного писателя-натуралиста Виталия Бианки. Президент Академии наук не возражал.

Но тут внезапно, правда, с опозданием, в дело вмешался адмирал С. О. Макаров. По-видимому, ссылку Матисена на участие в поисках барона Толля ледокола «Ермак» великий князь счел просто за отговорку. Поэтому на специальное заседание 7 января адмирал Макаров приглашен не был. Узнав о состоявшихся на этом совещании разногласиях по поводу способа спасения начальника экспедиции Э. В. Толля, адмирал тотчас же выразил готовность с началом навигации отправиться на «Ермаке» к о. Беннетта, доказывая при этом возможность ледокола «проникнуть в такие места, которые никогда еще не были посещаемы человеком».

Поддерживаемый академиками и учеными план Макарова был рассмотрен Комиссией и – отклонен по двум причинам. «Во-первых, ледокол имеет большую осадку и не сможет подойти сколько-нибудь близко к островам, во-вторых, нельзя исключить возможности вынужденной зимовки в Арктике, а состав команды так велик, что организация питания выльется в огромную проблему, которую вряд ли удастся благополучно разрешить в течение долгой полярной зимы».[35]

* * *

Оказавшись перед выбором – ледокол «Ермак» или экспедиция на шлюпках – Комиссия выбирает второй вариант и уже 9 января направляет А. В. Колчаку приглашение на должность руководителя специальной экспедиции. А через неделю Колчак получает первые суммы на проведение этой экспедиции и начинает подготовку весьма удачно.

Так, в Мезени, на Белом море, где обычно перед началом охоты на тюленей собираются промышленные люди, ему удалось завербовать шестерых поморов. Двое его старых сподвижников со шхуны «Заря» – боцман Н. Бегичев и матрос В. Железников – согласились участвовать в спасении своего бывшего начальника и его друзей. Причем боцман подает очень умную идею: не покупать в Мезени лодки и не тащить их через всю Россию, а забрать с «Зари» прочный дубовый шестивесельный вельбот. Правда, он тяжеловатый, но нескольким человекам будет под силу.

На отправленное в Якутск П. В. Оленину приглашение присоединиться к экспедиции получает быстрый ответ. Директор краеведческого музея не только дает согласие, но и предлагает помощь: приобрести собак, купить им корм и, главное, постараться доставить вельбот со шхуны в устье р. Яны, откуда и планировался первый переход на Новосибирские острова.

Наконец, в Архангельске получено долгожданное известие о том, что партия Бирули в декабре 1902 г. самостоятельно совершила благополучный переход с о. Новая Сибирь на материк. Обрадованный Колчак тут же отправляет телеграмму: «Поздравление счастливым возвращением». Радость была понятна: теперь можно целиком сосредоточиться на спасении небольшой группы барона Толля.

Современники вспоминают, что Колчак иногда совершал какие-то явные сумасбродства: то Оленину назначал высокий оклад, то поморам прибавлял жалование, а академика Шмидта просил побыстрее «устроить» эти ассигнования. Неутомимый, стремительный, точный в своих действиях, он порой просто не успевал согласовывать свои распоряжения с вышестоящим начальством, но чиновники хоть и возмущались «нахальством» и самоуверенностью лейтенанта, но задним числом оформляли почти все, что он «нагородил». Первый раз в жизни он получил самостоятельность и ответственное поручение. «Впервые (а ему было уже под тридцать) он был на первых, а не на вторых и третьих ролях».[36]

За месяц Александр Васильевич сумел сделать все необходимые дела в Петербурге и 9 февраля 1903 г. выехал в Иркутск. Вместе с ним в Иркутск выехал и Ф. А. Матисен, которому было поручено заняться разоружением шхуны «Заря» и подготовить ее к передаче частной фирме.

Было немного странно! – всего два с половиной месяца тому назад они вместе проделали тот же путь по Великой Сибирской магистрали, только в обратном направлении и с совсем другим настроением. За время этого длительного возвращения в Иркутск Александр Васильевич, безусловно, неоднократно пытался выяснить истинные причины отказа Матисена возглавить новую экспедицию, но получал все тот же ответ: он не может браться за дело, в успех которого не верит. Не может подвергать опасности жизни доверившихся ему людей, ибо десант на о. Беннетта вряд ли будет успешным – может уйти и не вернуться, как не вернулся барон Толль.

Александр Васильевич понимал своего друга, понимал, что здесь, наверное, сыграли свою роль обвинения, прозвучавшие на первом заседании Комиссии, чувствовал, что капитан «Зари» теперь уже просто боится брать на себя грех за чужие ошибки. Но Колчак также хорошо понимал, что кому-то этот грех надо «отмаливать». Попытаться еще раз выручить из беды барона Толля и его спутников нужно непременно. И, не отягощенный в своей жизни никакими серьезными личными обязательствами, он на это согласился.

* * *

Поезд в Иркутск прибыл с опозданием. В последнее время это случалось довольно часто: железная дорога не справлялась с объемом грузовых и пассажирских перевозок. И встречались Александру Васильевичу на вокзалах целые семьи – и взрослые, и дети – с корзинами, сундуками, узлами и чемоданами, часами ожидавшие пассажирского или грузопассажирского поезда. А на пристанционных площадках огромными штабелями высились мешки с зерном и мукой, ящики и бочки с маслом…

Дело было в том, что при проектировании Транссибирской магистрали, учитывая «доводы» влиятельных лиц о бесперспективности Зауралья, заведомо уменьшали эти объемы. А сегодня приходилось срочно расширять паровозные депо, грузовые дворы и склады, строить новые вокзалы и жилые дома для рабочих, открывать новые разъезды, укладывать дополнительные пути на станциях.

Время уже близилось к полудню, и солнце грело все теплее и разгоралось все ярче, когда Колчак с Матисеном оказались на Иркутском вокзале. Небо было без единого облачка и такой глубокой синевы, какая бывает в Сибири только в конце зимы или ранней весной. Зима нынче, видимо, была необычайно снежной, снега намело много. Он так и стоял, возвышаясь сугробами около привокзальной площади, кое-где на солнцепеке начиная уже подтаивать и чернеть…

Понтонный мост через Ангару был еще разобран, но в городе действовала зимняя переправа, и добраться до противоположного берега не составляло никакого труда. «Временные» извозчики, т. е. не имеющие постоянного места на извозчичьей бирже, обычно прибывали к приходу поезда точно по расписанию и терпеливо ожидали опаздывающих у здания вокзала. Затем, заботливо усадив пассажира в элегантный экипаж или сани с меховой полостью, осторожно спускались с Кайской горы и, миновав железнодорожный переезд, выезжали на берег Ангары.

И Александр Васильевич сразу же понял, что переправа – это не что иное, как проложенная прямо по льду Ангары и хорошо укатанная широкая колея. А вот с обеих сторон ее застывшая поверхность реки напоминала вспаханное гигантским плугом поле. Буквально у берега начиналась целая гряда дыбом вставших льдин, беспорядочно нагроможденных одна на другую. И чем дальше, тем они становились и выше, и острее, и круче.

Это была совсем другая Ангара, чем три месяца назад, в ноябре прошлого года. Но именно эту Ангару всегда видел Александр Васильевич, когда вспоминал Иркутск. Замерзшая река, вся залитая косыми лучами яркого солнца; огромные льдины, вспыхивающие разноцветными огнями – красные, синие, фиолетовые – словно внутри кто-то зажигал таинственные яркие лампочки… Уже тогда Ангара манила к себе, притягивала, как бы уже заранее определяя свою роль в судьбе будущего адмирала.

На правый берег выехали недалеко от Троицкой церкви, а дальше – все было так знакомо и так будоражило память…

Как и в первый приезд, времени в Иркутске у офицеров было очень мало, а сделать нужно было невероятно много. Кроме того, и задачи на этот раз перед ними стояли разные. Фёдору Андреевичу, выполняя поручение Академии наук, нужно было как можно быстрее оказаться в бухте Тикси на шхуне «Заря», Колчаку же предстояло продолжить подготовку к новой полярной экспедиции. Зная по петербургскому опыту, сколько это потребует времени и сил, он на этот раз не смог воспользоваться приглашением Матисена вновь остановиться у Бессоновых. Поэтому, передав всем родным Фёдора Андреевича искреннейшие пожелания и пообещав в ближайшие дни непременно навестить их, Колчак попросил извозчика подвести его к одной из городских гостиниц (скорее всего, к «Метрополю») и простился с Матисеном, договорившись на завтра о встрече во ВСОИРГО.

Еще во время своего первого посещения Иркутска, почти три месяца тому назад, Александр Васильевич уже знал, что ни одна из многочисленных экспедиций, пути которых проходили через Иркутск или которые снаряжались в самом городе, не могли обойтись без помощи или покровительства ВСОИРГО. Об этом рассказывал и Николай Николаевич, это же чувствовалось и в беседах с членами этого общества во время памятного ужина в семействе Бессоновых. Но молодые люди тогда так стремились в Петербург, что не нашлось у них времени, чтобы заглянуть в музей этого общества.

* * *

Сегодня Колчак решил это исправить. Устроившись в гостинице и хорошо отдохнув с дороги, при этом имея еще до встречи с Матисеном достаточно свободного времени, он решил пешком отправиться вдоль Большой улицы к Набережной Ангары.

Улица, как и в прошлый раз, была необычайно оживленной: звонко цокали лошади, покрикивали извозчики, скрипели полозья саней, по тротуарам спешили прохожие. С интересом наблюдая за этой жизнью, Александр Васильевич как бы мимоходом обращал внимание и на то, что нет на центральной улице ни одного дерева, зато много высоких столбов с электрическими и телеграфными проводами. И еще: почему-то часть улицы была замощена крупным булыжником, а часть – превращена в деревянную торцевую мостовую.

И все-таки улица была живописна. Такой ее делали яркие, многочисленные торговые вывески и удивительные лепные украшения на зданиях магазинов, ресторанов, гостиниц. Это были барельефы, гирлянды, маски, картуши, медальоны, и особенно броско ими оформлялись окна и двери…

От Троицкой улицы, хорошо запомнившейся Александру Васильевичу еще с осени прошлого года благодаря «экскурсии» Н. Н. Бессонова, начинался незнакомый участок Большой улицы, выходивший к Ангаре и известный в Иркутске стоявшими на ее берегу такими архитектурными «шедеврами», как Мавританский замок и Дворец губернатора (ныне Белый дом).

Предполагая, что в Мавританском замке (здесь располагалось ВСОИРГО) он пробудет довольно долго, Колчак решил взглянуть вначале на губернаторский дворец. И хотя молодой офицер никогда не был «знатоком» архитектуры, он сразу же узнал знакомый петербургский стиль – скорее всего, классический. Рустованный цоколь первого этажа (при помощи штукатурки имитация кладки камнем одинаковых размеров), центральный фасад, украшенный портиком из шести колонн коринфского ордера, аркадные окна и необычайная во всем мягкость и гармоничность.

О том, что этот особняк был построен для богатого иркутского купца К. М. Сибирякова в 1800–1804 гг. известным петербургским архитектором итальянцем Джакомо Кваренги, в Иркутске спорят до сих пор, иногда соглашаясь с тем, что это мог быть и один из его учеников (к сожалению, более точных сведений у иркутян пока нет).

Величественное трехэтажное здание окружала массивная каменная ограда с кружевными чугунными вставками. Рисунок решетки был выполнен столичными архитекторами В. Стасовым и Л. Руско.

Губернаторским этот дворец становится в 1837 г., после того как был взят в казну за долги у потомков К. М. Сибирякова. «Белым домом» стал называться после событий декабря 1917 г., когда в Иркутске шла борьба за установление советской власти. Одним из ее центров оказался губернаторский дворец (тогда он был окрашен в белый цвет), где к тому времени располагался – Центральный исполнительный комитет Советов Сибири (Центросибирь).

Сегодня Белом доме – научная библиотека Иркутского государственного университета, открытого Временным Сибирским правительством в октябре 1918 г., и одного из тех высших учебных заведений, судьбой которых занимался Верховный правитель России А. В. Колчак.

Здесь же, в библиотеке университета, в 1920 г. некоторое время работала каталогизатором А. В. Тимирёва (сегодня адрес библиотеки – Бульвар Гагарина, 27).

* * *

Здание ВСОИРГО оказалось не похожим ни на одно из тех, что Колчак уже видел в Иркутске. Таинственность узких окон, оригинальный рисунок балконных решеток, медальоны (арабески) с арабской вязью, угловые башенки и зубчатые стены – все это как-то вдруг взволновало и сразу же напомнило то ли рыцарское средневековье, то ли сказочный Восток. Слева стояло еще одно здание – изящный двухэтажный флигель, а все вместе было обнесено затейливой оградой с кружевными воротами. Широкой эффектной полосой по всему зданию проходил зубчатой кладки фриз – бежевый на краснокирпичном фоне стены. И на этом фризе в специально выделенных прямоугольниках помещены фамилии. Так вот как выглядит этот знаменитый сибирский пантеон великих деятелей российской науки…

Александр Васильевич, не торопясь, обошел все здание и насчитал 24 прямоугольника. Шесть из них были пустыми, а на 18 начертаны фамилии, многие из которых принадлежали широко известным ученым, исследователям, путешественникам. Ну, например, «научная группа» знаменитой на весь мир Великой Камчатской экспедиции (ВКЭ): Беринг, Миллер, Георги и их помощники – Стеллер, Крашенинников. Трудами этих ученых экспедиция превратилась в настоящее научное и даже политическое предприятие, ознаменовавшее целую эпоху в изучении Сибири. Она была открыта заново, и прежде всего ее история и природа.

* * *

Александр Васильевич сразу же вспомнил якутский музей, где в архивах можно было найти документы о первых походах россиян в Сибирь, об их плаваниях с Лены через море в Тихий океан; услышать замечательные рассказы консерваторов о жизни в их городе ученых – участников ВКЭ.

Историк Герард Фридрих Миллер проводил почти все свое время в архивах, натуралист Иоганн Георг Гмелин – среди местной флоры и фауны. Однажды оба ученых находились в гостях у Беринга, а в это время в доме Гмелина вспыхнул пожар (8 ноября 1736 г.). Сгорело все – множество набитых помощниками чучел птиц и мелких животных, десятки выполненных художниками рисунков растений – результат почти годовой работы… И пришлось все начинать заново.

Напомнили тогда в музее Колчаку и о том, что впервые вечной мерзлотой, на которой и стоит Якутск, заинтересовался именно Гмелин, а затем уже изучение ее продолжили многие ученые. Вот тогда и прозвучало имя Миддендорфа, тоже занесенного на фриз здания музея, но больше о котором Александр Васильевич ничего не знал.

Немного больше ему говорили фамилии Палласа и Георги. Их имена он слышал еще в кадетском корпусе, когда на лекциях рассказывали о великих путешественниках вообще. Это были люди, стиравшие с земли «белые пятна»; исследователи, изучавшие новые, открытые земли: их природные богатства, свойства воды и почвы, растения, животных, географию и быт населяющих эти землю людей – их культуру, ремесла, историю возникновения. Для таких путешественников Санкт-Петербургской Академией наук была в свое время даже разработана соответствующая инструкция.

Наиболее известными и даже близкими среди 18 фамилий оказались две. Адмирал Фердинанд Петрович Врангель – то же морское училище, что у Колчака, те же морские науки, те же морские путешествия: Ледовитый океан и северные берега Сибири. Только у Врангеля были другие годы (1820–1825 гг.) и другой маршрут – от устья Колымы к востоку до Берингова пролива и Медвежьих островов. Но цель была та же: исследовать «ледовитое море [Северный Ледовитый океан] на как можно большем расстоянии, ибо там, в глубине морских просторов, может находиться неведомая земля». Эту землю в 1867 г. совсем неожиданно открыл американский китобой Де-Лонг, причем совсем недалеко от того места, которое «наложил» на карту Врангель. Вскоре она и получила имя острова Врангеля.

Но, по сути дела, только почти через 80 лет после окончания в 1747 г. Великой Сибирской Экспедиции (так иногда называют ВКЭ) была выполнена поставленная перед ее северными отрядами задача: изучить морской путь из Архангельска в Тихий океан. И завершение этой трудной задачи выпало на долю великого российского полярного исследователя Ф. П. Врангеля.

Ну, а с именем шведского полярника Адольфа Эрика Норденшельда Александр Васильевич оказался связан самыми свежими воспоминаниями и событиями.

Праздничное утро 19 августа 1901 г. – «Заря» подошла к долготе мыса Челюскина, она – четвертое судно, которому это удалось! И как это ни кажется невероятным, третьим судном, увидевшим мыс Челюскина, был тот самый пароход «Лена», на котором всего несколько месяцев назад, точнее, осенью прошлого года, Колчак в составе Русской полярной экспедиции возвращался в Иркутск по Лене-реке.

А в то далекое время (август 1879 г.) «Лена» выполняла вспомогательную роль в исследовательской команде шведского путешественника А. Э. Норденшельда. И хозяином ее тогда был известный сибирский золотопромышленник Александр Михайлович Сибиряков, являвшийся еще и одним из организаторов этой полярной экспедиции. Цель ее – из Европы через северные моря Ледовитого океана дойти до Берингова пролива, «где Старый Свет подает руку Новому Свету», была достигнута чуть более чем за один год. То есть шведская яхта «Вега» стала вторым пароходом, который вполне удачно прошел по будущему Великому Северному пути, с чем и вошел во всемирную историю морских путешествий, и оказалась второй шхуной, достигшей самой северной точки Азии.

Мировой наукой, и прежде всего Россией, этот «полярный маршрут» был оценен довольно высоко. Именем Норденшельда было названо бывшее Сибирское море (ныне море Лаптевых), а сам путешественник награжден Большой золотой Константиновской медалью, высшей наградой Академии наук. Это была первая медаль среди ученых-полярников, четвертая будет у 32-летнего лейтенанта Тихоокеанского флота Александра Колчака. Но это все еще только будет.

* * *

Машинально взглянув на часы, Александр Васильевич понял, как он увлекся в своих воспоминаниях, как одновременно заинтересовали и заинтриговали его все эти фамилии. Десять из них – известные ученые, академики, путешественники, люди разных поколений, разного возраста и различных интересов, иногда похожей судьбы, но всех их объединяло одно: участие в исследованиях северных территорий Сибири. Из остальных – кто-то был на слуху, кто-то тревожил память…

Однако пора было представиться руководству ВСОИРГО, да и Фёдор Андреевич вот-вот уже мог появиться в музее.

Все оставшиеся дни до отъезда Колчака в Якутск так или иначе оказались связаны с Иркутским географическим обществом и его музеем.

Так, уже 21 февраля, т. е. через три дня после прибытия в Иркутск, по просьбе членов правления общества и его председателя И. В. Маковецкого в зале музея Александр Васильевич прочел доклад о современном положении Русской полярной экспедиции Академии наук. Он довольно кратко рассказал о научных исследованиях и тех достижениях, что удалось сделать членам экспедиции за два с небольшим года; более подробно остановился на причинах, заставивших начальника экспедиции ее покинуть, и, главное, поделился своими планами по организации поисков барона Толля.

Вариант спасательной экспедиции предусматривал участие двух отрядов – морского и сухопутного. Морской отряд возглавлял Колчак.

Небольшая группа спасателей на собаках должна была из Усть-Янска переправиться на Новосибирские острова, дождаться там лета и уже на шлюпках добраться к о. Беннетта. Главной опорой здесь, конечно, были боцман Бегичев и рулевой старшина Железников. Группу дополняли четыре опытных мезенских зверобоя, участники недавней экспедиции на о. Шпицберген, возглавляемой академиком Ф. Н. Чернышёвым, и рекомендованные им Колчаку еще в Петербурге.

Второй, сухопутный отряд также подчинялся Колчаку, а возглавлял его М. И. Бруснёв (согласие его было получено). На собаках и оленьих упряжках этот отряд обследует острова Фадеевский и Новая Сибирь, так как, возможно, Э. В. Толлю все-таки удалось выйти на один из этих островов, и именно там он ожидает помощи. Бруснёву уже послана телеграмма с требованием приступить к поискам немедленно, и в помощь ему определен матрос Толстов, зимовавший на «Заре» в бухте Тикси. Кроме того, уже известно, что принять участие в поисках согласились местные промышленники, хорошо знавшие и уважавшие М. И. Бруснёва.

Кстати, буквально завтра-послезавтра в бухту Тикси должен выехать из Иркутска все еще остававшийся в должности капитана шхуны «Заря» Ф. А. Матисен. Вместе с ним в помощь для разоружения шхуны отправятся машинисты Огрин и Червенский. За эти дни Фёдору Андреевичу удалось встретиться с главой торгового дома «А. И. Громова и сыновья» и лично подтвердить решение Академии наук о возможности передачи шхуны «Заря» Ленскому пароходству.

* * *

Здесь же, в музейном зале, Анне Ивановне Громовой был представлен и Колчак. Александр Васильевич с нескрываемым интересом и некоторым удивлением рассматривал, пожалуй, единственную женщину, сумевшую заслужить признание и искреннее уважение многих исследователей сибирского Заполярья. Это она предоставляла свои пароходы, доставляла в условленное место уголь, продовольствие, снаряжение экспедициям Нансена, Толля, Сибирякова (позднее Вилькицкого). Это она награждена была орденом Парижского музея естественных наук за «полезные научные заслуги» (1901 г.) и золотой медалью Нижегородской ярмарки за коллекцию сибирских мехов (1896 г.). Ведь недаром же тогда вся Европа щеголяла в сибирских белках да соболях… Энергичная, деловая, в то же время по-женски очаровательная, Анна Ивановна и на этот раз не изменила себе: в разговоре с руководителем новой экспедиции вновь предлагались поддержка, помощь, следовало приглашение в контору и просто в гости в дом, который и сегодня еще стоит на ул. Сухэ-Батора под № 15 (тогда – ул. Тихвинская, усадьба А. И. Громовой).

Вскоре Александру Васильевичу удалось ближе познакомиться с многими именитыми членами Иркутского географического общества. Озабоченные судьбой пропавшего барона Толля, они все без исключения откликались на любую просьбу, будь то приличная финансовая сумма или просто добрый совет; проявляли море инициативы, каждой мелочью пытались облегчить предстоящий нелегкий путь спасателей.

Вот тогда-то и почувствовал Александр Васильевич огромную разницу между Западным и Восточным (т. е. Иркутским) отделами общества, о которой писали и столичные и местные газеты. Например: оба они получали субсидию в 2 тыс. р. годовых, но при этом Западный отдел нанимал квартиру для своей деятельности, а Иркутский построил себе на деньги горожан роскошное здание, да и капиталом владеет «без малого в 7 тыс. рублей, одних только взносов собирают за тысячу».

И уже нисколько не приходилось удивляться тому, что в этой «географической столичке» (так выспренно журналисты именовали Иркутск) простой полицейский пристав собирает гербарий; детский доктор во время отпуска отправляется в гости к туземцам и привозит в подарок музею палицу, украшенную волосами убитого врага. А уж иркутские купцы, члены-соревнователи общества, то берут ученых в свои торговые караваны, платят им зарплату как приказчикам, а потом большими тиражами издают их научные труды; а то просто предлагают на издержки очередной экспедиции полпуда чистого золота (1855 г. – исследование р. Амур, взнос члена-соревнователя Соловьева).

Вот и перед Новым годом, следуя старинной традиции, украсили иркутяне город декоративной картиной: «“Фрам”, затертый льдами». Рассказывала она об известном норвежском путешественнике Ф. Нансене, который (1903 г.), вморозив в лед свою шхуну «Фрам», три года дрейфовал в ледяном поле, пересекая Северный Ледовитый океан вблизи Северного полюса. За это путешествие Нансен и получил Большую Константиновскую медаль.

Обычай украшать город ледяными скульптурами сохранился в Иркутске до сих пор. Каждый Новый год на Площади им. Кирова можно любоваться ледяными композициями на самые различные темы: от сказок Андерсена до истории основания города.

В 1903 г. декоративная картина была установлена на катке детской площадки, совсем рядом с театром. И каждый раз, посещая ВСОИРГО, Александр Васильевич видел эту картину. Вечером она освещалась бенгальским огнем, и казалось, что эти громадные глыбы, сооруженные из снега и льда, озарялись северным полярным сиянием, величественней и красивее которого не было среди всех небесных явлений.

* * *

Каждую минуту, свободную от встреч, разговоров и договоров, Колчак стремился в музей, пытался как можно ближе, подробнее познакомиться с его богатством, бывшим поистине щедрым подарком для любого ученого, путешественника, оказавшегося в Иркутске.

Здесь были сосредоточены редчайшие коллекции предметов доисторического искусства. Например, среди нефритовых изделий каменного века была одна женская статуэтка, которую мастер вырезал более 40 тыс. лет назад. Переходя из зала в зал, можно было проследить процесс влияния русской культуры на быт коренного населения Сибири: бурятов, якутов, тунгусов.

Стенды музея знакомили с историей присоединения Восточной Сибири к России, с возникновением первых поселений сибирской земли. И становилось ясно, что российская история Восточной Сибири начинается с XVII в., когда отчаянные русские казаки понаставили остроги в местах своих стоянок и таким образом за полстолетия с небольшим прошли всю Сибирь до океана.

А когда в 1724 г., перед смертью, Петр I вспомнил «то, о чем мечтал давно, и что другие дела предпринять мешали», т. е. о дороге через Ледовитое море в Китай и Индию; когда составил приказ об экспедиции, главой которой назначил капитан-командора Витуса Ионассена Беринга, тогда и встал Иркутск крепостью российской в центре Азиатского материка, морской базой не только для экспедиции Беринга, но и всех последующих российских походов на Дальний Восток и в Америку…

Узнал Александр Васильевич, что автором этого великолепного музейного здания был член общества городской архитектор барон Генрих Владимирович (Васильевич) Розен, управляющий строительной и дорожной частью при Главном управлении Восточной Сибири. Что иркутяне здание это построили на собранные ими деньги всего за один год (старое здание сгорело во время пожара 1879 г., но город уже не представлял своей жизни без музея) и называли любовно «мавританский замок».

Именно для мавританской архитектуры, возникшей у арабов на завоеванной у Испании территории, характерны постройки в виде небольших крепостей. Вот почему и появились у музея круглые шлемовидные башни, крепостные зубцы со специальными бойницами, и окна, похожие на замочную скважину.

А потом увидел Александр Васильевич документы, рассказывающие об основании Иркутского музея, старейшего музея Российской империи. Причастны к этому делу оказались императрица Екатерина II, присланный ею для «облагораживания» сибиряков ученик Ломоносова Эрик Лаксман, генерал-губернатор иркутский Франц Кличка и его «правая рука» Александр Матвеевич Карамышев, корреспондент Академии наук, коллежский советник, директор ассигнационного банка. Перед отъездом в Сибирь на аудиенции у Екатерины выхлопотал Ф. Кличка три тысячи рублей для создания в Иркутске публичной библиотеки, где вскоре было отведено место и для музея. То есть к тому моменту, когда после пожара музей переезжал в новое здание (1883 г.), он уже перешагнул свой вековой юбилей (декабрь 1782 г.).

Услышал Александр Васильевич и подробные рассказы о тех ученых и путешественниках, чьи имена, помещенные на фризе музея, ему были мало известны или незнакомы совсем, но судьба которых невероятно будоражила воображение.

Миддендорф Александр Фёдорович. Имя его, оказывается, было занесено на фриз еще при жизни (1883 г.), и мало того, многие источники связывают путешествие Миддендорфа по Сибири (1843 г.) с рождением Русского географического общества. Врач по образованию, он, как и многие в то время, увлекся изучением других наук, а главное, путешествиями, одно из которых оказалась необычайно трудным. При следовании из Туруханска (город на Енисее) к Таймырскому полуострову и побережью Карского моря отряд сбился с маршрута, долго плутал среди снежной пустыни. В конце концов, отправив на поиски дальнейшего пути казаков вместе со своим помощником, Александр Фёдорович один, среди снега и холода, остался ждать их возвращения. Ждать пришлось 18 дней! Вскоре одиночное заточение повторилось уже на несколько месяцев, когда в небольшом селении в старой заброшенной хижине, почти без дров и продуктов, он продолжал изучать окружающую природу.

А в это время в Петербурге академик К. М. Бэр, являвшийся руководителем и организатором многих экспедиций Миддендорфа, всеми способами пытался ему помочь. И одна из таких попыток увенчалась успехом. Еще в 1820-е гг., когда в Париже открылось первое Географическое общество (1821 г.), Бэр вместе с адмиралами Литке и Врангелем мечтали основать такое общество в России, но осуществилась эта мечта только через 20 лет и совсем неожиданно. Поддерживаемые на этот раз великим князем Константином Николаевичем, ученые вырабатывают Устав общества, и 6 августа 1845 г. он уже утвержден. Первым председателем Императорского Русского географического общества, вплоть до 1892 г., становится великий князь Константин Николаевич Романов; общество получает первую субсидию в 10 тыс. р., а судьба известного исследователя становится заботой научной общественности и государства.

И Миддендорф продолжает свой маршрут: через Енисейск, Красноярск, Иркутск до Якутска (здесь он изучает вопрос промерзания почвы) и далее к подножию Станового хребта. Результат этого странствования – капитальное исследовательское сочинение «Путешествие на север и восток Сибири», где описаны климат сибирского севера, его растительность, животный мир, явление вечной мерзлоты. Потом были еще Приморье, побережье Охотского моря, членство в Академии и юбилейная телеграмма от Восточно-Сибирского отдела Географического общества:

«…ВСОГО в день пятидесятой годовщины прибытия экспедиции в Туруханск приветствует Вас сердечно, желая благополучия маститому путешественнику на многие лета.

Председатель отдела Сукачёв, член комитета, директор Иркутской магнитно-метеорологической обсерватории Шпиллинг, правитель дел Клеменц».

Телеграмма была послана А. Ф. Миддендорфу 25 февраля 1893 г. решением общего собрания членов Географического общества, на котором все были ознакомлены с его трудами. Было тогда академику 78 лет.

И еще одна фамилия, невероятно точно раскрывающая ту особенность Восточно-Сибирского отдела Императорского Русского географического общества, которой Александр Васильевич в течение всего своего пребывания в Иркутске не уставал удивляться.

Учитель естествознания иркутской мужской гимназии Ричард Карлович Маак, один из первых членов общества, сразу же обративший на себя внимание деловой хваткой и стремлением к дальним путешествиям. Именно ему и было поручено исполнение первой крупной акции только что народившегося Сибирского отдела Географического общества (1852 г.): экспедиция в совсем еще не изученный Вилюйский край, где предполагались богатейшие залежи каменной соли, железа, месторождения золота и драгоценных камней.

Удачные результаты первой экспедиции (гербарий из 2300 ранее неизвестных растений был передан Ботаническому саду Академии наук) тут же подвигли на организацию следующей. Исследования ждал Амурский край, который после открытий Г. Невельского был буквально у всех на устах. Кстати, именно тогда и подключился к снаряжению экспедиции золотопромышленник С. Соловьев, пожертвовав полпуда золота (его помощь была значительна и во время Вилюйской экспедиции).

Книга Р. К. Маака «Путешествие на Амур, совершённое по распоряжению Сибирского Географического общества в 1855 г.» очень скоро стала известной. Весьма интересны были отзывы о ней анархиста и путешественника Петра Кропоткина и литературного критика и публициста Николая Добролюбова. Если первый восхищался красотой Амура, «этой Миссисипи Дальнего Востока», то второй сетовал, что путешественник не касается таких важных для России вопросов торговли и промышленности.

Действительно, исследователя привлекают геология, география новой российской территории, ее население, этнография…

Была и третья экспедиция – река Уссури, Сунгари, озеро Ханка. Бескорыстное служение науке было оценено соответствующим образом. Награда орденом Владимира 4-й степени, пенсия из Государственного казначейства (300 р. в год), назначение главным инспектором училищ. А в 1901 г. – год празднования 50-летнего юбилея ВСОИРГО – фамилия Маака встала на фриз краеведческого музея вместе с именами Максимовича, Пржевальского, Турчанинова, Черского и Ледебура.

Очередные расспросы по поводу неизвестной Александру Васильевичу фамилии Ледебур привели его еще к одному интересному открытию.

Во-первых, научная деятельность ВСОИРГО распространялась на огромнейший регион, и каждое открытие, совершенное на его просторах «чужим» или, наоборот, «своим», никогда не считалось, оно принадлежало всему миру.

И, во-вторых, члены Географического общества никогда не работали замкнуто, изолированно, они активно общались со знаменитыми современниками, часто оказывая им помощь и содействие, и очень внимательно изучали труды и биографии выдающихся людей, участвовавших почти в течение трех столетий в великих открытиях и исследованиях. И первыми в России именно деятели Восточно-Сибирского отдела Географического общества увековечили на фризе своего музея имена многих из этих ученых и путешественников, создав этот своеобразный пантеон исследователей Сибири, Азии и Востока.

И все-таки, тщательно выбирая сначала 12 фамилий, достойных оказаться в этом «пантеоне» (1883 г.), а потом еще 6 (1901 г.), специальная комиссия отдела отдавала предпочтение тем, кто, стремясь составить единую карту мира, открывали этому миру загадочную и неизвестную Сибирь, а потом постепенно стирали с ее карты «белые пятна». Многие из них не были уроженцами России, некоторые не сумели добраться до Иркутска, но все они оставили глубокий след в изучении и российской, и азиатской территории. Среди них и оказались двое немецких ученых и путешественников.

Фридрих Ледебур, профессор Дерптского университета, член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской Академии наук, ботаник, досконально изучивший Алтайский край и создавший уникальный справочник «Флора России».

И Александр Гумбольдт, по собственному выражению, «всю жизнь работавший во имя естественной истории». Однако в ученых кругах он был более известен как «второй Колумб». И если первый Колумб открыл Америку, то второй ее исследовал. В 1829 г. Российское правительство приглашает А. Гумбольта в нашу страну. Николай I высказал мнение, что знаменитый ученый «может споспешествовать развитию науки и принесет много пользы горному делу и ремеслам». В России немецкий ученый пробыл всего полгода. Но это – 15 000 км; это Волга, Урал, Алтай; это прием у императора в Зимнем дворце; это трехтомная книга «Центральная Азия» и, наконец, эти слова: «Я не знаю ни слова по-русски, но я стану русским, как стал испанцем; все, что я предпринимаю, я выполняю с удовольствием».

Сегодня Александр Васильевич уже точно знал, что под этими словами мог бы подписаться каждый из восемнадцати… И ни одной минуты он не сомневался в том, что Восточно-Сибирскому отделу Императорского Русского географического общества уготована долгая жизнь.

И потому, что в открытиях и исследованиях была заинтересована власть, особенно в пору закрепления за Россией огромных восточных территорий и их освоения. Известно, что ВСОИРГО открылся под прямым патронажем генерал-губернатора Восточной Сибири Н. Н. Муравьева совсем незадолго до его знаменитой Амурской экспедиции. 17 октября 1851 г. в Белом доме прошло первое заседание общества.

И потому, что исследования эти нужны были иркутским купцам и предпринимателям. И потому, что сегодняшние «очарованные странники» положительно не могли оставаться на месте. XX век уже манил хмелем открытий. Монгольские рунические знаки, старинные рукописи и загадочные рисунки пробуждали дремлющую интуицию. Болели Азией, пустыней Каракум, Тибетом и Даурией, магическими землями, куда еще не ступала нога образованного европейца.

Между тем неделя, отпущенная на экспедиционные сборы, подходила к концу. И хотя, по выражению Александра Васильевича, он все еще не мог «надышаться удивительным воздухом уже совершившихся и еще предстоящих открытий», пора было покидать Иркутск. Впереди был тяжелый и сложный путь, путь во спасение и, как это ни странно звучало, очищение. Колчак знал, что вначале Толль хотел взять с собой на о. Беннетта именно его, уже проверенного спутника, выносливого и волевого. Но оставить «Зарю» в ледяном плавании без опытного и авторитетного офицера он не решился…

Кто знает, будь рядом с Толлем Колчак, все могло бы сложиться по-другому.

* * *

28 февраля на общем собрании членов Географического общества выступил прибывший в Иркутск зоолог русской полярной экспедиции А. А. Бялыницкий-Бируля. Рассказывал он, в основном, о своем пребывании на о. Новая Сибирь, где занимался изучением полярных морских животных и птиц. В сопровождении трех якутов Бируля отправился туда по заданию барона Толля еще во время второй зимовки экспедиции на о. Котельный (29 апреля 1902 г.). Провел там он все лето вплоть до прихода «Зари». Как известно, шхуна к острову подойти не смогла, а партия Бирули, дождавшись замерзания пролива, уже в декабре была на побережье Якутии.

К сожалению, никаких новостей о судьбе пропавшего Э. В. Толля Бируля не сообщил. Не встретились они и с Александром Васильевичем. Колчак вот уже несколько дней снова мчался на почтовых тройках по Якутскому тракту, только в обратном направлении. Отправив всю команду из Иркутска 21 февраля (к ним присоединился и Матисен), сам он с матросом Железниковым выехал на следующий день «и 8 марта в 5 ч 30 мин утра прибыл в Якутск на несколько часов прежде лейтенанта Матисена и нижних чинов».[37]

Сейчас, наверное, нужно вновь будет взять географическую карту Средней Сибири и попробовать зрительно воспроизвести этот воистину стремительный бросок в центр Арктики. И главным ориентиром здесь нам будет отчет А. В. Колчака, его полярный дневник (говорят, до сих пор неопубликованный), дневник воспоминаний Никифора Бегичева. Дополнения к описанию северной природы можно найти в статьях действительного члена Русского географического общества Валерия Поволяева и на страницах книги В. В. Синюкова «Александр Васильевич Колчак – ученый и патриот».

Итак: 8 марта – все 17 членов экспедиции собрались в Якутске.

10 апреля они уже на реке Яна, в селе Казачьем. Это – граница между лесом и тундрой, линия полярного круга. Здесь еще была настоящая зима. В глубоких снежных сугробах кое-где угадывались крыши домов да казачьих изб, чуть повыше поднималась звонница местной церквушки, а бурятские юрты буквально утонули в этих сугробах.

Путь от Якутска до Казачьего, занявший чуть более месяца, уже сам по себе оказался не очень легким. Шел он по низовьям р. Алдана, по диким ущельям угрюмого Верхоянского хребта, затем – по холмам и равнинам обширного бассейна р. Яны до ее устья, где и приютилось на краю света это небольшое село.

И главным во всем этом было в «высшей степени затруднительное движение на Верхоянск и Усть-Янск по этому пути. Ввиду ночного времени и необходимости быстрых переходов при малых перевозочных средствах на станциях представляется невозможным одновременная отправка более четырех человек или 30 пудов грузов, да и то еще при условии промежутков времени между отправляемыми партиями в 2–3 дня. Одним из самых огромных препятствий является краткость времени».[38]

Но и здесь, в Казачьем, начались новые проблемы. По всей Яне случился плохой улов рыбы. Закупленные Олениным собаки за зиму так отощали, что для дальнего путешествия просто не годились. Весьма ограниченный в денежных средствах, Колчак все-таки решается нарушить финансовые установки и, чтобы откормить собак и побыстрее, закупает отборную оленину. При этом обращается за помощью к якутскому губернатору.

В Якутском национальном архиве сохранилось это письмо из Казачьего от 4 (17) апреля 1903 г. Прочитав его, можно от самого Колчака узнать о проблемах, волновавших начальника уже в самом начале его экспедиции. А также увидеть почерк будущего адмирала – мелкий, быстрый, ломаные линии и буквы, иногда почти неразборчивый:

«…Мои грузы и люди в Казачьем – задержка из-за вельбота. Оленин недавно уехал за ним. Слухи о собаках совершенно ложные – их здесь довольно. Распространение же сведений объясняется желанием поднять цену собак, которая действительно безобразна и доходит до 20 рублей вместо обычных 3–4 рублей. Здесь пользуются самым бессовестным образом затруднительным положением экспедиции ввиду отсутствия времени и берут за все цены прямо с каким-то неслыханным цинизмом.

<…> по дороге я писал Вашему Превосходительству о переводе 2000 рублей господину Верхоянскому исправнику (Б. Ф. Кочаровскому). Ознакомясь теперь с положением вещей, я прошу испросить телеграммой Академию 4000 рублей, о которой просил уже Вас и прошу теперь переслать их в Верхоянск. Чем скорее это будет сделано, тем лучше, так как выехать много денег не хватает.

Я прошу, Ваше Превосходительство, принять уверения в глубоком уважении и пожелании всего лучшего. Александр Колчак».[39]

Академия наук в то время проявляла довольно большую заботу о продвижении Спасательной экспедиции все дальше и дальше на север, направляя местной сибирской администрации «предписания об оказании помощи и содействии участникам экспедиции».

В архиве РАН хранится еще один любопытнейший документ, являющийся как бы продолжением предыдущего (письма Колчака), да и фамилии фигурантов там одни и те же. Верхоянский окружной исправник Б. Ф. Кочаровский 7 мая 1903 г. отправляет якутскому губернатору Владимиру Николаевичу Скрипицыну своеобразный отчет: «Во исполнение предписания Вашего Превосходительства от 24 февраля и 9 марта за № 1706 и 2221 имею честь донести, что командированные Академией наук лейтенанты флота Матисен и Колчак проследовали с 12 матросами и с грузом через Верхоянск к местам своего назначения в последних числах марта месяца <…> Какое требовалось содействие с моей стороны для скорейшего следования гг. Матисена и Колчака с матросами и грузом по вверенному мне округу, оно было им оказано».[40]

* * *

Однако неприятности продолжались. Сразу же по прибытии в Казачье Матисен с матросами Огриным и Червинским, выполняя поручение Академии наук, отправляются в бухту Тикси. Перевалив труднодоступный Верхоянский хребет, на шхуне они появились только 16 (28) апреля. А еще раньше из Якутска на «Зарю» выехали П. В. Оленин и Н. Бегичев. Они должны были забрать со шхуны вельбот и доставить его к мысу Святой Нос. А вскоре в Казачьем было получено известие о проблемах с доставкой вельбота (12 апреля).

И опять Александр Васильевич берет лучшую упряжку, лучшего каюра и через 3 дня (15 апреля), преодолев по льду залива Борхал и снежной тундре 400 км, оказывается в Тикси. (На современных картах залив Борхал называется губа Буор-Хая, и ширина его 150 км.)

Однако где-то в пути Александр Васильевич разминулся с Бегичевым, ибо на шхуне вельбота уже не было. Встречал его только Матисен. Колчак не спеша побродил по кораблю, постоял на капитанском мостике, заглянул в одну из лабораторий: здесь он работал, проводя свои многочисленные исследования… Следуя корабельному распорядку, установленному еще Э. В. Толлем, в 18 ч отобедали в кают-компании, вечером долго беседовали за чаем, ночевать Колчак отправился в свою каюту. Утром, переполненный воспоминаниями, он попрощался со шхуной – теперь уже навсегда, а ее капитану (а может быть, прежде всего самому себе) пообещал сделать невозможное, но пропавшего начальника экспедиции найти.

Начало мая. 17 человек и 10 нарт с продовольствием, одеждой, боеприпасами, палатками и пр. плюс вельбот и 160 собак собрались в Аджергайдахе (мыс Светой Нос), самом северном селении на материке, где в прошлом году около двух месяцев пробыл Толль. (На многих современных картах это селение звучит иначе – Аджирхайдах.)

5–22 мая. Почти 20-дневный переход на Новосибирские острова. К этому времени весна началась и на Севере. Бежали ручьи, снег и лед становились рыхлыми, нарты с вельботом начали проваливаться.

Идти приходилось только по ночам, когда подмораживало. На пути часто попадались огромные торосы, в которых путь просто прорубали топорами. Собаки более шести часов не выдерживали, они ложились на снег и отказывались идти дальше. Тогда в лямки впрягались люди, все до одного. И единственной привилегией начальника было – первому надеть лямку и последнему снять…

Миновали острова Большой и Малый Ляховские, проливы Этерикан и Санникова. Остановились на южном берегу о. Котельный в поварне Михайлова стана, построенной еще партией Воллосовича во время ожидания прихода шхуны «Заря». В нескольких километрах находилась самая южная оконечность острова – Медвежья губа. Отсюда уже предстояло плыть морем.

Тем временем за короткой полярной весной «наступило полярное лето с его постоянными туманами, дождями с мокрым снегом, с морозом и инеем по ночам, редкими ясными теплыми днями <…> Лед в море посинел, стали оседать и разваливаться торосы <…> трещины расширяться и превращаться в полыньи <…> Грязно-бурая тундра стала покрываться цветами альпийских растений, птицы уже стали выводить птенцов и собираться в стаи, готовясь к отлету на юг, а лед все еще стоял неподвижно».[41]

В ожидании, когда лед тронется, занимались доработкой вельбота (к нему приделали полозья, привинтили железные шины, т. е. поставили на полный ход), охотой, рыбалкой, и почти каждый вечер обсуждались дальнейшие действия.

Всем казалось очевидным, что если бы Толль или кто-то из его группы находился на одном из Ляховских островов, то их следы были бы обнаружены. И теперь было необходимо тщательно обследовать юго-восточную часть о. Котельный и Землю Бунге, осмотреть склады, оставленные специально для группы Толля, – нет ли там каких-либо ее признаков? Заняться этим вместе с тунгусами и якутами должен был П. И. Оленин. Кроме того, ему поручались ботанические и зоологические исследования и, главное, заготовка мяса, чтобы и псов подкормить, и обеспечить обратное возвращение на материк всей экспедиции.

Теперь уже становилось совершенно ясно, что путь в открытый океан в направлении к Северному полюсу все-таки предстоит. Причем путь не просто «отчаянных», а «самых отчаянных», тех, кому было просто необходимо пробиться, проскользнуть, «перепорхнуть» в лодке там, где не мог пройти специальный полярный барк.

Трезво оценивая свои возможности, Колчак хорошо осознавал, что предстоящее путешествие было примерно того же порядка и риска, что и поездка на о. Беннетта барона Толля. Никто не мог точно сказать, сколь долго продлится это путешествие. Никто не знал, как в случае непредвиденных ситуаций можно помочь этим отчаянным храбрецам. А главное – никто не мог знать, где их искать, если им эта помощь понадобится. Но другого выхода не было.

Александр Васильевич как-то оговорился: не часто, но бывают моменты, когда ему как бы и тепло и уютно, но стоит закрыть глаза, как он видит остров, людей, которые приходят на берег, а потом долго и напряженно вглядываются в туманную даль. Ждут помощи…

15–17 июля. Оленин с промышленниками уехали на север острова. В Михайловом стане осталась основная партия.

18 июля – шторм, лед тронулся, отошел от берега, море тяжело и грозно зашевелилось. Колчак приказал быстро грузить вельбот. Состав команды – семь человек, из них два матроса и четыре мезенских помора. Запас продуктов рассчитан на полтора месяца: три пуда сухарей, пуд овсянки, двадцать фунтов «мясного шоколада» – мясные брикеты, десять фунтов сушеной зелени. Несколько банок «сгущенного бульона» – каждая банка весом с четверть фунта и надписью «рассчитано на 200 человек». Маршрут: в открытое море на север к о. Беннетта вдоль Земли Бунге, между островами Фадеевский и Новая Сибирь.

* * *

В непредсказуемую многомильную неизвестность двинулся Колчак на поиски товарищей с полуторамесячным запасом еды и без единого запасного матроса…

19 июля (4 августа). 20 суток понадобилось для того, чтобы 4 августа 1903 г. вельбот, ведомый Колчаком, достиг Земли Беннетта, безжизненной скалистой суши, считавшейся с моря неприступной. Мыс, на который высадилась отважная семерка, Александр Васильевич назвал Преображенским, ибо через два дня, 6 августа – большой религиозный праздник, день Преображения Господня.

Сегодня, читая дневники Колчака или вместе с учеными подробно разбирая все сложности арктического быта, невозможно уйти от навязчивой мысли, что помимо точного расчета, помимо простого человеческого везения – а это на Севере такой же важный элемент, как и расчет, – было у Колчака чье-то особое покровительство: то ли воля Божья, то ли счастливая звезда дерзкого путешественника.

Вы уже давно взяли карту, нашли на ней устье р. Яны, селенье Казачье, мыс Святой Нос, острова Котельный, Фадеевский и самый северный о. Беннетта. А теперь представьте себе горстку людей без радиостанции, без вездеходов и вертолетов, без прочих технических удобств, что скрашивают жизнь современных полярников; горстку людей, намеренных со спокойной уверенностью в себе пройти на собачьих упряжках и на шлюпке 1000 км до о. Беннетта и вернуться обратно.

И отнюдь не тщеславие двигало этими людьми. Сам поход, его зыбкая цель – надежда найти и спасти четырех товарищей, сгинувших год назад в Ледовитом океане, – были естественной и необходимой составляющей их жизни. И они плыли, шли то под парусами, то работали веслами; то впрягались в лямки, перетаскивая 36-пудовую шлюпку через ледяные нагромождения, задыхаясь от непомерных усилий; не раз принимали вынужденное купание, то и дело проваливаясь в мокрый снег; теряя сознание от усталости и болезни, пробивались навстречу своей цели – помочь Толлю.

От мыса Медвежьего (юго-восточная оконечность о. Котельный) путники двинулись на восток. Они шли вдоль берега на вельботе – чаще на веслах, реже под парусами. Старательно выбирая места помельче; лавируя между льдинами, часто просто отпихивая их баграми; почтительно огибая тяжелые с блестящими макушками айсберги, иногда рубили лед и часто приближались к берегу. Жадно вглядывались в прибрежную полосу, надеясь увидеть какой-либо предмет, может, всего лишь дымок, указывающий на пребывание здесь группы Толля.

Вспоминалось, как два года назад они точно так же всматривались долго и внимательно в морскую даль, надеясь где-то там увидеть Землю Санникова. Сегодня они ищут человека, который заставил их поверить в существование этой Земли… Но где же он сам? Неужели погиб? Нет, нет – этого не может быть! Они обязательно должны найти хотя бы одну зацепку, хотя бы малый след Толля и его спутников! Но ни зацепок, ни следов не было, и Колчак упрямо продолжал поиски.

Почти всю неделю, день за днем, шел снег, очень похожий на слепой дождь. «Он идет густыми хлопьями, не переставая, заливая вельбот мягким влажным покровом, который, тая в течение дня, вымачивал людей хуже дождя, заставляя чувствовать холод намного сильнее, чем в зимний морозный день» (из отчета Колчака).

Когда становилось совсем невмоготу, высаживались на берег, чтобы отдохнуть и согреться. Но здесь наступало не меньшее мучение: нужно было вытаскивать вельбот на прибрежные отмели, а после отдыха обратно выталкивать его на глубину – «опять ноги увязают в иле, ледяная вода доходит до пояса <…> горький пот способен, как кислота, выесть глаза».

Китобойный вельбот их был громоздким, тяжелым – почти сорок пудов чистого веса – это без груза, без съестных припасов; на малой глубине он часто садился на мель, и его приходилось тащить за собой.

На берегу собирали плавник, разжигали костер, и наступал «час отдыха»: с горячей едой, непременным чаем, с подвешенной над огнем одеждой и задушевными разговорами о доме, о погоде, о бароне Толле.

* * *

Колчак же чаще всего занимался своим дневником. В непромокаемой сумке, сшитой из специально обработанной кожи, которую он почти всегда держал при себе, имелось несколько тетрадей. Кроме того, в кармане брезентового плаща лежал блокнот, куда Колчак иногда что-то быстро записывал «на память». А потом, на первой же стоянке, вносил эту запись в дневник уже с подробными деталями и собственным взглядом.

То есть, занимаясь главным делом – поисками пропавшей экспедиции, Александр Васильевич постоянно осуществлял и научную работу: вел гидрологические и метеорологические наблюдения, фиксировал состояние льда в море, наблюдал за земным магнетизмом. Не мог он просто так пройти мимо любого интересного явления: будь то медвежья охота, игры гигантских белух или случайно услышанный рассказ о полярной сове. Он вообще очень редко вступал в разговоры, обычно молчал и спокойно поглядывал по сторонам, стараясь, чтобы ничто, ни одна деталь, ни одна мелочь не осталась незамеченной.

Колчак внимательно присматривался ко всякому полярному зверю, изучал его повадки. И он видел, что человек почти всегда бывает жесток с ним, любой спор решает в свою пользу нажатием пальца на курок, не задумываясь, как туго приходится «нашим братьям меньшим», особенно в лютую стужу. А он стал это остро чувствовать, прежде всего, когда общался с ездовыми собаками, когда их лапы примерзали ко льду, а из ноздрей с дыханием брызгала кровь лопнувших легких. Он не давал стрелять в заболевших собак. Погонщики-якуты смотрели на Колчака с явным недоумением: заболевших собак всегда убивали. Это проще и дешевле, чем их лечить, выхаживать…Но Александр Васильевич и лечил их, и выхаживал, и случалось, что заболевшие собаки выздоравливали.

И выше подобной ситуации для него могла быть только опасность человеческой жизни. Так случилось совсем недавно, когда на о. Котельный Колчаку пришлось дать команду освободиться от лишних собак. Оставшаяся партия на острове не смогла бы их всех прокормить в ожидании обратного зимнего пути.

Изменилось у Колчака и отношение к арктической живности. Это раньше он рассматривал ее только через прицел винчестера, теперь же стрелял только в необходимых ситуациях: или самозащита или кончилась еда. И не только потому, что было жалко. Он часто вспоминал своего товарища по экспедиции зоолога Бирулю, когда тот требовал уважительного, на «Вы», отношения к зверю. И он сам теперь понимал, что северного зверя выбить очень легко (да еще и ледяная Арктика поможет), но вот ведь незадача – другой-то не разведется…

Иногда открывались совсем необычные обстоятельства. Несмотря на суровые условия, природа здешняя, оказывается, такая нежная, такая хрупкая, что и дышать-то на нее боязно. Наступишь неаккуратно на ягель (тундровый мох), вдавишь его в лунку, сплющишь живую ткань – и будет твой след мертвым почти десять лет. А след от костра еще больше – целых восемнадцать лет. «Не дай Бог, навалится народец на Арктику числом поболее – ничего тут не останется, только лед да голые холмы».

26 июля – пристали к о. Фадеевский. На берегу встретились с партией Толстова, матроса со шхуны «Заря». Толстов выехал из Казачьего еще в марте вместе с М. И. Бруснёвым. У Михайлова стана они расстались. Бруснёв с несколькими промышленниками-якутами по льду отправился на о. Новая Сибирь, а партия Толстова поехала осматривать о. Котельный. В начале лета Толстов перекочевал на о. Фадеевский и летовал здесь с четырьмя промышленниками в надежде разыскать Толля и его спутников. Но ни на северных берегах Фадеевского и Котельного, ни на Земле Бунге следов пребывания Толля не обнаружено.

И группа Колчака сколько ни приставала к берегу, сколько ни всматривалась в ледовые нагромождения – ничего… Экспедиция Толля точно сквозь землю или сквозь воду – что еще хуже – провалилась: ни следочка, ни малейшей зацепки, будто и не существовало на свете барона Толля с его давним другом астрономом Зеебергом; будто и не было двух каюров, ушедших с учеными на поиски Земли Санникова…

Все это Колчака страшно мучило, боль варилась в нем, будто в закрытом котле, мешала порой дышать, двигаться, даже думать. Но он не привык выплескивать на других ни боль, ни сомнения. Спокойный, неразговорчивый, уверенный в себе и внешне невозмутимый, он продолжал поиски барона Толля.

27–29 июля. Отряд Колчака отправляется дальше, к восточной оконечности о. Фадеевский – мысу Благовещенский, а оттуда через пролив того же названия – к о. Новая Сибирь. Здесь в зависимости от успехов партии Бруснёва будет ясен дальнейший путь действия.

Переход через Благовещенский пролив запомнился Александру Васильевичу «самый тяжелой серьезной работой на этом 25-верстном пространстве <…> осложненной туманами и снегом».

В прошлой навигации 1902 г., когда «Заря» шла на помощь барону Толлю, преодолеть этот пролив не удалось. Идти вдоль его берегов нельзя – там сплошные широкие отмели. Невелика ширина и самого фарватера: одна-две мили, не больше. Но главное – это форма самого пролива, напоминающая воронку. Вот в этой-то воронке под воздействием ветров, а также приливов и отливов, и появляются стремительные течения, которые, постоянно меняя направление, увлекают за собой массы разбитого льда. Чаще всего это бывает очень опасным. На этот раз трое суток горстка людей боролась с водной стихией, «то вытаскивали вельбот на стоячие льдины, чтобы избежать напора и не быть увлеченными стремительно несущимися массами льда, то снова спуская его на воду». Опасную ситуацию усиливал штормовой встречный ветер. Высокие волны поднимали, потом снова бросали вельбот вниз, окатывая гребцов холодной водой. Когда ветер утих, вельбот находился почти у самого берега о. Новая Сибирь.

30 июля – на мысу Высокий, самом северном мысу о. Новая Сибирь, Александр Васильевич Колчак встретился с М. И. Бруснёвым. Он был один, четверо его промышленников охотились в глубине острова. Прибыв на Новую Сибирь еще в марте, Бруснёв почти сразу же обнаружил здесь, на мысу Высоком, следы лагеря Толля – остатки костра, порожнюю посуду и деревянный столб с прикрепленной к нему пустой банкой с надписью: «Для писем». Письмо было всего одно с датой 11 июля 1902 г., оставленное перед отправлением на о. Беннетта.

«Склад (депо) находится в 30 км к югу-востоку отсюда, около 4 км, дальше – амбар. В последнем уложены коллекции (4 ящика), ящик с фотографическими пластинками, 1 ящик с барографом и тренога; кроме того, две медвежьи шкуры. Коллекции намокли; если они здесь останутся, то будут потеряны. Мы пришли сюда 4 июля вечером. Отправляемся дальше 12 июля, днем. Все благополучно. Толль.

11 июля 1902 г. Мыс Высокий (Новая Сибирь).

75°34?39? с.ш.».

Бруснёв с каюрами попытались переправиться по льду к о. Беннетта, но милях в 15 (примерно 30 км) от Новой Сибири им преградила путь громада непроходимых торосов и широкая полынья.

Теперь то, что не удалось сделать Бруснёву, сделать предстояло партии Колчака. Отдохнув на острове всего один день, 31 июля вельбот вышел в море. Вернувшиеся промышленники долго отказывались верить, что здесь был Колчак и пошел дальше. Им, опытным мореходам, казалось просто невозможным путешествие в лодке по Ледовитому океану!» (Бруснёв).

* * *

31 июля – 4 августа. На север пошли за «казенный счет», т. е. с юга подул попутный ветер. Подняли парус, и вельбот свободно плыл сам по себе, как на хорошем машинном ходу. Лавируя между крупными льдинами, он всей тяжестью наваливался на мелкие, со свинцовым шорохом разгребал шугу. На открытых местах, там, где не было ни шуги, ни льда, вода гулко шлепала в днище лодки, шипела. Когда же в нее попадал луч солнца, становилась видна глубина – зеленая, страшноватая…

Команда отдыхала. Все прошедшие двенадцать дней (с 18 по 30 июля) до этого благословенного ветра им пришлось идти на веслах, выкладываясь так, что воздух пред глазами становился кровянисто-красным, из-под ногтей сочилась кровь, а на веслах оставались лохмотья кожи.

Но выхода у Колчака не было: сквозь льды и торосы он мог пройти только на таком малом суденышке, способном двигаться и на веслах и под парусом, которое можно и волоком перетаскивать через песчаные косы, и толкать перед собой, словно телегу, и двигать, будто шкаф, боком. Никакое другое судно для такого плавания не годилось: крупное застрянет, сделается неуправляемым, маленькое будет незамедлительно раздавлено льдинами.

Вельбот шел на север, к о. Беннетта. В его квадратный крепкий парус по-прежнему дул южный ветер. Он то ослабевал, то, переведя дыхание и набравшись сил, крепчал, но главное, не менял направления, тянул строго на север. Колчак видел, как за несколько дней люди пришли в себя: в глазах появился живой блеск, переставшие разгибаться от непосильных нагрузок руки отмякли, лица украсились слабыми улыбками, в разговорах появились шутки и обычное подтрунивание.

Александр Васильевич в разговорах, как всегда, принимал участие редко. Чаще всего он выполнял обязанности рулевого и внимательно вглядывался в холодную зеленоватую глубину. Отвлечешься – и проглянет вдруг из этой бутылочной воды бок какой-либо подводной скалы или просто неведомо куда плывущей льдины; а можно наскочить на лед («приглубый»), который за столетия превратился в камень. В любом случае – все это верная смерть. Колчак прекрасно понимал – если с ним что-то случится, все будут обречены – помощи им ждать неоткуда.

Иногда солнечные лучи становились воистину лечебными. Это случалось, когда около вельбота вырастала тянущаяся к небу зеленоватая ледяная стена, сколотая по всей высоте. В срезы попадали лучи солнца, внутри ледяных скол что-то оживало, вспыхивало чем-то дорогим, шевелилось, зачаровывало зрение. Это было настолько красиво, что невольно перехватывало дыхание, и приходилось ладонью прикрывать глаза – можно было их обжечь.

Колчак видел, как моряки «осторожно замирали, моргали глазами, стараясь сбить с коротких ресничек внезапно выступившие слезы, и произносили восхищенно: О-о-о-о!». Александру Васильевичу же иногда в такие минуты вспоминался февраль, солнечный Иркутск и зимняя переправа через Ангару, белоснежную, сверкающую, «украшенную» ледяными торосами, своеобразными миниатюрными арктическими айсбергами. И как тогда в Иркутске, его охватывало какое-то особое состояние. Чувствовалось, что «усталость, делающая все тело чужим, вялым, неповоротливым, отступает, стараясь спрятаться где-то в глубине мышц, в костях, движение становится легким».

И в очередной раз этот с виду всегда немного угрюмый, поглощенный, казалось, только собственными переживаниями и мыслями человек щедро открывал свою душу навстречу этой северной красоте, удивляясь, «как же способна малая толика радости, каких-то два жалких лучика света преобразить мир! Только что он был угрюмый, давящий, готовый распластать все живое – неважно, кто окажется под прессом – зверь или человек; и вдруг все это слетело, будто ненужное одеяние».

* * *

Опытные полярники уверяют: ничто так ошеломляюще не действует на человека, как Север, – никакая другая сторона света, никакая иная земля. Будто есть в атмосфере Севера какие-то особые волны, особой силы токи, что заставляют громко биться сердце, сжимают горло, в легких прожигают целые дыры, а в душе рождают боль, тоску и порою совсем непонятный восторг…

Так и Александр Васильевич, не очень талантливый стилист, в своих дневниках и отчетах, описывая северную природу, показывает настоящее литературное мастерство. Примеров можно найти много. Вот этот отрывок из первых дней путешествия к о. Беннетта (к сожалению, в не совсем точном изложении): «Облака попрозрачнели, сквозь них на скудную здешнюю землю проливался серый свет, но и его было достаточно, чтобы природа преобразилась, обрела звучные краски.

Сколы, казалось, были не черными, а имели синеватый и легкий малиновый, сказочный оттенок; камни на угольно-темном дне – бутылочно-зелеными, с рыжим металлическим крапом; опасные черноты на льду также обрели синеву».

Плыть до о. Беннетта оставалось совсем немного, когда попутный ветер вдруг увял так же неожиданно, как и появился. Туго надутый парус угас, под днищем перестала хлюпать вода, и сделалось тихо. Все понимали, что останавливаться нельзя, нужно браться за весла, а это опять гудящие руки, измотанное тело. Но «капитан» пока не давал команды. Он внимательно разглядывал карту, штурманский прибор, затем достал блокнот и что-то стал писать в нем. Все ждали.

Расчеты Колчака показывали не очень приятную картину: если идти по-прежнему под парусом, то до острова можно добраться примерно за двое суток; если на веслах – в три раза дольше…

Был еще один выход: попробовать «покататься за казенный счет». Еще когда шли морем Лаптева, то иногда вместо того, чтобы приставать к берегу и перетаскивать вельбот по отмели, предпочитали натаскать плавник на какую-нибудь льдину, разложить на ней костер и отдыхать.

Первым подходящую льдину увидел Никифор Бегичев. Ее чистый зеленоватый скол чем-то напоминал крейсер, да и шла она со скоростью едва ли не в два раза больше, чем вельбот. Команды капитана выполнялись охотно и споро – и вот уже на льдину втянут вельбот, готовится ужин и закипает чай, поставлена палатка, на полную мощность раскочегарена норвежская керосинка – тепло, уютно…

«Светило солнце, шипело, плескалось соленой водой море, бросало в людей тонкие, звенящие, будто стекла, льдинки, заигрывало, веселило душу, и люди отзывались на это веселым своим весельем».

Это были самые безмятежные часы, проведенные спасательной группой Колчака за всю экспедицию. Они сидели на льдине, как на «некоем пароме, посматривали вниз – море неожиданно обрело звучный, южный цвет, оно было голубым», – пили из алюминиевых и оловянных кружек «монопольку» [водку. – Авт. ], шумели, смеялись, шутили и шли точно на север. «Льдина, словно кем-то управляемая, никуда не сворачивала, быстрым своим ходом вызывала восхищение и одновременно опасение – а вдруг этой льдиной командует-то нечистая сила?» Казалось, здесь, на Севере, вдали от нормальной жизни, возможно и это.

Ночью море заволновалось. Проснувшийся боцман с ужасом увидел, как по серому, слабо освещенному белесым ночным солнцем морю неслись водяные валы. Под ударом одного из них льдина раскололась, и большая часть ее отошла от маленькой площадки, на которой стояла палатка. Вельбот, наклонившись, тихо съезжал в пролом. Боцман закричал громко, хрипло, трескуче. Крик его был наполнен ужасом, осознанием того, что они останутся без суденышка на этом ледяном огрызке и обязательно погибнут.

Через несколько мгновений уже семь пар рук держали вельбот, а льдина продолжала уходить от их осколка, черная гибельная трещина увеличивалась, вельбот носом сваливался, уползал в эту трещину. «Люди кряхтели, надламывались в хребтах, впивались ногтями в обмерзлое дерево, в железо, держали бот. И удержали… Посудина перестала сползать в воду, а громадная льдина, гладкая, как стол, испятнанная следами людей – они вчера ходили по ней, как по земле, радовались, гомонили, сбивались в кучки – ускорила свое движение, ровно и ходко пошла на север».

Колчак, как всегда, в случившемся обвинил прежде всего самого себя: не заметил трещину. Крохотная, не толще волоска, совершенно неприметная, невооруженным глазом не углядеть… И хорошо понимал Александр Васильевич, что углядеть-то надо было обязательно: от всех этих микроскопических мелочей, от пустяков зависит жизнь человека. А в данном случае – шесть жизней, да, возможно, четыре жизни все еще дожидаются его помощи.

* * *

Остров Беннетта увидели утром. Из серой, вязкой, туманной мглы очень медленно стал вырисовываться черный каменный клык, приподнявшийся над водой. До самого же острова добрались нескоро, ближе к вечеру. Долгий – почти два месяца длиною – северный день уже начал сдавать свои позиции: небо в ночные часы становилось хмурым, пропитывалось дымной серостью; предметы расплывались, и человеку невольно казалось, что он слеп, как курица. В этом расплывающемся дрожащем сумраке и причалили к высоко поднимающимся в небо черным скалам, исчерканным снежными бороздами. Снег, набившийся в каменные морщины, здесь никогда не таял, он был вечным.

Около берега плавало множество больших льдин. А на острове была масса птиц: они сидели на камнях, в морщинистых выбоинах горной гряды, на промерзлых пятнах земли. Кое-где на льдинах чернели тюлени.

Для ночлега отыскали узкое песчаное прибрежье почти под самыми скалами, у основания которых через необыкновенно прозрачную воду виднелось такое же чистое дно, усеянное обломками скал и валунами. Это и был мыс Преображения, дата – 4 августа 1903 г.

На усталых, красных от ветра лицах гребцов засветились улыбки, в голосах появились свежие, звонкие нотки – все были несказанно рады, что добрались до острова. Земля – все-таки не вода, даже если она и необитаема. Человек все равно на ней чувствует себя увереннее, чем на воде.

Суденышко вытащили на отмель, разбили палатку, накрыли стол «пальчики оближешь». От горячей еды, от теплого духа, что распространяла норвежская керосинка, от света фонаря исходило что-то домашнее, невольно защемившее горло… Команда прятала глаза и молчала. Колчак все прекрасно понял: в том молчании звучал один и тот же вопрос: удастся ли им, наконец-то, здесь на о. Беннетта найти следы Толля?

На это Александр Васильевич не брался ответить. Возвращаться в Петербург с пустыми руками он не мог, не имел права – ему надо было во что бы то ни стало понять, что приключилось с Толлем, и об этом доложить Академии. Не мог же человек исчезнуть совершенно бесследно. Тем более что Толль был не один, а со спутниками. И с грузом. И тем не менее – как растворился. Колчак долго стоял у кромки воды, вглядывался в серое ночное пространство, слушал плеск волн, крики птиц и думал о Толле. Где сейчас этот человек? Что с ним?

* * *

Яркое солнце и птичьи крики рано разбудили моряков. Наскоро позавтракав, они сразу же отправились к мысу Эммы, как и было договорено с Толлем еще прошлым летом (западное побережье острова).

Типичная для северных экспедиций метка – весло, прочно пристроенное между несколькими камнями, точно указывало место «почтового ящика» барона Толля. Им оказалась небольшая песцовая норка и бутылка с горлышком, залитым парафином, Когда бумага была извлечена из бутылки, Колчак, еще не разворачивая ее, понял: это Толль. Барон и дневники, и все свои записи делал на немецком языке. Боясь сделать ошибки и попасть в смешное положение, русским старался не пользоваться.

Записок было три. Часть текста поплыла, сделалась невнятной, часть сохранилась очень хорошо: буква льнула к букве – текст был свежим, будто написали только вчера.

В первой записке сообщалось: «21 июля благополучно доплыли на байдарках. Отправился сегодня по восточному берегу к северу. Одна партия из нас постарается к 7 августа быть на этом месте. 25 июля 1902 г.

о. Беннетта, мыс Эмма. Барон Толль».

На втором листе с надписью «Для ищущих нас» и датированном 26 августа и 14 сентября 1902 г. был нарисован план острова с указанием места стоянки партии и предполагаемого места постройки дома [жилища для зимовки. – Авт.].

В третьей – был схематический набросок острова и сообщение: «23 октября 1902 г., четверг. Нам оказалось более удобным выстроить дом на месте, указанном здесь на этом листе. Там находятся документы. Зееберг».

Поисковой группе пришлось возвращаться обратно, чтобы уже оттуда отправиться на восточную окраину острова, к месту, указанному в записке Зееберга. А чтобы попасть туда, надо пройти два ледника – большой и малый. Колчак взял с собой двух человек – Бегичева и помора И. Д. Инькова. Остальным велел устраивать лагерь.

Двигаться через скалы без веревок и крючьев было опасно. Кромкой моря, по валунам, тоже не пробраться – слишком много обледенелых камней, на которых легко сломать руку или ногу. Поэтому решили идти третьим путем – по припойному льду. Припой же был довольно прочный, хоть и ноздреватый, и кое-где чернел «тониной» (истончился до того, что сделался будто стекло, и видно было сквозь него глубокое черное дно). По льду двигались цепочкой: впереди Бегичев, за ним Колчак, замыкающим шел Иньков. Через большой ледник прошли без всяких приключений. Переход через малый едва не закончился трагедией.

Вроде бы и шли осторожно, сдерживая дыхание, слушая хруст льда под ногами: вдруг гнилье попадется или солевой пузырь, который даже в двадцатиградусный мороз не замерзает и может запросто провалиться под ногой.

В нескольких местах в припое видели открытые полыньи. Вода в них шипела, пузырилась, будто кто-то выдавливал ее изнутри. Их тоже обходили стороной, а через трещины перепрыгивали. То есть старались держать в поле зрения пространство и слева и справа, видеть то, что находилось под ногами, и то, что делается над головой. И хотя на Севере человек всегда насторожен, не расслабляется даже во сне, эта всегдашняя готовность к беде не каждый раз помогает.

В воду Колчак провалился совершенно неожиданно. Идущий впереди боцман спокойно перепрыгнул через очередную трещину. Александр Васильевич сделал прыжок, еще прыжок, потом вдруг треск льда – лед просел и побежал во все стороны черными быстрыми стрелами. Не белыми, как бывает у обычного льда, а именно черными, да еще без всякого хрустального звона. Только гнилой хруст, вызывающий противную пустоту в желудке и тоску в душе…

И опять, как в случае с льдиной, первым беду увидел Бегичев. Он стремительно оглянулся на хруст, закричал: «Ложись, мужики!» и тут же повалился на живот. Александр Васильевич тоже упал, но было уже поздно: под ногами у него образовалась пустота, и тело Колчака пошло в воду. Все произошло быстро, очень быстро, буквально в считаные секунды, но и этих восьми—десяти секунд было достаточно, чтобы оказаться в небытии.

Изогнувшись как-то по-рыбьи, ухватив Колчака за воротник брезентового плаща, боцман стал его подтягивать на себя. На помощь Бегичеву бросился помор, и вдвоем они быстро вытащили Колчака из воды. Боцман кричал, умолял лейтенанта помочь им, но Александр Васильевич ничего не слышал. Мышцы у него уже одеревенели, пальцы не слушались, сквозь стиснутые зубы выходил лишь свистящий выдох – холод выталкивал из тела остатки жизни. Вода имела очень низкую температуру, она стреляла паром, обжигала холодом. От температурного шока Колчак потерял сознание и упал в воду вторично. Утонуть не дал воздух под курткой. Его снова вытащили буквально за волосы.

Развести костер на берегу, чтобы отдохнуть и обсохнуть, было не из чего: поблизости найти плавника не удалось. Сухое белье, в которое Бегичев переодевает Колчака (отдает ему свое), да раскуренная трубка возвращают ему сознание, но он еще так слаб, что совсем не возражает против командных действий боцмана, единственно – не разрешает ему одному продолжать путь к зимовью Толля.

Колчак привык доверять своему боцману еще на шхуне «Заря». Пытливый, настойчивый, энергичный, он умел издали чувствовать беду и часто вел себя, как охотник на опасном промысле. Вот и сейчас Бегичев решил больше не рисковать и дальше идти по берегу, а не по льду, хотя это было намного труднее. Причем специально выбирал путь с крутыми подъемами и спусками, чтобы Александр Васильевич скорее согрелся.

* * *

До зимовья Толля дошли без единой остановки. Надежду вселяли найденные утром записки. Из их текста напрашивался вывод, что группа Толля готовилась к зимовке на острове, если не произойдет встреча с «Зарей». Но чем ближе подходили к зимовью, тем становилось все тревожнее: вокруг не было заметно ничего, что говорило бы о присутствии человека. Маленькая избушка, сложенная из камней и бревен плавника, стояла полузанесенная плотным слоем снега со сбитой трубой. Каменная россыпь около зимовья была не тронута, на лежащей вокруг снежной целине не было никаких следов. Холодом и бедой веяло от поварни Толля. В ней явно не зимовали.

А когда, приподняв дверь и отодвинув ее в сторону, вошли в избушку, Колчак сразу понял, что Толля им здесь не найти. И не только потому, что груда забившегося по углам и заледеневшего снега в темноте вначале были приняты им за замерзших людей. Просто все, что было обнаружено потом в этой избушке, только подтверждало это предчувствие.

На нарах валялась летняя обувь барона Толля и Зееберга, обрывки платья, берданка без затвора, медвежья шкура, ремень от геологического молотка. На полке были найдены анемометр, жестянка с патронами к охотничьему ружью. В центре зимовья под грудой обледенелых и занесенных снегом камней нашли оставленные инструменты, различные предметы – те, что, по мнению Толля, представляли интерес для геологии, геодезии и даже истории, и ящик с документами. Среди них было письмо Толля на имя президента Академии наук, написанное на двух языках: русском и немецком.

В темных сумерках избушки стало тихо, только был слышен хриплый голос Колчака, читавшего послание Толля, да у кого-то невольно поднималось одно плечо, потом другое.

Это письмо было своеобразным дневником барона, где он описывал свое пребывание на острове, сообщал краткие сведения о результатах своих исследований. Заканчивалось письмо словами: «Отправляемся сегодня на юг. Провизии имеем на 14–20 дней. Все здоровы».

И дата: 26 октября 1902 г.

Принятое решение идти на юг, когда уже наступила полярная ночь, когда температура понижается до –40 °C, а море покрыто льдом, по которому почти невозможно двигаться ни пешком, ни на лодках, ни на собаках, – это было рискованное и опасное решение. И судя по тому, что на пути к о. Беннетта экспедиция Колчака тщательно обследовала все Новосибирские острова и нигде не обнаружила следов барона Толля, пробиться ему на материк не удалось. А это значит – он погиб где-то в пути? И с ним трое его спутников? Но где именно? И, действительно, они погибли все? Ведь Арктика так огромна, здешние льды одним глазом не окинешь – это просто невозможно. Кто знает, вдруг ходит Колчак совсем рядом и не может найти то, что ищет, – такое на туманном севере встречается сплошь да рядом…Но ведь тогда надо разрабатывать новый маршрут. Какой, куда? Кто ему подскажет сегодня, сейчас?

Это уже потом, на материке, ожидая окончания экспедиции и составляя подробный отчет о ее результатах, Александр Васильевич будет тщательно анализировать причины, заставившие Э. В. Толля покинуть о. Беннетта и уйти в ночь и ледяное крошево.

А сейчас Колчак молчал, рот его горько сжался, и он еще и еще всматривался в найденные документы, вчитываясь в каждое слово письма президенту, пытался между строк найти ответ: что же случилось десять месяцев тому назад здесь, в этой избушке?.. А глубоко внутри сидела глухая ноющая боль и мешала дышать.

Основные районы обследования во время первой и второй полярных экспедиций А. В. Колчака (Плотников И. Ф. Александр Васильевич Колчак. Исследователь, адмирал, Верховный правитель России. М., 2003)

* * *

4–7 августа. На острове группа провела 3 дня. Колчак побывал во всех его концах, но слабая надежда на то, что кто-то вдруг из четверки Толля остался жив и находится на острове, отпала. Вывод был очевиден: первопроходцы погибли… Для дальнейших поисков и более тщательного обследования о. Беннетта не было времени. Приближалась осень, в море уже появилось много льда, надо было спешить, чтобы не разделить участь Толля.

На карте о. Беннетта обозначен как прямоугольный треугольник, катеты которого вытянуты по широте и долготе. Желая навсегда в истории изучения Арктики увековечить имена близких ему людей, северо-восточной оконечности острова Колчак дал имя полуострова Эммелины Толль (жены барона); юго-восточной – академика Чернышёва с мысом Софии (своей невесты). Самую высокую гору на острове еще Толль назвал именем Де-Лонга. Другую вершину, более отлогую, Колчак назвал именем Толля. Двум ледникам на вершинах этих гор дал название ледников Зееберга.

На месте своей стоянки спутники Колчака сложили базальтовый столб и прикрепили доску с вырезанной на ней надписью о своем пребывании на острове и с фамилиями четырех погибших полярных путешественников: начальника экспедиции Э. В. Толля, астронома Ф. Зееберга и двух каюров – Н. Протодьяконова и В. Горохова.

Полярники, побывавшие здесь через 53 года (1956 г.), сложили из скальных обломков памятную доску с именем Колчака.[42] Во многих исследовательских трудах есть фотографии деревянного креста, установленного на о. Беннетта на символической могиле-памятнике начальнику Русской полярной экспедиции Э. В. Толлю и его сподвижникам Ф. Зеебергу, В. Горохову и Н. Протодьяконову.

И сегодня биографам А. В. Колчака приходят в голову странные мысли, даже мечты. Возможно, придет время, и поставят Колчаку будущие полярники настоящий гранитный памятник как известному полярному исследователю и путешественнику. (Ведь стоит же такой памятник Челюскину на мысе его имени!) Но если его увидит хоть один из тысячи людей, живущих на планете, и всего один раз в жизни – все равно будут знать, что такой памятник есть, что можно увидеть его фотографию, что подвиги во имя человека и подлинное величие духа не забываются.

А Колчак не должен выглядеть величавым и гордым покорителем Арктики. Он грустит, он немного сутулится, чуть склонил голову, смотрит как-то исподлобья в сторону океана: Александр Васильевич пришел спасать людей, а спасать уже некого…

20 августа (9 сентября). Вельбот покинул о. Беннетта. Колчак решил это сделать при первом же попутном ветре. Конец августа и начало сентября в этих местах – предельный срок для обратного шлюпочного перехода.

Обратный путь был не менее тяжелым и рискованным – и пурга со снегом и дождем, и сильное волнение на море с крупной волной и массой льда. Но что самое интересное – по времени этот путь почти полностью дублировал путь на о. Беннетта: т. е. те же 18–20 суток. В течение этого времени:

9–10 августа. Путешественники побывали в гостях у М. И. Бруснёва. Только на о. Новая Сибирь Колчак теперь вышел у мыса Вознесения (восточнее мыса Высокий) – наличие на море тумана и множества плавающего льда сделали опасным вход в Благовещенский пролив. Узнав у Колчака точную дату ухода Э. В. Толля с острова Беннетта (начало ноября), Бруснёв решил специально задержаться, чтобы понаблюдать за морем в эти октябрьские дни.

11–13 августа. Перешли на стан А. А. Бирули и полностью отдыхали три дня.

15–16 августа. Еще два дня – переход через Благовещенский пролив. На мысе Песцовый о. Фадеевский встретились с Толстовым и, переночевав, утром всей группой на вельботе двинулись вдоль Фадеевского острова на юг.

18–26 августа. Несколько дней путешествия по Сибирскому морю (сейчас – море Лаптевых) вдоль побережья Новосибирских островов.

27 августа – на о. Котельный у Михайлова стана А. В. Колчака со всей его командой уже встречал Оленин. Потом подъехал старик Джергели, изъездивший за лето все северное побережье о. Котельный в поисках следов своего друга, а вскоре вернулись и промышленники (промысловики), летовавшие на западном берегу острова. Обе партии – и Оленина и промысловиков – с поставленной перед ними задачей справились вполне успешно: все собаки были здоровы и готовы к зимнему путешествию на материк.

* * *

Все уже знали, что барон Толль со спутниками покинул о. Беннетта осенью прошлого года, и каждый, наверное, имел свое мнение по этому поводу.

Многие не понимали, почему каюры Горохов и Протодьяконов, уж наверняка испытавшие на себе «арктические погодные сюрпризы и коварный нрав Ледовитого океана», сразу же не занялись укреплением ветхой поварни, обнаруженной на о. Беннетта. Даже близко не было обнаружено признаков какого-либо строительства. Что, значит, идея зимовки была исключена вообще? И почему? Охота на птиц, белых медведей, северных оленей, стада которых заходят на остров, уж четырех-то человек могла обеспечить продуктами в течение зимних месяцев…

В то, что Толль погиб, не хотелось верить. Это было бы слишком большой потерей для Русской полярной экспедиции… Да и Земля Санникова еще была не найдена.

* * *

Сентябрь и октябрь прошли в охоте: стада оленей устремились к южной оконечности острова, чтобы с замерзанием пролива перейти на материк (осенний ход оленя).

Колчак редко принимал участие в охоте. Больше всего времени он проводил за составлением отчета о своей вспомогательной экспедиции, изучая документы барона Толля, оставленные им результаты исследований Земли Беннетта. Вероятно, именно тогда он начал писать и свою «полярную записку» о подготовке и ходе Русской полярной экспедиции, которая уже многократно цитировалась выше.

Возможно, что тогда же в нем рождался план его знаменитой будущей книги «Лед Карского и Сибирского морей», основанной целиком на личных наблюдениях и опытах. Эту нудную и кропотливую работу – гидро- и океанографические исследования – Колчак не прерывал ни на один день за все три экспедиционных года: фиксировал состояние льда и воды в море; измерял глубины, особенно тщательно во время подходов к берегу; наблюдал за земным магнетизмом. Все это надо было знать для развития нового, лишь недавно появившегося в России ледокольного флота, корабли которого способны давить мощную оболочку, сковывающую море зимой.

На исходе ноября, когда дикие олени уже исчезли и наступила полярная ночь, стали готовиться к отъезду. К этому времени вернулась команда Бруснёва. Его отряд обошел все острова Новосибирской группы. Следов Толля не обнаружилось нигде. М. И. Бруснёв писал: «…плавание по нему [морю. – Авт. ] в октябре и ноябре невозможно. В густом тумане, который всегда стоит над полыньей, решительно ничего не видно. Там, где к полынье можно подойти по толстому береговому льду, видно, что вода покрыта сверху массой ледяных кристаллов, “салом”, так что представляет из себя полужидкую массу, по которой не пройдет даже самая легкая байдарка». Он же сделал вывод: скорее всего, барон Толль и его спутники погибли именно при переходе с о. Беннетта на о. Новая Сибирь…

16 ноября. Экспедиция тронулась в путь. Несмотря на сильные морозы под –45 °C, все обошлось без особых приключений.

24 (27) ноября. Первая партия экспедиции, в состав которой входили Толстов и Бегичев, достигла Чай-поварни, зимовья, расположенного восточнее мыса Святой Нос, т. е. уже на материке.

26 (29) ноября. Вся экспедиция собралась в Аджергайдахе.

7 декабря. Колчак вместе с Бегичевым прибыли в Казачье. Через несколько дней сюда же приехал П. И. Оленин с каюрами, а за ними – группа М. И. Бруснёва. Итак, экспедиция достигла цели и благополучно вернулась, не потеряв ни одного человека, но, увы, без барона Толля. Вины спасателей здесь не было: Толлю и его спутникам помочь уже было нельзя…

* * *

Казачий – этот маленький тихий поселок, где люди хорошо знают друг друга, знают, кто чем живет, и даже кто сегодня что на обед готовит, опять был занесен снегом. Только дымки, вьющиеся из труб избушек, да снопы искр, вылетающие из юрт, где топились чувалы (камины), напоминали, что здесь живет человек. Экспедиция разместилась на постоялом дворе. Колчак получил в свое распоряжение крохотную комнатку с окошком величиной не больше обычной книги и замерзшим настолько, что под слоем льда и снежной махры не видно было ничего: ни стекла, ни улицы.

Здесь, в этом тесном «гостиничном номере», и произошла встреча Александра Васильевича с его невестой Сонечкой Омировой.

Еще Бегичев вспоминал, что, когда они прибыли на материк, их уже поджидал один из местных якутских князьков с четырьмя слугами и целым стадом оленей. И рассказывал этот князь, что в Казачьем их экспедицию тоже давно ждет молодая дама, выславшая им навстречу вино и продукты. Вот тогда боцман и предположил, что к командиру приехала невеста. Услышав об этом, Колчак разволновался и не поверил: не может быть – сюда, за полярный круг, не заезжала еще ни одна петербургская барышня.

Но это действительно была Софья Фёдоровна Омирова, ставшая официальной невестой Александра Васильевича еще три года назад. Где и как они познакомились – об этом почти ничего неизвестно. И вообще об этой удивительной женщине известно очень мало. Ее отношения с Колчаком – необычная, полная загадок история – еще ждет своего исследователя.

По некоторым сведениям, встретились они впервые в Смольном институте, где училась Софья. На балу, который проводился вместе с Морским училищем, и обратил на себя внимание шестнадцатилетней воспитанницы юный стройный фельдфебель роты морских кадетов Саша Колчак. Ему было тогда восемнадцать. Разница в возрасте между ними составляла всего два года.

Ближе познакомились, когда Сонечка подходила к той черте, перешагнув которую, могла получить имя «старой девы». Она уже окончила Смольный и, не получив от рано умерших родителей никакого наследства, вынуждена была добывать средства на жизнь домашним репетиторством по иностранным языкам.

Саша Колчак к этому времени заканчивал свое первое заграничное плавание. Начав его в Кронштадте 5 мая 1895 г. на крейсере «Рюрик» в должности помощника вахтенного офицера, возвращается он сюда ровно через четыре года уже лейтенантом и старшим штурманом парусного клипера «Крейсер». Это судно числилось в составе Балтийской флотилии, а на Дальнем Востоке, как и «Рюрик», было «в длительной командировке». Осенью 1898 г. оно получает приказ: возвращаться в свои родные воды, и только 9 мая 1899 г. встает на причал на Неве у Балтийского завода. С 30 мая всему личному составу разрешен трехмесячный отпуск.

Дома, на старой квартире – Поварской переулок, д. 6, кв. 6 – Александра ждут две важные новости. Во-первых, вышла замуж сестра Екатерина. Ее избранником стал Николай Николаевич Крыжановский, офицер военной приемки (видимо, с Обуховского завода). Саша знал его еще с детства и выбором сестры остался доволен. Молодые поселились совсем недалеко от Поварского переулка. Вскоре у них родилась девочка, потом мальчик, который со временем станет любимым племянником будущего адмирала.

Вторая новость – отец оставляет службу на заводе (было ему тогда 62 года) и теперь все свое свободное время посвящает литературным занятиям: по своим воспоминаниям пишет книгу о Крымской войне и историю рождения сталелитейного Обуховского завода. И, скорее всего, именно в это время решает Василий Иванович заняться судьбой своего сына, которому скоро 25 – а личной жизни никакой. Ибо в биографии Колчака иногда мелькают факты, говорящие, что большую часть отпуска он провел в обществе Сони Омировой; что приглядел ее для своего сына любящий папа; что в числе близких и родных гостей отмечала Соня первый юбилей Александра, восхищая всех гостей своей эрудицией.

Да и у самого Колчака Сонечка, конечно, уже давно вызывала и симпатию и интерес. По воспоминаниям современников, она была высокого роста, стройна и недурна собой. Сумела получить хорошее образование, приличное знание иностранных языков (тремя – немецким, французским и английским – владела в совершенстве), развила в себе вкус к серьезному чтению, хорошо разбиралась в поэзии, знала и об Антарктиде и о недосягаемом Южном полюсе… Была человеком очень строгих правил, всегда держала слово, умела стрелять из пистолета. Любила повторять афоризм Петра I: «Кому деньги дороже чести, оставь службу». Считала, что все зло идет от «нечестности и материализма», т. е. погони за материальным благополучием. Наверное, эти взгляды, это отношение к жизни прежде всего и породнили Софью Фёдоровну с Колчаком.

Годы, проведенные в Смольном, казалось, достаточно огранили ее сложный характер, но в крови ее всегда явно боролись пушкинские «лед и пламень». «Лед» духовного смирения, законопочитания, глубокого самопожертвования ради родных и близких – это шло по линии отца, линии духовного сословия. Ну, а «пламень» высокой воинской удачи, желания победы, независимости – связано с матерью Софьи.

* * *

Родилась Сонечка в Малороссии, в старинном городке Каменец-Подольске в семье управляющего Казенной палатой Фёдора Васильевича Омирова, по происхождению человека самого обычного. Сын подмосковного священника (линия священнослужителей шла через несколько поколений) учился в бурсе, потом взбунтовался и ушел на юридический факультет Московского университета. Юристом он был от Бога – в студенческие годы его даже называли «маленьким Сперанским» – иначе вряд ли бы он взял в жизни такую высокую планку, став действительным статским советником и почти вторым лицом после губернатора в Подольской губернии. Казенная палата в те времена была, по существу, местным органом Министерства финансов.

Управляя казенными финансами и будучи человеком честным и порядочным, собственных финансов Фёдор Васильевич не накопил, и дети, осиротевшие после его смерти в 1903 г., оказались в очень стесненном положении. И Софья, никогда не считавшая себя белоручкой, умевшая работать и «держать удар», взяла их полностью на содержание и воспитание. Потом и Колчак из своего скромного жалования помогал родственникам жены получить образование.

Детей в семье Омировых было двенадцать. Софья – одиннадцатая, но более всех остальных была похожа на мать, унаследовав от нее не только внешность, но и волевой, независимый характер. Говорят, она с детства не терпела возражений, и в родительском доме, особенно после ранней смерти матери, поставила себя так, что ее побаивался даже отец.

Вероятно, в этой строгости и сказывались немецкие корни со стороны матери. Дарья Фёдоровна была дочерью генерал-майора, директора Лесного института Ф. А. Каменского.

А воспитывал этого будущего генерал-майора дядя, генерал от инфантерии Григорий Максимович Берг, известный своими боевыми сражениями в войнах 1788, 1794 гг. и в войне с Наполеоном. Возглавляя корпус в арьергардных войсках Багратиона, был контужен и взят в плен французами во время сражения под Аустерлицем в 1805 г. Вернувшись на родину, получает должность коменданта г. Ревеля (ныне г. Таллин). С 1812 г. воюет с французами в корпусе графа Витгенштейна. Участник активных сражений 1813 г. в Пруссии. После тяжелого ранения – вновь комендант Ревеля вплоть до отставки 1832 г.

А если заглянуть еще дальше в родословную Дарьи Фёдоровны, то там можно найти отца Григория Максимовича, генерал-аншефа Максима Васильевича Берга, в царствование императрицы Елизаветы «с отличием» участвовавшего в кампаниях против шведов и пруссаков. Командуя в Семилетнюю войну корпусом, он в числе подчиненных имел будущего генералиссимуса А. В. Суворова, который впоследствии не один раз называл М. В. Берга своим учителем.

И вот что самое интересное – генерал-аншеф М. В. Берг был женат на родной племяннице фельдмаршала Бурхарда Кристофа Миниха, баронессе Элеоноре Елисавете Доротее Миних, и его сын Григорий родился 16 августа 1755 (?) г. в Лунии, лифляндском имении своего двоюродного деда по матери фельдмаршала Б. К. Миниха.

Родной дед Григория Максимовича Миних Христиан Вильгельм управлял кадетским корпусом, потом заведовал монетной канцелярией в Санкт-Петербурге, а вскоре был пожалован чином обер-гофмейстера с управлением главной дворцовой канцелярией.

Так вот, если внимательно выстроить родословное дерево двух фамилий – Миних и Берг – то станет ясно, что родная дочь обер-гофмейстера барона К. В. Миниха Элеонора Елисавета Доротея Миних и была прапрабабушкой Сонички Омировой; и дядя этой прапрабабушки, генерал-фельдмаршал Б. К. Миних, пленил в Хотинской крепости в 1739 г. Колчак-пашу, далекого предка Александра Колчака. (Сведения взяты из Большой русской биографической энциклопедии.)

Вот уж, действительно, странные сюжеты выстраивает жизнь! И чтобы как-то более правильно понять их в нашем рассказе и расставить по местам, необходимо обратиться к истокам появления рода Колчаков.

* * *

Сын Александра Васильевича – Ростислав в составленной им родословной Колчаков указывает, что они «происхождения половецкого». Первые же официальные данные (хроника молдавского гетмана Ивана Никуличи) родоначальником Колчаковской династии называют серба, христианина, дворянина родом из Боснии. Чтобы спасти свое семейство – ибо с XV в. все Балканы уже под властью Турции, – он принимает мусульманство и переходит на службу к туркам уже под именем Илиас-паши Колчак. «Колчак» по-тюркски – «боевая рукавица».

В 1735 г., выполняя еще мечту Петра I о русском влиянии на Черном море, императрица Анна Иоанновна начинает войну с Турцией.

Илиас-паша Колчак, прослужив уже более двадцати лет в Молдавии, становится к этому времени комендантом Хотинской крепости, губернатором Хотинским и визирем самого султана, т. е. высшим сановником-министром. Являясь исполнителем турецких замыслов по отношению к соседней Польше, он поддерживает дружеские отношения с Великокоронным гетманом Иосифом Потоцким и часто бывает в его имениях в Подолии и Галиции (граница с Бессарабией).

Со стороны России вся турецкая кампания идет под руководством фельдмаршала Б. К. Миниха. Идет с переменным успехом. Но уже в конце ее, взяв Крым, Бахчисарай, Очаков, русские войска в Молдавии, наконец, наносят туркам окончательное поражение. Илиас-паша вынужден сдать им Хотинскую крепость. Его семья – жена, наложницы и младший сын – получают возможность уехать в Турцию, а комендант крепости вместе со старшим сыном Мехмет-беем оказываются в русском плену. Через Каменец-Подольск и Киев они были вывезены в Россию.

В Петербург Колчак-паша ехал в одной карете с самим Бироном; специальным указом в столице ему выделяется квартира «во дворе лейб-гвардии Измайловского полка майора Шипова». А русская императрица, пригласив всех высокопоставленных пленников на роскошный бал в честь победы, подарила Колчак-паше дорогую шубу из куницы и… свободу.

В Турцию Колчак-паша не вернулся; в Петербурге жил тоже недолго и вскоре обосновался в Галиции, во владении своего старого друга и союзника гетмана Потоцкого. По семейным преданиям, Колчаки получили русское дворянство и герб одновременно с русским подданством около 1745 г., в начале царствования императрицы Елизаветы Петровны. Колчак-паши к тому времени уже не было в живых, к 1743 г. он уже скончался.

К этому же времени впадает в царскую немилость и Б. К. Миних. Фельдмаршала отправляют в ссылку в далекий Пелым, на Урал, а в Петербурге в его двухэтажный дворец, расположенный на углу набережной Большой Невы и 12-й линии Васильевского острова, переезжает Морская академия. И в 1894 г. эту академию (тогда уже морское училище) блестяще оканчивает Александр Колчак, потомок турецкого Колчак-паши.

Вот так судьба постоянно и в разных поколениях связывала, сводила, сталкивала жизни людей этих двух фамилий, в конце концов соединив законным браком С. Ф. Омирову и А. В. Колчака. Хотя брак этот вряд ли можно назвать счастливым. Например, в письмах к мужу – а именно здесь навсегда застыли отблески семейного счастья – Софья Фёдоровна выглядит женщиной некрепкого здоровья, несколько обидчивой и очень самостоятельной в суждениях.

Но в то время, с которого мы начали рассказ о Сонечке Омировой, она уже сумела пленить сердце отчаянного флотского офицера, рвущегося в неведомые миры Арктики, ибо перед отплытием Колчака в северную экспедицию барона Толля они были помолвлены. А вскоре через весь океан полетели к Сонечке нежные слова: «Прошло два месяца, как я уехал от Вас, моя дорогая <…> Сколько бессонных ночей я провел у себя в каюте, шагая из угла в угол, сколько дум, горьких, безрадостных <…> Без Вас моя жизнь не имеет никакого смысла, ни той цели, ни той радости. Вы были для меня больше, чем сама жизнь, и продолжать ее без Вас мне невозможно <…> и Вам, может быть, поможет моя глубокая печаль».

Пожениться они должны были еще в прошлом году, после возвращения Александра Васильевича из экспедиции. Но обстоятельства сложились так, что Саше, издерганному, исхудавшему, вновь предстояло отправиться на Север – искать барона Толля. И задуманное венчание отложилось…

* * *

После небольшого торжества, устроенного в честь встречи Александра Васильевича и Софьи Фёдоровны, Сонечку поместили в отдельный номер, самый лучший, что нашелся на постоялом дворе. А Колчак, уже лежа в своей крохотной «меблирашке», вспоминал о том, как почти три года назад, когда он «ехал из рейса тропического в рейс полярный», они познакомились и решили быть вместе. Почти три года назад… Он был тогда моложе, стройнее, в черном с золотом мундире, при кортике. Но судьба отпустила им так мало времени. И сейчас? – он возвращается измученный, с распухшими от ревматизма суставами – как отнесется к нему Соня сейчас?

Она приехала сюда – в глушь, в снег, в холод – прямо из Италии, с о. Капри. Александру Васильевичу приходилось бывать там, и он до сих пор помнит опьяняющий запах орхидей, пение птиц в райских кущах, свечки вечнозеленых кипарисов… Но как же сумела преодолеть эту дальнюю дорогу одна, совсем еще молодая и неопытная девушка – пароходы, поезда, лошади, собаки и олени – и все только для того, чтобы повидать его!? Колчак прекрасно понимал: это было не просто удивительное, трудное и рискованное путешествие («мужественная женщина!») – это была Победа в битве за любимого человека, это опять было его завоевание. Завоевание любовью, верностью, готовностью принять его любую судьбу.

Александр Васильевич чувствовал, как от нежности к Сонечке у него пересыхают губы, а дыхание прерывается, как на Севере… Решение было твердым: откладывать свадьбу больше нельзя, венчаться непременно, и как можно скорее.

В первых числах января 1904 г. Александр Васильевич и Софья Фёдоровна добрались до Верхоянска, а 26 января прибыли в Якутск. Здесь их уже ждали. Еще в Казачьем Колчак отправляет в Якутск боцмана Бегичева с письмом к губернатору В. Н. Скрипицыну, где сообщает о результатах экспедиции и обращается с просьбой об устройстве своей невесты С. Ф. Омировой.

«село Казачье на Яне

22 декабря 1903 г.

Ваше Превосходительство, многоуважаемый Владимир Николаевич!

Извещаю Ваше Превосходительство о возвращении с Новосибирских островов моей экспедиции, а также и экспедиции М. И. Бруснёва, которые к 7 декабря собрались все в Казачьем.

Моя задача пройти на о. Беннетта для оказания помощи барону Толлю была выполнена, но, к сожалению, не достигла своей конечной цели снять партию барона Толля на Новосибирские острова <…> хотя Бруснёвым, его партиями, а также моими объездами осмотрены почти все побережья Новосибирских островов. Деятельность П. И. Оленина, знание дела и смелость моих помощников выполнили то, что мне самому много раз казалось невозможным, но Толля нет и, по всей вероятности, едва ли кто мог его видеть, равно как и его спутников, положивших свою жизнь на работе во имя науки.

Команда моя здорова, и несчастий с людьми до сих пор не было. Ввиду того, что приезд в Северные районы Якутской области каждого постороннего лица обращает на себя внимание, считаю долгом уведомить Ваше Превосходительство, что меня встретила в Казачьем моя невеста, Софья Фёдоровна Омирова, пожелавшая разделить со мной трудности возвращения из Казачьего в самое суровое и тяжелое время года.

Я прошу, Ваше Превосходительство, переслать прилагаемые при настоящем письме телеграммы как официальные, так и частные, которые имеет передать Вашему Превосходительству боцман Бегичев, и не отказать в распоряжении отвести моей команде помещение, где она могла бы отдохнуть и дождаться моего приезда в Якутск <…>

Я прошу, Ваше Превосходительство, принять мои уверения в полном уважении и готовности к услугам <…>

Лейтенант Александр Колчак».[43]

* * *

Снега в Якутске оказалось намного больше, чем в Казачьем. В сугробах, достигавших крыш, были проложены длинные извилистые штольни – пешеходные дорожки. Некоторые штольни были довольно широки, и по многим из них, несмотря на пятидесятиградусный мороз, гуляли люди, назначали друг другу встречи, свидания; в двух ресторанах, расположенных в центре города, гремела музыка и танцевали пары. Обычная жизнь обычного города.

Экспедиция с вихрем и воем промчалась по центральной улице. Ездовые собаки, оказавшись в городе, шумно грызлись между собой, погонщики криком и длинными палками усмиряли их страсти. Колчак, кутаясь в меховой полог, лежал на передних нартах, Сонечка Омирова, тоже под оленьим непродуваемым пологом – на следующих. Следом двигались Железников с якутом Ефимом. Бегичев был уже в Якутске.

Размещением экспедиции, выполняя поручение губернатора, занималась целая группа начальствующих лиц, включая советников областного управления МВД и полицейской части. Вся эта цепочка (переписка) весьма интересно представлена в сохранившихся архивных документах за 1904 г.[44]

Так, старейший советник Якутского областного управления МВД (фамилия совершенно неразборчива) через своего делопроизводителя Батурина 5 января 1904 г. поручает якутскому полицмейстеру немедленно донести, где «приисканы квартиры для командира Новосибирской партии Колчака и его команды».

В ответ областному управлению идет донесение исполняющего должность (ИД) полицмейстера Березкина: «…настоящего требования имею честь донести первому отделению Якутского областного управления, что команду лейтенанта Колчака разместили на квартире во дворе Чирикова на Казарменной улице, где остановятся и имеющие прибыть в город матросы.

Лично А. В. Колчака приглашаю к себе, о чем я уже и отправил письмо на 1-ю станцию Верхнеянского тракта. Для госпожи Омировой квартира давно готовится в доме Охлопковой.

Дата: 5 января 1904 г.

ИД полицмейстера: Н. М. Березкин».

Николай Михайлович Березкин, помощник исправника, замещал в то время полицмейстера Зуева. Жил в 46 квартале по ул. Правленской в соседстве с торговцами Калинкиным и Астраханцевым. Сегодня от тех мест ничего не сохранилось.

Охлопковы – их было три брата. Все они были, скорее всего, из духовного сословия. Наиболее известен Охлопков Иосаф Федосеевич, чиновник, столоначальник Якутского областного управления. Возможно, ему и принадлежала усадьба на ул. Большая (ул. Ленина), имеющая дом и два флигеля. В одном из этих флигелей, т. е. отдельно от хозяев, и могла проживать Софья Фёдоровна.

Хотя усадьба и сохранилась до наших дней, но судьба ее уже давно решена. Сегодня у каждого дома в усадьбе свой хозяин. Хозяева двух «особняков» уверены, что уже в будущем году они переедут в новые квартиры, а эти старые дома, конечно, снесут. Однако во флигеле, более удаленном от главного дома, недавно проведен ремонт и, возможно, жизнь в нем будет продолжаться еще не один год (Якутск, июнь 2008 г.).

* * *

Как раз перед поворотом на ул. Большую упряжка Колчака чуть не перевернулась. Навстречу – на полном ходу, с шумом, гамом, никуда не сворачивая – мчался какой-то человек без шапки, в нарядной короткой дохе. Он стоял в нартах, широко расставив ноги и держа в руках винчестер. Увидев Колчака, он поднял винчестер и пальнул в воздух: «Война!», а борт его упряжки ударился о борт саней Колчака. Визг, треск… казалось, что сейчас на снегу будет сплошной клубок, но все обошлось, обе упряжки устояли на полозьях. Каюр уже мчался дальше, размахивая ружьем и продолжая стрелять, а в воздухе вокруг Александра Васильевича витало только одно слово «война»…

Буквально через час уже все в Якутске знали, что прошедшей ночью на русскую эскадру в Порт-Артуре напали японские миноносцы и повредили или даже потопили – точно еще никто не знал – три русских корабля.

Телеграф работал отменно, и вскоре в Академию наук на имя председателя великого князя Константина Константиновича отправляются Колчаком телеграммы с просьбой: в связи с началом войны вернуть его в морское ведомство с направлением в Порт-Артур. Великий князь колебался, ему не хотелось терять этого талантливого исследователя. Но, выслушав обещания Колчака вернуться в академию сразу же после окончания войны, дал согласие при условии: перед отправлением в Порт-Артур завершить отчет о поисках пропавшего Э. В. Толля.

Кто знает, повернись судьба по-иному, и мы могли бы найти фамилию Александра Васильевича среди знаменитых российских путешественников, ученых, первооткрывателей. И здесь он достиг бы, несомненно, больших успехов, но Колчак всегда помнил, что он военный моряк, офицер, и прежде всего чувство долга обязывало его принять активное участие в войне с агрессивной (это Колчак знал давно) Японией.

Александр Васильевич начинает срочно готовиться к отъезду в Порт-Артур. Так как Оленин был в курсе всех экспедиционных дел, Колчак сдает ему все дела, ценности, научные коллекции, экспонаты и поручает все это отвезти в Петербург, в Академию наук для доклада. Сам продолжает заниматься составлением «Предварительного отчета начальника экспедиции на Землю Беннетта для оказания помощи барону Толлю». Окончательно решает вопрос со свадьбой (Сонечка согласна!), и Василию Ивановичу в Петербург летит телеграмма с просьбой благословить их брак и приехать на свадьбу, но уже в Иркутск.

Из Якутска выезжает 3 (16) февраля вместе с Софьей Фёдоровной и боцманом Никифором Бегичевым, который добровольцем желает вместе с Колчаком ехать на восточный фронт (тогда их короткая дружба была в самом расцвете; думали, что навсегда будут вместе). Выехали на собаках – этот вид транспорта Александр Васильевич считал лучшим для утонувшей в снегах Сибири, даже лучше оленей, но вскоре начинается санный путь на лошадях. Путь длинный, скучный, однообразный, большей частью по занесенному снегом бесконечному коридору замерзшей реки (Лены) с ее высокими, часто скалистыми берегами.