А. М. Родченко – В. Ф. Степановой

А. М. Родченко – В. Ф. Степановой

2 мая 1925 г. Париж

Купил «Септ» с часовым заводом, с Тессаром Цейса 3,5 на 6 метров, с 18 кассетами, с треножником, пленкой, печатной штукой и пр. Сижу и верчу… Он маленький, меньше моего фотоаппарата 9 х 12. Но беда – объектив с царапиной, завтра обменяю.

В хорошем футляре, и им можно снимать, как фотоаппаратом… Рад страшно…

…Хочу открытие, когда будет Красин, снять и прислать Вертову, – буду корреспондент «Кино-Правды» в Париже. Его фото с «Кино-Глаза» получил…

Сижу и любуюсь всем. Дураки и идиоты – у них так много всего, и дешево, а они ни черта не делают – «все любовь делают». Это у них так нежно называется.

Они и кино делают с этим. Женщины, сделанные капиталистическим Западом, их же и погубят. Женщина-вещь, это их погибель.

И женщины здесь действительно хуже вещи, они форменным образом сделаны, все: руки, походка, тело. Сегодня мода, чтобы не было грудей, – и ни у одной их нет… Сегодня мода, чтобы был живот, – и у всех живот. Сегодня мода, чтобы были все тонкие, – и все тонкие. Они действительно все, как в журнале.

Война и угроза Германии. Вот это единственно, что еще заставляет их что-то делать вне этого. А то бы они все «делали любовь».

Да ну их к черту… с вещами я вылечу пулей из этой страны, где республика строится на женщинах.

Ведь здесь масса театров, где целый вечер на сцене выходят, и ходят, и молчат голые женщины в дорогих и огромных перьях, на дорогих фонах, и больше ничего, – пройдет и все… и разные, разные и все, понимаешь, проходят голые, и все довольны… «а зачем»…

Вот их идеал – «разные» да голые… и молчат, и не пляшут, и не двигаются. А просто проходят… одна… другая… третья… пять сразу, двадцать сразу… и все…

Да я еще и не могу и написать точно, до чего «ничего», до чего это – «вещ и», до чего это, когда, оказывается, есть только один мужчина человек, а женщин нет человеков, и с ними можно делать все – это вещь…

Твой сын обменял «Септ» на другой, без царапины. Кроме того, купил 12 штук кассет, черный треножник и большую бутыль проявителя.

Ну, пока. Анти.

3 мая 1925 г. Париж

Милый Хомик!

Получил твое письмо от 27-го, ни числа, ни номера нет.

Пишешь, привези что-нибудь Льву Кулешову и Коноплевой²², а что бы? Ей-то «Коти», а ему что? Ручку, что ли? Что-нибудь куплю, а может, ты напишешь.

Приеду вместе с Дурново²³ из кустарного, он тоже едет 1 июня, мне легче. Он хочет, чтобы я поработал в кустарном деле.

Ты там не хворай.

У меня неприятности по выставке отошли. Все же всем ясно, что берут от меня, и тот, кто берет, тоже знает.

Завтра с утра работа, самая горячка.

Сейчас полюбуюсь аппаратом и лягу спать.

Что бы купить Мулечке и матери?

Целую всех.

4 мая 1925 г. Париж

Милая Муличка!

Зарядил аппарат, завтра попробую снимать. Проявить можно отдать в магазине…

Я все жду от тебя письма с сообщением, получила ли ты фото и какие письма получила мои… Проходит день, два, я ничего, но на третий – берет тоска. Сегодня, придя к Полякову, мы застали у него Санина, режиссера, и вот что он говорит: что французы сначала с восторгом принимали русское искусство, а потом и сейчас испугались засилья и талантливости русских. Все они смотрят, все им нравится, а боятся.

Немцы выбрали Гинденбурга, а французы испугались, значит, опять монархия, опять милитаризм, угроза Франции, и я уверен, выберут от страха опять вроде Пуанкаре… И страшно, «14 миллионов убитых», и снова 1914 год… А англичане курят трубки и с презрением на все смотрят. Англичане в Париже, как в колониях, и не желают знать французский язык… и на магазинах написано «говорят по-английски»…

И что… Как раньше хуже не было быть русским, так теперь лучше нет быть гражданином СССР. Но есть но… Это значит, что необходимо работать, работать и работать… Свет с Востока – не только освобождение трудящихся. Свет с Востока – в новом отношении к человеку, к женщине и к вещам. Наши вещи в наших руках должны быть тоже равными, тоже товарищами, а не этими черными и мрачными рабами, как здесь.

Искусство Востока должно быть национализировано и выдано по пайкам. Вещи осмыслятся, станут друзьями и товарищами человека, и человек станет уметь смеяться, и радоваться, и разговаривать с вещами…

Вот посмотри, сколько здесь вещей, которые – снаружи украшены и холодно украшают Париж, а внутри, как черные рабы, затая катастрофу, несут свой черный труд, предвидя расправу с их угнетателями.

Прав Маяковский в «150 миллионах». Книги рассыпятся, и листы революционной толпой разнесут гнилые мозги их сочинителей.

Дома разлетятся от сплошной <…> и подмывания половых органов, а двухспальные кровати встанут на дыбы, вывалив дряблые сифилитические тела.

Ну, я расфилософствовался. Прости.

Это здесь часто находит на меня.

И что наши неприятности там в СССР? Здесь кажутся совсем пустяками; не Штеренберг и Луначарский ведь строят, а мы.

Ваш Анти.

7 мая 1925 г. Париж

Милая, дорогая Муличка!

Почему нет писем сегодня, не больна ли ты?

Мне так тоскливо. Все хожу и думаю, что с тобой? Не больна ли маленькая Мулька?

Завтра, если удастся, дам телеграмму с Морицом. Что с вами?

В субботу начну красить Клуб. Все идет хорошо, много работы. Расставляем экспонаты. Хороши шах маты и стулья.

Пиши скорей!

Анти.

9 мая 1925 г. Париж

Милый Зубрик! Получил твое письмо с радио-музыкой.

Выставляю 30 обложек, чайный сервиз, текстиль. Теперь ты будешь довольна, это из того, что я взял с собой.

Вместо бала мы сегодня хохотали до упаду. Смотрели на голых баб в стереоскопы и играли на разных машинах-автоматах, пробовали силу и пр. Это знает Володя, он, оказывается, все время в Париже играл на машинах…

На бал не ходил, там давка и поздно кончается представление²⁴.

Скажи Володе, что Терновец и Аркин²⁵ только говорят и мешают. Работают Дурново, Мориц и я. Миллер и Давид тоже много делают для себя…

Получила ли фото? Если фото не получила, то я больше не пошлю, а то жалко – хорошее фото, где я снят в шляпе.

Целую Мульку и всех прочих.

Пишу тебе аккуратно каждый день.

Твой Хомик.