Репетиторство. Как я стал Гавром

Частным репетиторством я занимался редко, но было и такое. Расскажу о самом коротком репетиторстве и о самом длительном.

К Аристовым меня сосватал Герман Григорьевич. Фамилия была громкая, тогда Аристов служил послом в Польше. К его сыну меня пригласили или внуку – не знаю. Мальчик учился в пятом или шестом классе. Роскошная квартира, вальяжная мама, которая сначала решила дать урок мне.

– Я методист, – авторитетно сообщила она. – Я дидакт, но я не знаю самого предмета математики. Вы должны быть организатором мЫшленья моего сына!..

Она говорила долго. Наконец мне удалось пообщаться и с пареньком, выглядевшим довольно унылым в своей отдельной комнате. Приуныл и я: мальчик ничего не знал, соображал туго, а главное – не проявлял никакого желания заниматься и вообще думать. Похоже, ему мощной дидактикой отбили всякие позывы к этому. Организовывать его мЫшленье под дидактическим контролем мамаши не хотелось. Этой встречей дело и ограничилось.

Года два я занимался с Лёней Кульковым. Он хотел поступить на биофак, но школьной подготовки явно не хватало. На поступление мы и ориентировались в занятиях. Иной раз вместо математики я занимался с ним скорее психотерапией: укреплял его веру в свои силы и учил тому, как построить экзаменационную работу, даже если ничего решить не можешь. Кстати, именно инструкции такого рода сыграли решающую роль. Они были основаны на знании системы оценивания мехматскими преподавателями, которые старались отметить даже верный набросок решения.

Маму Лёни звали Цафрира Абрамовна. История её экзотического имени включала цыганку, куклу на ярмарке, имя которой надо было угадать, чтобы получить её в награду, и раздельную мечту обоих родителей именно об этом имени для дочки. Полная и энергичная Цафрира работала патологоанатомом, жила бурной культурной жизнью, дружила со скульптором Даниелем Митлянским, которого звала Нуликом, и однажды вытащила нас с Лёней к нему в мастерскую. Запомнилось замечание Митлянского о том, что пустота в скульптуре «работает» ничуть не меньше, чем сам материал.

Лёне удалось поступить, и мы ещё какое-то время поддерживали с ним контакт, а потом они с мамой эмигрировали в Израиль. Цафрира считала, что это потому, что в самом её имени заключена Африка. Меня позвали на проводы, и когда я позвонил в дверь, за ней раздались голоса: «Кто это?» – «Это Гавр!» – «Гавр, Гавр пришёл!».

Так я обнаружил, что меня давно уже зовут за глаза Гавром. Мне понравилось. Звали меня так иногда и позже, в других обстоятельствах. Приятнее всего оказалось обнаружить себя под этим именем в книге Машеньки. Впрочем, это будет ещё много-много лет спустя.

В Израиле Лёня взял фамилию Меромски. Со временем он стал учёным-онкологом. Несколько лет мы с ним переписывались, потом это как-то заглохло. Заглянул в Интернет. По-русски ничего нету. По-английски – Meromsky – вышел на множество его научных статей… А у меня на память от него осталась икона Иисуса Пантократора, которую он привёз из дальней деревни. Вот ведь какие витиеватые узоры выводит судьба!