«Не надо просить. Не надо унижаться!» 1978–1990

«Не надо просить. Не надо унижаться!» 1978–1990

Один из крупнейших знатоков жизни и творчества Параджанова Г. Карапетян расследовал причины пятнадцатилетнего, с конца 1960-х, молчания (хотя в родном Киеве ему запретили снимать уже после «Теней…»). В его «параджаниаде» аудиокассета с записью беседы с А. Яковлевым занимает особое место. Чтобы попытаться выяснить, кто и как дирижировал из Москвы процессом отлучения Параджанова от кино в Киеве, Ереване и Тбилиси, Карапетян хотел пообщаться и с Горбачевым, и с Яковлевым. Пресс-секретарь Горбачева отказал. А из приемной международного фонда «Демократия» ему перезвонили на следующий день: «Александр Николаевич ждет вас в своем рабочем кабинете на Малой Грузинской».

Яковлев, один из вождей СССР периода его распада, а до того высокий партчиновник, утверждает: «Насколько я знаю, имелся документ КГБ, где говорилось: согласно оперативным источникам (проще говоря доносам), Параджанов неоднократно и не очень любезно высказывался в отношении свободы творчества в СССР. Хотя на этот счет имелись противоречивые сведения: мол, он политикой не интересовался, а если и мог что-то заявить, то совершенно искренне, скорее по художнической наивности. Если ему выговаривали: «Что ж ты такое ляпнул?» – он мог и отказаться от своих слов. Но против Параджанова, видимо, действовал могущественный противник, который, у меня создалось стойкое впечатление, преследовал его постоянно и целенаправленно. Знаете, приделают человеку хвост, а потом отдирают, а он не отрывается. Вот и жил Параджанов с «хвостом», пусть и приделанным.

Повсеместно распространяется байка относительно роли Брежнева в досрочном освобождении Параджанова из украинских лагерей при посредничестве Арагона. По-моему, Брежнев не понимал, кто такой Параджанов, поэтому никогда о нем и не вспоминал. Леониду Ильичу было все равно, где, за что и на сколько посадили кинорежиссера, за свободу которого боролись и на Западе. Иногда некоторые размышляют: Брежневу доложили о чем-то, он задумался, запросил дополнительную информацию, мучался… Да ничего подобного! Для него это не вопрос: «Отпустите Параджанова!» Да хоть бы он пять раз бежал, допустим, – Брежнева это не пугало. Ну и что? Забыли, да ему и не доложили бы, не стали бы тревожить. Может, Брежнев мимо ушей пропускал эту фамилию, не слыша, когда кто-то рядом говорил о Параджанове.

Сильное преувеличение «небожителей» происходит так: иногда руководителям приписывают черты, которых у них не было и в помине. Вот и вы копаетесь вокруг слов Щербицкого о «поэтическом кинематографе». Это словосочетание, уверяю вас, член Политбюро ЦК КПСС, первый секретарь ЦК Компартии Украины не знал. Или услышал его незадолго до своего выступления – кто-то вписал в доклад, Щербицкому понравилось определение, и он, не вникая в смысл, повторил то же самое».

Узнав о досрочном освобождении Параджанова, к нему в Тбилиси примчался Высоцкий. Не дойдя до порога, упал на колени перед балконом. Слезы так и катились из его глаз…

А сверху улыбался ему и не замечал собственных слез, словно пригвожденный к перилам, кареглазый бородач.

Возможно, последний раз Высоцкий и Параджанов встречались в сентябре-октябре 1979 г., когда Театр на Таганке гастролировал в Тбилиси. Верный себе, Параджанов пригласил домой, на улицу Котэ Месхи, весь театр. «Вино лилось рекой, песни струились, балконы ломились от фруктов… С Высоцким у него была отдельная встреча», – писал В. Смехов.

Интересную деталь припомнил однажды Ю. Волович, живший по соседству с Параджановым:

«Параджанов пригласил к себе домой всю труппу «Таганки» во время гастролей театра в Тбилиси. Среди гостей был Высоцкий. На груди у него висел на цепочке серебряный рубль царской чеканки. «Что это за побрякушка? – заинтересовался Сергей Иосифович, рассматривая украшение. – Сними ее, ради бога. У меня есть для тебя кое-что получше». Мастер порылся в комоде и извлек оттуда необыкновенно красивую звезду, усыпанную драгоценными камнями. Оказалось, что это был орден Османской Турции, невесть какими путями попавший в руки Параджанова. «Не знаю, за какие заслуги награждали этим орденом, – сказал он. – Но уверен, что у тебя, Володя, на груди он займет достойное место».

В октябре 1981 года Параджанов оказался по семейным делам в Москве. Друзья обрадовались, что могут пригласить его на обсуждение спектакля «Владимир Высоцкий» в Театре на Таганке. Увы, там он подписал себе новый приговор от злопыхателей, аппарата коммунистической партии и советского правительства. Вот что он сказал:

«…Вероятно, мы что-то прозевали… кого-то закрыли, кого-то открыли. Когда я ищу, кто меня закрыл, не могу его найти. Это какой-то клинический случай. Вероятно, не один человек закрывает людей театра и спектакли, а это закрывает какой-то определенный аппарат, которого мы не знаем. Может, он в каком-то духе сейчас и присутствует с нами…

…Пускай закрывают! Пускай мучают! Вы не представляете, как выгодно мне ничего не делать. Я получил бессмертие – меня содержит Папа Римский. Он мне посылает алмазы, драгоценности. Я могу даже каждый день кушать икру. Я ничего не делаю. Кому-то выгодно, чтобы я ничего не делал. Очень хотел соперничать с вами и делать.

…А если надо закрыть, так все равно закроют! Это я знаю абсолютно точно. Никаких писем не пишите, никого не просите. Не надо просить. Не надо унижаться! Есть Любимов, и мы его предпочитаем каким-то там аппаратам…» Понятно, что такие слова не могли остаться незамеченными.

Друзья пытались упредить беду Договорились на самых заоблачных кремлевских верхах, что Параджанов свои слова возьмет обратно. Аппарат партсовноменклатуры сделал вид, что согласен уступить, разрешил вольнодумцу собственноручно вычеркнуть из стенограммы речи все неугодное режиму. Они понадеялись, что наконец смогут лицезреть униженного мастера в смятении. Не тут-то было. Художник невозмутимо вооружился красным карандашом и аккуратно подчеркнул, выделил, акцентировал высказывания, от которых ему предлагали отречься. Вскоре из Кремля последовала команда в ЦК Компартии Грузии, в Тбилиси, где Параджанов жил после освобождения из украинских зон: «Посадить!» С января 1982 года Параджанов находится в заключении под следствием в Тбилиси.

Рассказывает племянник режиссера Г. Параджанов: «В январе 82-го умер мой папа. Через два дня после похорон пришел кто-то из МВД. И попросил меня отъехать на полчаса: мол, нужно показать какую-то вещь, чтобы я ее оценил. Сергей Иосифович возмутился: «Почему это он должен делать? Что он понимает?» Но незнакомец настоял. Когда мы спускались по лестнице, Сергей почти крикнул: «Только правду говори! Правду, правду и правду!» Меня привели в МВД, где уже был выписан пропуск на мою фамилию. В кабинете – Саша Дзамашвили, блондин в очках, они проверяли сочинения студентов на вступительных экзаменах. А я писал про Павла Корчагина (или «Мать»): найдено 63 ошибки – отметка оказалась чересчур завышенной («четверка»). Беседа продолжалась чуть ли не с утра и до шести вечера. Затем часа на два меня оставили одного. Дзамашвили сказал, что пойдет в педагогический институт или университет, где вновь проверят мою работу Вернувшись, Дзамашвили начал так: «Мы все о вас знаем. За поступление в институт дядя дал взятку – передал кольцо с бриллиантом преподавателю и своему приятелю Юрию Зарецкому». А Этери Гугушвили, ректор и одноклассница Сергея, никак не была замешана в «деле». По поводу кольца не стал отрицать… Кроме прочего, я испугался. В 20 лет впервые оказался в милиции. «Кольцо было подарено?» – «Да. Но за меня или нет, не знаю. Давайте встретимся с П.». Мы вернулись домой, но Сергея там не оказалось. Мне сказали на прощание: «Наш разговор должен остаться в тайне. Мы встретимся с Сергеем и обо всем поговорим». Я не рассказал дяде, зачем меня вызывали в МВД. Ограничился фразой: «Тебя хотят видеть».

На следующий день он встретился с Дзамашвили. Сергей на суде сообщил: до ареста они просили 10 000 рублей, чтобы замять «дело». Дядя ответил: «Это исключено. У меня нет таких денег». А позже он писал из камеры: «Неужели надо было надеть пальто и туфли Жоры, чтобы прийти в манташовскую тюрьму». Тогда Сергей сказал, что может дать только 500 рублей.

Дзамашвили жаловался дяде: у него больные дети, неприятности с женой… Сергей положил в конверт 500 рублей и рождественскую открытку (для детей), чуть не ставшую основанием для обвинения в порнографии. Мол, П. хотел совратить детей следователя… Уходя, Сергей показал конверт: «Неизвестно сколько таких понадобится, чтобы закрыть «дело». Встреча была назначена у «Сухого моста», на углу Александровского сада. Надо было пересесть в машину Дзамашвили. Там Сергей положил в бардачок деньги. Тут же прибежали люди в штатском, поймав его с поличным и предъявив обвинение в даче взятки должностному лицу».

За спасение Параджанова начинается борьба. Все надеются на мудрость грузинских властей:

«Я очень знаю этого несчастного человека. Тюрьма его не хочет, но он хочет в тюрьму. Нет, наверное, ни одной статьи уголовного кодекса, по которой он сам себя не оговорил в моем присутствии. Но если бы лишь в моем. В Москве я боялась за него больше, чем в Тбилиси. И была права хоть в этом. Он не находит себе художественного воплощения и неотрывно ставит свой бесконечный фильм на всех улицах среди людей. Некоторые из них плохие. Я знаю, что он всех раздражил и всем наскучил. Но не меня и не мне. Меня ему не удалось обвести вокруг пальца ни болтовней о бриллиантах, которые интересуют меня так же мало, как и его, ни прочим вздором. Я не замарала себя никаким имуществом, никаким владением. Мне можно верить. Я презираю корыстолюбцев. Параджанов также не из них. Он им обратен.

Я понимаю, что сейчас речь не об этом. Но все его преступления условны и срок наказания может быть условный. Это единственный юридический способ обойтись с ним без лишних осложнений. Иначе это может привести его к неминуемой гибели. Конечно, не дело Грузии держать Параджанова в своей тюрьме. Мне больно соотносить одно и другое. Грузины были всегда милосердны к чудакам, безумцам и несчастливцам. Параджанов – самый несчастливый из них.

Мое письмо совершенно личного свойства. О нем никто не знает и не узнает. Я написала его для собственного утешения и спасения. Засим еще раз прошу простить меня. Позвольте пожелать Вам радостной, счастливой весны и всего, что потом. Что касается меня, мои радости и счастья совершенны. Во всяком случае, я здесь, в Тбилиси.

Искренне Ваша Белла Ахмадулина.

12 апреля 1982 года».

Супружеская чета Гуэрра в те дни находилась в Ликани (Западная Грузия), в элитном санатории. Вдруг разнесся слух: для прохождения курса процедур приезжает Шеварднадзе. Гуэрра деликатно, но прямо дал понять руководителю Грузии, каковы масштабы интереса во Франции и Италии к судьбе Параджанова. И гордо сообщил: он – своеобразный посол созданных за рубежом комитетов за его освобождение.

Гуэрра спросил Шеварднадзе, глядя ему в глаза: «Зачем вам, грузинам, стряпать своими руками грязные «дела» Москвы?» Суд в помещении тбилисского Дома работников искусств освободил Параджанова 4 октября 1982 г.

Грозный поначалу, получив новое указание от властей Грузии, суд в одночасье изменил тон. Прокурор в перерыве между заседаниями подошел к Параджанову и на ухо сообщил, что срока не будет: «Только, пожалуйста, Сергей, не устраивайте публичного спектакля». Но тот не послушал.

Перед объявлением оправдательного приговора Параджанов вдруг потребовал слова и заявил, что милиционер, охраняющий его, разительно похож на Наполеона: «Ну-ка, сделай голову так, а теперь руки. Наполеон!» Потом рассердил судью: «Принесите килограмм лаврового листа. И белую простыню». – «Зачем?» – «Вы вылитый Нерон». По залу прошелся смешок. Покончив с Нероном и Наполеоном, этот обличитель «советского фашизма» вдруг заговорил о том, что он – настоящий ленинец и единственный режиссер, который может снять достойный фильм о вожде, великом мученике.

Вскоре Мастеру предложили снять вместе с Додо Абашидзе «Легенду о Сурамской крепости». Картину закончили в 84-м. Чета Гуэрра вновь приехала из Италии в Ликани, где услышала, что новый фильм не нравится местным властям:

«Узнав о нашем приезде, Шеварднадзе позвонил и попросил посмотреть «Легенду…» В Тбилиси мы пошли с Сержиком в небольшой зал (если не ошибаюсь, Дома кино), заполненный, судя по всему, чиновниками республиканского Госкино. Я и Лора сидели в первом ряду, Параджанов – на галерке…

Мы – единственные, кто после каждой части изо всех сил хлопали. Еще не включили свет, как Тонино вскочил и, выкинув руку вверх (повторяя почему-то известный жест Муссолини), закричал: «Капо лаворе!» – “Это шедевр!”»

В учебнике все было просто: Грузия становилась государством и обносила себя стеной от захватчиков, ставила крепости на границах. И они стояли. Только одна – Сурамская – никак не держалась: рассыпались камни. И строители пришли к гадалке и спросили, что делать, и та велела в основание крепости замуровать младенца мужского пола – тогда крепость станет нерушимой. Строители так и сделали, и предсказание сбылось. Параджанов изменил только одну деталь в средневековом грузинском эпосе: жертва, положенная в основание крепости, по легенде режиссера, из пассивной (безропотный младенец) стала активной: зрелый юноша сам приносил себя в жертву родине. И все наполнилось другим воздухом и смыслом. Воздухом высочайшей трагедии и поэзии. Это жертвоприношение, по Параджанову, было нотой повыше всех ранее известных жертвоприношений.

Участник съемок «Легенды…» А. Атанесян вспоминает: «Всю картину Сережа раскадровал своими руками, нарисовал каждый кадр – небольшой рисунок, чуть больше спичечного коробка. Он нарисует композицию и передает ее нам: «Вы такими каляками-маляками все окружите». Мы зачерчивали, подклеивали, вырезали – словом, делали всю черновую работу. Потом он сверху просто пальцем – помадой ли, маникюрным лаком, горчицей ли – давал тональность. Весь фильм предстал в последовательности. К началу съемок Параджанов был абсолютно готов. Он – да, но не мы. И вот почему. Сергей был совершенно непроизводственный человек, он знал, что хочет, но точно поставить нам задачу не мог. Мы не понимали, что от нас требует постановщик, и всегда опаздывали – ассистенты, помрежи, бутафоры. Мы не могли не опоздать, ибо не знали, что у него в голове. Он видит готовый кадр, каждый из нас должен сделать маленькую деталь, но Параджанов не объясняет, какую именно, и получаются неувязки, нервная обстановка и крик. Для него ясность творческой цели, для нас – абсолютная неорганизованность. И съемки были сплошь и рядом мучительными. Он работал с сотрудниками по многу лет, хотя про одних говорил, что это разбойники, про других – что «их видели уходящими в горы с двумя мешками денег» и прочую чушь…

Все костюмы Сережа делал своими руками. Шили их, конечно, портные, но он потом так драпировал, украшал и комбинировал, что получалось нечто ни на что не похожее. Больше вы нигде не увидите таких одежд, ни в одном фильме. В нем умер гениальный кутюрье. Впрочем, нет, не умер, поскольку костюмы, им сочиненные, остались навсегда в его фильмах. Только не надо искать в них исторической достоверности, школьники не будут по ним изучать эпоху.

Достоверность его не интересовала, и курдский платок, повязанный на голове грузинской княжны, отлично уживался с туркменским тюльпеком, поверх которого была накинута узбекская паранджа задом наперед, а сбоку висела кисть, которой обычно подхватывают портьеры в буржуазных гостиных… По этим костюмам вы всегда узнаете его фильм, даже если это будет всего один кадр.

Это не поэтический, не интеллектуальный, не абсурдистский и тем более не реалистический кинематограф, это – «кинематограф Параджанова».

Однажды в перерыве между съемками я спросил его, что им движет, есть ли какая-то закономерность в том, что он снимает этот эпизод так, а не эдак? Он ответил поразительно: «Мной всю жизнь движет зависть. В молодости я завидовал красивым – и стал обаятельным, я завидовал умным – и стал неожиданным». Конечно, это была зависть особого, параджановского толка.

Как он снимал? Определенного метода не было, и мы никогда не знали, что нас ждет. Вот случай на съемках «Легенды о Сурамской крепости», эпизод «Базар в Стамбуле». Сережа утверждал, что это XIV век, хотя совершенно непонятно, какой это век и Стамбул ли это вообще. Вся группа по различным причинам не разговаривает с Параджановым: сопостановщик Додо Абашидзе за то, что застал Сережу за поеданием осетрины в одиночестве. Директор потому, что Параджанов написал на него шесть доносов. Я – потому, что Сережа меня обвинил: «Ты не уследил, и агенты ЦРУ украли у меня паспорт!» Художник Алик Джаншиев – потому, что упал с декораций человек и Сережа потребовал: «Джаншиева надо честно посадить в тюрьму». Оператор Юрий Клименко с ним не разговаривал потому, что не понимал, как можно «честно посадить в тюрьму».

Словом, все, кроме куратора студии Мананы Бараташвили, которая все Параджанову прощала и звала его «пупусь». Так вот, мы все с ним в ссоре, и нужно сделать так, чтобы он ни к чему не смог придраться. А мы готовим чудовищный по освоению объект. Нужно было одеть четыреста человек массовки, двенадцать героев, пригнать восемь белых и восемь черных лошадей, четырех верблюдов, шесть ишаков, двух мулов, обнаженных невольниц и подготовить весь реквизит. Труднее всего было с Додо Абашидзе, который играл эпизод. За его большой рост Сережа звал его Эльбрусом, на него ничего не налезало, и он снимался весь фильм в спортивных штанах с надписью «Adidas» (где-то в фильме это даже мелькает.) Сшить новые было нельзя, потому что Параджанов требовал штаны именно XIV века, а никто не знал, какие тогда были штаны. В том числе и сам Сережа. Историческая скрупулезность отнюдь не была сильной стороной его творчества, он мог нацепить на героя две серьги, и когда ему замечали, что мусульмане носят серьгу лишь в одном ухе, он парировал: «А я повешу ему вторую и возьму шестнадцать международных премий за красоту!» Так вот, Сережа заявил нам: «Я приду в два часа, и чтобы все было на месте!»

Появляется за пятнадцать минут до начала, садится, как всегда, на стуле задом наперед:

– Ну что, бездари, объект готов?

– Готов.

– Где четыреста человек массовки?

– Вот. И еще резерв пятьдесят.

– Все одеты? А ну иди сюда, грим проверю!

– И грим есть!

– Где сто штук лимонов?

– Вот они.

– Где китайские вазы, ковры, оружие?

– Все на месте!

– Где Эльбрус?

– Здесь я!

И оператор Клименко говорит, что все готово. Это совершенно добило Сережу, но он не сдавался:

– А где лошади и верблюды?

– Вон они.

– А где фураж для скота?

– Вот сено, вот овес.

Он ехидно прищурился:

– А где человек, что будет за скотом убирать навоз? Выходит усатый дворник:

– Я буду!

– Видишь, пупусь, все готово! Можно начинать.

– Так, значит, все сделали? Ну и снимайте сами, зачем я вам нужен?!

И ушел с площадки. Обиделся: мы не оставили ему процесса творчества. На другой день не было массовки, Эльбрус был не одет, операторы не готовы. Был час крику-визгу, но съемку провели, и все разошлись довольными…»

Не принесла свободы творчества и вторая половина 80-х – перестройка («пересрайка», по его словам), с помощью которой класс аппарата власти в СССР обманул народы Союза и продолжил свое существование по сей день:

«…Я мало снимал. В моих шкафах 23 нереализованных сценария. Мне трудно. Но это ничего. Мы унесем с собой в нашу смерть частицу себя, и это трансформируется в тайну… Я спрашиваю, кто ответственен за эти 15 лет полной стагнации, без денег, без средств к существованию… Я – единственный советский режиссер, которого трижды сажали в тюрьму – при Сталине, при Брежневе и при Андропове… Кто может принести мне свои извинения? Кто может компенсировать потерянные годы и восстановить во всех моих правах?

…Но, во всяком случае, я на свободе… Я живу по инерции. Моя коммунистическая партия – как амеба в развитии. Одни меня сажают в тюрьму, другие прославляют.

Я – экспериментальный символ перестройки. Я в чести при дворе. У меня на груди кресты… Думают, они золотые, но я вышел из тюрьмы без копейки. Я разрушен, и прежде всего – как творец. Я обворован, и прежде всего – в моем творчестве».

В один прекрасный день 1986 года Параджанов показал В. Катаняну, в будущем автору воспоминаний о художнике, заявку на балет по роману Горького «Мать»:

«Этот насмешник, вольнодумец, аполитичный по своей сути художник – и вдруг: «Постановка балета «Мать» посвящается Великой дате семидесятилетия Великой Октябрьской революции».

– Ты это серьезно?

– Абсолютно. Вот слушай: «Двенадцать картин, как бы балетных притч, возникнут на сцене Театра им. Захария Палиашвили, создавая балетно-психологическую гармонию становления характера революционера Павла Власова и идущей рядом матери – Ниловны, прозревающей и сопутствующей судьбе и сына, и революции…Композитор Р. Щедрин или Г. Канчели… Композитор создаст партитуру балетной эпопеи на основе революционных гимнов и песен… В основу музыкального коллажа войдут детские хоры, частушки, переплясы, церковные песнопения… В финале балета – симфоническое «Интермеццо» и апофеоз арф и колоколов в сочетании с вокализом колоратурных сопрано… Исполнительницы роли матери – Майя Плисецкая, Ирина Джандиери… Новое прочтение «Матери» Горького – праздник искусства, необходимый Советскому государству в целях воспитания молодежи и популяризации революционной классики».

– Сережа, неужели это из тебя вылезли такие слова? – Я был ошарашен.

Но он тут же прочитал мне либретто первой картины. Это было на уровне школьного сочинения – рассвет, заводской гудок, почему-то уже с утра измученная толпа рабочих, зевая, бредет на фабрику, среди них – изможденная Ниловна. Что ни строчка, то «капитализм», «эксплуатация», «кровопийцы»…

– А вот послушай финал. Во весь пол сцены расстелено знамя, посреди звезда. Справа стоит Ниловна, протягивая руки кверху, а из-под колосников, как бы паря в воздухе, к ней спускается… угадай кто?

– Неужели Карл Маркс?

– Га-га-рин! И лицо у него то Павла, то Юрия, то Юрия, то Павла…

Звонят колокола, и поет хор колоратурных сопрано.

Я был уверен, что он меня мистифицирует. Отнюдь. Наоборот, попросил позвонить Плисецкой и Щедрину и рассказать о его предложении. Я отнекивался долго. «Считай, что я этого не слышала», – ответила Майя Михайловна».

В феврале 1988 года, в возрасте 64-х лет, Параджанова советская власть впервые выпустила за кордон. Он летел в Роттердам, где чествовали двадцать лучших кинорежиссеров мира, «надежду двадцать первого века».

Из-за непогоды он три дня не мог вылететь в Москву и болтался в тбилисском аэропорту. Катананям в Москву позвонила его приятельница М. Бараташвили:

«– Мы в отчаянии, он не возвращается домой, так как самолет может улететь в любой момент, и мы возим ему туда еду, делаем уколы инсулина. Аэропорт переполнен, и «надежда двадцать первого века» ночует на полу на своих узлах. Ради Бога, встретьте его, приютите и позвоните мне, когда он прилетит.

– Непременно. Но что за узлы он тащит в Голландию?

– Увидите.

И увидели. Он загромоздил ими всю квартиру, и по комнатам можно было ходить только извиваясь. Это были баулы с курдскими юбками, тюки с восточными шалями, огромные мешки с пачками грузинского чая.

– Кому ты собираешься это дарить?

– Найду кому. В крайнем случае буду просто кидать в толпу».

Слово режиссеру: «Шестьдесят три года меня будили по утрам либо кредиторы, либо милиционеры. Сегодня меня разбудила городская ратуша в Роттердаме. Она била в куранты, и я проснулся. Открыл глаза и увидел свое окно. Оно ослепило меня. Я не мог понять, что там творится, что там кипит, мельтешит. Неужели, подумал я, это океан?

Это были чайки. Они прилетели к отелю и кружили у моего окна с шумом и криками. Но криков я не слышал – окна были закрыты. Я не мог понять, что происходит – они падали куда-то вниз, что-то клевали и вновь поднимались. Виной всему был сыр. Дорогой тушинский сыр, который я привез с собой. Когда я покупал его, все смеялись надо мной, говорили, что роттердамцы не станут его есть – они, мол, гордятся своим. Но чайки – они налетели на сыр и жадно его клевали. Какая прелесть! Какое счастье!

В тот день я сказал друзьям-роттердамцам, что если спустя три года кто-нибудь в Роттердаме увидит хотя бы одну чайку, прилетевшую к моему окну на шестом этаже гостиницы «Хилтон», знайте – или я молюсь за вас, или я умер».

На торжественный раут в Роттердаме необходимо было явиться в черном смокинге. Все, конечно, явились… Представьте себе торжественную реку белых сорочек и черных смокингов. Посреди этого черно-белого большинства красуется в чем приехал Параджанов – в единственном числе. Но, соблюдая приличия, он нацепил на шею дощечку, где красиво вывел два английских слова – «No smoking!». (Дескать, я без смокинга, уж извините.)

В Грузию на три дня приехал Мастроянни. И. Квирикадзе занимался его тбилисской программой:

«Утром приезжаю к Сергею на улицу Котэ Месхи, чтобы предупредить его о предстоящем визите итальянского гостя. Параджанов встречает меня мрачный, в кальсонах и со шприцем (он сам себе делал уколы инсулина). У него приступ диабета. Настроение дурное.

– А кто такой Мастроянни? – спрашивает он меня и заверяет, что никогда не слышал этого имени (притворяется, конечно). – Не хочу его видеть, ну его в ж… Я болен!

…И все-таки рискнул повезти Марчелло к Параджанову.

Гостей собралось множество. Параджанов устроил одно из своих самых гениальных импровизированных шоу.

Старые стены ветхого параджановского дома готовы были обрушиться от нашего хохота. И чтобы этого не случилось, Сергей вывел гостей на ночную улицу знакомить соседей с живым Марчелло Мастроянни.

Восторженные крики разбуженных соседей подняли весь Сололакский квартал! (Район в старом Тбилиси под горой Святого Давида.) На узкую улочку стали стекаться люди с бутылками вина, сыром, зеленью. Соорудили длинный стол и началось пиршество.

Светила предрассветная луна. Марчелло слушал импровизированные грузинские песнопения, обнимал двух дородных пожилых соседок – своих беззаветных фанаток – и был истинно счастлив. Он кричал: «В задницу все «Оскары»! Требую политического убежища! Остаюсь жить в Тбилиси!»

В 1988 г. Параджанов создает ленту «Ашик-Кериб». Его награждают премией «Ника», наградами кинофестивалей в Европе и Стамбуле.

Критики полагали, что сложнее всего разглядеть обобщающие штрихи в «Ашик-Керибе», ленте когда пародийной, когда травестийной и всегда сказочной. Сказка, как ей и положено, кончается счастливо; где здесь автобиографичность и трагедия художника? Начнем с имени героя, которое окажется на поверку вовсе не именем. Ашик-Кериб – это чуть искаженное ашуг-кариб (или гариб, или хариб – нужного звука в русском языке нет); ашуг – народный певец и сказитель, а гариб – странник, бродяга, скитающийся не по собственной причуде, но по воле суровых обстоятельств, обычно в поисках работы. Лермонтов, чья «турецкая сказка» легла в основу ленты, не знал этого, но Параджанов-то знал. Эти тюркские слова давно вошли в армянский и грузинский языки. Кем же, позвольте спросить, если не художником-скитальцем, был маэстро? Он мотался из Киева в Ереван и Тбилиси, снимал на разных студиях и готов был ехать куда угодно, дали бы работать. А что сказать об эпизоде, в котором облаченный в доспехи певец-пленник и рад бы развлечь эмира ли, султана ли, да голос его не слушается? Художники не творят в неволе, тем паче по приказу – такая вот аллюзия на собственную судьбу. Касательно же счастливого конца… Лента возникла, когда маэстро вышел из небытия, вернулся к профессии, получил признание; совсем уже неподалеку маячила слава. Тяжкая жизнь увенчалась отрадным финалом – точно так же, как у ашуга-бродяги. Ну а коли фортуна сменила гнев на милость, отчего бы трагической интонации не предпочесть интонацию сказочника, которому ведомо, что приключения героя завершатся как нельзя благополучней, отчего бы не посмеяться, не пофокусничать? Отчего бы, наконец, не поиронизировать над собой, пародируя собственную манеру?

Параджанов не отрицал, что его фильмы трудны для восприятия. «Зритель часто покидает меня во время просмотра, и я остаюсь один в зале. Но он привыкнет», – сказал он в интервью австрийскому ТВ.

«– Сергей Иосифович, как вы объясните, что в «Ашик-Керибе» караван верблюдов с невольницами проходит по берегу моря, где плывет современный корабль?

– В самом деле? Может быть…

– И почему одалиски держат автоматы Калашникова?

– Разве? Кто бы мог подумать?»

На вопрос, как он работает с актерами, помолчав, ответил: «Сижу ли я в кресле у камеры, или бегаю по площадке, поправляю ли грим, или сооружаю костюм – это все потом осмыслят киноведы».

Параджанов много раз возвращался к статье о нем филолога из Тарту Ю. Лотмана «Новизна легенды». Она так ему нравилась, что он даже купил десять (больше в киоске не было) экземпляров журнала «Искусство кино» № 5 за 1987 год, где была опубликована эта статья. «Я никогда не смог бы так сформулировать себя. Кто такой Лотман? Он гений», – говорил он и снова просил читать ему статью вслух.

А. Явурян, оператор фильма «Ашик-Кериб», вспоминает поездку в США: «В США не прилетела традиционная делегация Союза кинематографистов СССР. Только С. П., приглашенный туда с нашей лентой. А он взял с собой меня. Ибо его, тяжелобольного, кто-то должен был сопровождать. Чтобы делать спасительные уколы. На командировку выделили 45 долларов на двоих. Их надо было делить, а 50 центов не нашлось ни у него, ни у меня. Даже из столь грустной истории Параджанов сочинил байку».

Фрагмент пресс-конференции Мастера в «Линкольн-центре»:

«Когда собирался в Америку, советское правительство выделило мне суточные из расчета 22 доллара в день. Моему оператору вручили по 23. После чего я подумал, что он – шпион, приставленный ко мне. Затем выяснил: ему дали больше потому, что он моложе – ему нужен «аксессуар» для любви (смеется). А моих денег, полагаю, как раз хватило на букет, который дарю вам.

Я хочу без денег прожить в коммунизме в Америке и с утра это получается. А если бы не Майя Плисецкая, я бы умер здесь с голоду. Перед отъездом она посоветовала купить 100 пачек сыра «Волна» по 17 копеек. Он, сказала «звезда» мирового балета, не усыхает…»

Явурян продолжает: «Чтобы посмотреть новые фильмы, в «Линкольн-центре» в те дни приходили примерно 2500 человек. Зал оказался битком забит, когда мы, попав в жуткий цейтнот, «катапультировались» из самолета на сцену. Так и выскочили к зрителям два старичка. Взмыленные, измученные, пыльные. И в чем были, ибо чемоданы со смокингами авиакомпания задержала в Лондоне. Что очень странно, ибо мы добрались из Москвы до английской столицы вечером, а в Нью-Йорк вылетели следующим утром. Параджанов, как актер, всегда готовился к встрече с публикой, любой, даже элементарной. В частности, он должен был особо одеться, приготовить шикарный подарок.

Из Тбилиси он вез для президента США Рональда Рейгана коллаж с текстом на английском языке. У Параджанова было шесть знаменитых работ на тему старца из рафаэловской «Сикстинской капеллы»: две (или три) в его ереванском музее, один мы с ним в тот год вручили мхитаристам Венеции (конгрегация армянских церковников, основанная в XVIII веке монахом Мхитаром Себастаци на острове Сан-Ладзаро), другой – Фонду Пазолини. А коллаж для Рейгана остался в чемоданах. Правда, их на следующий день привезли в гостиницу, тысячу раз извинились».

Фрагмент пресс-конференции Мастера в «Линкольн-центре»: «Для визита сюда два месяца шил костюм. Но в Лондоне застряли чемоданы с икрой и водкой, поэтому предстаю перед вами в жалком затрапезном виде.

Я – экспонат перестройки. Долго сидел в тюрьме, три пятилетки был невыездным и очень хорошо себя чувствовал. Но советскому правительству понадобились учебные пособия, и за 6 месяцев оно подарило мне поездки в четыре капиталистические страны – Нидерланды, Мюнхен, Италию и Лондон. Вы, мои друзья, должны понять, как трудно мне будет возвращаться в социализм. Но я надеюсь, что успею показать вам туалет, который сшил для себя и для Феллини.

Картина «Ашик-Кериб» была показана в Мюнхене. Поэтому она потеряла право участвовать в конкурсе на фестивале в Венеции. Но жюри Венецианского фестиваля решило обратиться в Американскую киноакадемию с просьбой разрешить выдвинуть фильм на «Оскара»…

Героя фильма играет 23-летний курд. Он безумно красив и талантлив. Я не мог привезти его сюда. Его не выпустили. Он – студент театрального института, мечтает поставить в курдских костюмах «Гамлета». В Италии Мастроянни говорил мне, что хочет пробовать его на роль юного Гарибальди».

В 1990 году смертельно больного Параджанова перевезли из Тбилиси в Ереван, где он жил в семействе Мисакян. Рядом была Светлана Щербатюк:

«…наши отношения никогда не прерывались. Я приехала к нему в Армению, когда он был уже тяжело болен. Сережа мало и редко говорил. Происходила странная, одним врачам только понятная компрессия речи: фразы стали двух-трехсловными, лишенными столь характерной для Сережи эмоциональной окраски. Сердце сжималось от боли и страха за него.

Был апрель. Чудная солнечная ереванская весна. Сережа сидел перед домом, а я – рядом с ним. Мне так хотелось убедиться, что интеллект его еще сохранен! И вдруг мне пришла в голову мысль: «Сережа! Помнишь, как ты меня мучил, заставляя аккомпанировать романс «Не ветер, вея с высоты?» – спросила я. «Да…» – односложно ответил он. И я стала напевать:

«Не ветер, вея с высоты, /Листов коснулся ночью лунной…» Тут я остановилась: «Прости, я что-то слова забыла!» Сергей вдруг продолжил, не искажая мелодии:

«Моей души коснулась ты. /Она тревожна, как листы. /Она, как гусли, многострунна!»

Я снова запела:

«Житейский вихрь ее терзал, /И сокрушительным набегом, /Свистя и воя, струны рвал, /И заносил холодным снегом…»

Я снова остановилась, а Сережа закончил романс:

«Твоя же речь ласкает слух, /Твое легко прикосновенье, /Как от цветов летящий пух, /Как майской ночи дуновенье».

Какой это был для меня подарок! Я чувствовала, я знала, что болезнь еще не стерла его память, что он думает, мыслит, переживает и… страдает».

В ночь с 20 на 21 июля 1990 года Параджанова не стало…

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

НЕ НАДО РАЯ

Из книги Сергей Есенин автора Прокушев Юрий Львович

НЕ НАДО РАЯ "Аристон" или Есенин, - "Песнь о Коловрате". - Новгородское вече. Есенинский "Кузнец" на страницах газеты "Путь правды". - Стихотворение "Русь". - Поэт и Родина. В начале 1914 года в печати появляются первые стихи. Есенина. В первом номере детского журнала "Мирок" за 1914


«Не надо, не надо, не надо…»

Из книги Последняя осень [Стихотворения, письма, воспоминания современников] автора Рубцов Николай Михайлович


Так надо

Из книги Правда о Мумиях и Троллях автора Кушнир Александр

Так надо До начала осеннего тура оставалось меньше месяца, а состав группы пока не был определен. Род Блейк после сильно впечатлившей его поездки на Дальний Восток все же решил, что теперь с "Мумий Троллем" будет работать только в студии. Приняв участие в записи "Икры", он


«Нет, бояться не надо, не надо…»

Из книги Одна на мосту: Стихотворения. Воспоминания. Письма автора Андерсен Ларисса Николаевна

«Нет, бояться не надо, не надо…» Нет, бояться не надо, не надо, Ведь защитою служит любовь. Мимо страха, чистилища, ада Ты войдешь в необъятную новь. Ясный месяц осветит дорогу, Бросишь тяжесть и так, налегке, Ты пойдешь к неизвестному Богу – Так, как ходят купаться к


«Зачем ему это надо?!»

Из книги Не утоливший жажды (об Андрее Тарковском) автора Гордон Александр Витальевич

«Зачем ему это надо?!» В кабинете Ермаша на Старой площади и состоялся тягостный разговор. Присутствовали директор киностудии Мурса, сценарист Маларчук и я.«Картину мы посмотрели, нам она не понравилась, — сказал Ермаш, — она затянута, в ней много лишней жестокости,


Так им и надо

Из книги Философ с папиросой в зубах автора Раневская Фаина Георгиевна

Так им и надо Как-то приятельница сообщила Раневской:— Я вчера была в гостях у N. И пела для них два часа…Фаина Георгиевна прервала ее возгласом:— Так им и надо! Я их тоже терпеть не


Надо рисковать

Из книги Код операции - 'Тарантелла'. Из архива Внешней разведки России автора Соцков Лев Филиппович

Надо рисковать Операция «Тарантелла» превратилась в многоуровневую систему подстав, которая контролировалась органами госбезопасности СССР и включала в себя ее разведывательное и контрразведывательное обеспечение.Непосредственно на связи у регионального резидента


25. Надо ли торговаться с КГБ?

Из книги Охотник вверх ногами автора Хенкин Кирилл Викторович

25. Надо ли торговаться с КГБ? — Только на х...!Так определял живущий ныне в Израиле бывший отказник, историк Борис Орлов, единственно правильную и научно обоснованную форму общения с органами государственной безопасности.Такой вариант «жизни не по лжи» представляется мне


68. «Не надо заглавий и вывески песне не надо…»

Из книги Упрямый классик. Собрание стихотворений(1889–1934) автора Шестаков Дмитрий Петрович

68. «Не надо заглавий и вывески песне не надо…» Не надо заглавий и вывески песне не надо: Пусть вольная бродит в лесу, как весною ручей, Пусть смутная веет, как сон, неземною отрадой, Пусть будет моею и божьей, а больше ничьей… Не надо заглавий, лишь музыки, музыки


68. «Не надо заглавий и вывески песне не надо…»

Из книги Карандаш надежды. Невыдуманная история о том, как простой человек может изменить мир автора Браун Адам

68. «Не надо заглавий и вывески песне не надо…» Не надо заглавий и вывески песне не надо: Пусть вольная бродит в лесу, как весною ручей, Пусть смутная веет, как сон, неземною отрадой, Пусть будет моею и божьей, а больше ничьей… Не надо заглавий, лишь музыки, музыки


87. «Так, добровольно надо уже…»

Из книги Три влечения Клавдии Шульженко автора Скороходов Глеб Анатольевич

87. «Так, добровольно надо уже…» Так, добровольно надо уже Свои стремления стеснить, И тем решительней и туже Их в узел тесный закрепить, Чтоб всё, что мыслишь, без возврата Сводилось прямо к одному — К тому мечтаемому свято Живому храму твоему. 27 января


Мантра 7 Просить разрешения – это просить отказа

Из книги Придумано в СССР автора Задорнов Михаил Николаевич

Мантра 7 Просить разрешения – это просить отказа Консалтинговая фирма Bain & Company только что предложила мне работу моей мечты. Контракт на подпись пришел по FedEx, а меня самого и еще двадцать избранных компания пригласила в Нью-Йорк, поселила в модных гостиницах


Не надо!

Из книги Письма на волю автора Биографии и мемуары Коллектив авторов --

Не надо! Летом 2004 года на кинофестивале «Московская неделя» прошла программа «Великолепная семерка». По замыслу организаторов ее посвятили женщинам Алексея Баталова – тем, с кем он появлялся в фильмах. Это Татьяна Самойлова («Летят журавли»), Инна Макарова («Дорогой мой


Осторожнее надо

Из книги автора

Осторожнее надо Однажды я работал у себя дома в Риге. Вдруг раздаётся звонок в дверь. Я спрашиваю: «Кто там?» Мне отвечают: «Сантехник». Открываю дверь: «Мы сантехника не вызывали». Он хмыкнул: «А у нас перестройка в ЖЭКе, нас самих теперь заставляют ходить по квартирам и


Не надо обольщаться!

Из книги автора

Не надо обольщаться! Кредит в 24 миллиарда долларов, который мировое сообщество готово предоставить России, во всём мире считается невероятно большим. Мировое сообщество полагает, что он поможет России встать на ноги. Конечно, 24 миллиарда долларов – кредит огромный, но


НЕ НАДО СЛЕЗ![3]

Из книги автора

НЕ НАДО СЛЕЗ![3] Свое горе и несчастье женщина обыкновенно выражала в слезах и рыданиях. В рыданиях женщина изливала все, что наболело у нее, о чем хотелось кричать, о чем хотелось много и много говорить.А мы, женщины-большевички, сегодня, несмотря на то, что потеряли самое