«Все, братьями моими содеянное, предлагаю назвать «вайнеризмом…»

«Все, братьями моими содеянное, предлагаю назвать «вайнеризмом…»

Работать с Высоцким на площадке было сплошным удовольствием, признавал Станислав Говорухин. Он мгновенно схватывал суть режиссерского указания. И на репетициях, и перед камерой.

Эпизод с преследованием Фокса — погоню двух автомобилей — они снимали чуть ли не месяц. Высоцкого в «Фердинанде» за это время ни разу не было. Потом, когда он приехал из-за границы, за пару часов досняли его крупные планы, где Жеглов выбивает окно, высовывается из него, стреляет, несколько реплик бросает водителю… Все, снято, всем спасибо!

Для съемки кульминационной сцены — засады на Фокса в ресторане — выбрали «Центральный» на улице Горького. Время съемки — всего две ночи. Поскольку бюджет строго лимитирован, а массовка требовалась немалая, решили обойтись малыми силами — привлечь к работе знакомых. Высоцкий объявил полный сбор. Так в кадр попали дочь Георгия Вайнера Наталья Дарьялова, сын Вадима Туманова Володя, которых Жеглов усадил с собой за столик. Концертный импрессарио Владимир Гольдман сыграл подвыпившего посетителя с полным карманом денег. Не хватало исполнительницы роли официантки Марианны.

— Есть! — осенило Высоцкого. — Наталья, жена Бабека Серуша! Слава, ты ее знаешь, подойдет идеально.

— Звони ты, — попросил Говорухин.

Капризная Наталья заупрямилась: поздно, надо приводить себя в порядок, мыть голову… Потом заявила: «Мне Бабек запретил сниматься…»

Высоцкий находит Серуша, крутого по тем меркам бизнесмена, на другом конце Москвы: «Ты что, запретил Наталье сниматься?» — «Ничего я не запрещал». — «Ладно, где ты находишься? Я сейчас заеду, и мы поедем за Натальей».

Приехали, рассказывал Серуш, а она нам говорит: «Хорошо, я поеду, если Бабек будет со мной». А Володя: «Да это очень хорошая сцена! Это недолго — пару минут — и все». Приехали. Эту «пару минут» они снимали до шести утра. Муж «официантки Марианны» даже задремал где-то в кресле. А Высоцкий все время тащил его в зал: «Давай, мы тебя тоже снимем!»

На завершающем этапе съемок, когда все уже были измотаны до предела, а Высоцкий работал уже без большой веры в особый успех, Говорухин принялся подначивать актеров, чтобы они, развернув свою фантазию, импровизировали. Здесь, признавал режиссер, «с Высоцким мог поспорить только Бортник… В финале, когда берут бандитов, Бортник, к нашему полному изумлению, устроил такую сцену куража: с проклятиями, песнями, прибаутками!»

«Помню, подъезжаем мы с Володей, — рассказывал Иван Бортник, — после спектакля «Павшие и живые». Стоит мрачный Говорухин и ругает на чем свет стоит актеров: что же это вы выходите все с поднятыми вверх руками и никто ничего интересного придумать не может?! И я, пока переодевался, пока заматывал на шее шарф, прилаживал кепку, надевал сапоги, придумал себе выход с этой песней «И на черной скамье, на скамье подсудимых…» Для всех это стало полной неожиданностью. Чтобы не тратиться на актеров, в этой сцене снимали настоящих милиционеров, их только переодели в форму 40-х годов. И вот один из них, мимо которого меня повели к «воронку», стоит и откровенно смеется… А я настолько вошел в роль, что плюнул Жеглову в лицо. Он оторопел, утерся… Конечно, все это потом вырезали…» Говорухин оправдывался: «Из соображений общего метража».

К сожалению, улетучилась из окончательного варианта «Места встречи» и трогательная сцена с голубями. Эпизод, в котором Жеглов при попытке бегства убивает Левченко, снимали в районе станции метро «Таганская». Виктор Павлов, исполнявший эту роль, сразу почувствовал: «Настроение у Володи какое-то праздничное. Говорит: «Вить, пойдем чего покажу. Видишь вон, машина новая? Это моя. Поехали, прокачу». Сели мы в его «мерседес», сделали круг. А я ему и предлагаю: «Чего на месте-то топтаться? Поехали на Птичий рынок. Тут рядом». Поехали. Голубей накупили — треха за пару. Привезли мы птиц на съемочную площадку. Наши там уже собрались, и мы стали у всех на глазах выпускать голубей. Все обалдели от такой прелести. Приступили к съемкам. Я бегу по снегу. Высоцкий в меня стреляет. Ба-бах… падаю. Володя подбегает с бледным лицом, берет мою руку, целует. «Голубятник, вставай. Я тебя никогда не убью…»

Натурные съемки в Москве, как правило, оцепляли милицейские кордоны. Народу у ограждений толпилось множество. «Поклонники Владимира Семеновича ошивались поблизости, в надежде на автограф, — косился Конкин. — Да и просто живого Высоцкого увидеть — подарок судьбы… Тут Владимиру Семеновичу понадобилось поправить что-то в прическе, и он отошел к гримеру. Вдруг из-за наших спин раздается его «ор» — иерихонская труба. Мы с Говорухиным оборачиваемся, и наши челюсти «падают» на асфальт. Какая-то почитательница его дарований непостижимым образом проникла на съемочную площадку. То ли между милицейскими сапогами мышкой проскользнула, то ли через крышу театра на канате спустилась… И вот она увидела своего кумира! И готова на все! Так говори же! А ее «заклинило». Только беззвучно, как рыба, рот открывает. И, в конце концов, не найдя лучшего способа выразить свои чувства, она… укусила его за плечо. Что и явилось причиной крика. Ну, укусила, попробовала, каков Высоцкий на «вкус» — отойди. А дамочка еще больше от своего дикого поступка растерялась, забыла, что перед ней еще не памятник. Ему больно! Он пытается ее оторвать, но не тут-то было. Еще кожаное пальто выручило, а то бы точно отгрызла ключицу. Не выдержал Владимир Семенович: «Помогите же!» Мы обалдели, но, опомнившись, за руки, за ноги барышню от него оторвали. На следующий день, помимо кольца дежурных и веревок, поставили еще милицейский «бобик» с решетками. И как только возникала пауза, он тут же — нырк в «кутузку». Старшина его запирал и ходил гордо, поигрывая носком сапога: «У меня там Высоцкий отдыхает!..»

Экономя время, Высоцкий разъезжал по своим делам в перерывах между съемками, не переодеваясь. Однажды заехал домой к приятелю, а его мама, увидев Владимира в кургузом пиджачке Жеглова, всплеснула руками: «Ой, Володя, у вас орден Красной Звезды! За что?..»

Вот и идея! Полушутя, предложил Вайнерам: «Давайте сделаем фильм, за что я получил этот орден!» Посмеялись. Но эта мысль накрепко в нем засела, и он время от времени к ней возвращался. Придумал даже начало фильма «Место встречи изменить нельзя-2»: «Представим себе снежную зиму. Наше время. Кого-то хоронят. Старики медленно идут к выходу. Один случайно оступился и смахнул снег с маленького обелиска. На фаянсовом овале — мой портрет во френче со стоячим воротником. И надпись: «Капитан Жеглов. Погиб при исполнении служебных обязанностей». Старики тихо беседуют между собой: а кто такой этот капитан Жеглов? Никто не помнит… Надо рассказать о жизни и смерти человека, который знал, за что и как он умрет…»

В основу сюжета Владимир предложил положить реальное уголовное дело, связанное с железнодорожным транспортом: «Когда мне было совсем-совсем немного лет, я помню одну облаву. Мы жили… напротив Ржевского вокзала. Бандиты собрались ограбить эшелоны, которые приходили из Германии, на вокзале были запасные пути. И я помню стрельбу, колоссальное количество милицейских машин, и как мы смотрели в форточку на все это. Я помню эту облаву…»

Потом нафантазировал эпизод с намеком на дальнейшее развитие особых отношений Жеглова и Надюши, сестры погибшей от рук бандита Фокса. Должна же быть у него любимая женщина! По его идее, когда всё заканчивается и все собираются в ресторане отмечать это событие, в зал по лестнице спускается Жеглов, поддерживая под руку Надю. Зритель, он у нас умный, убеждал он Говорухина, сразу поймет, что у капитана появилась любимая. Он даже присмотрел один одесский ресторан, где бы можно было все это снять…

Когда съемки заканчивались, братьям Вайнерам он принес вчерне набросанный сюжет.

Самый неприятный для Высоцкого был период тонировки, «озвучки», когда часами надо стоять перед микрофоном и пытаться «вложить в губы» своему персонажу нужные реплики. Времени этот процесс съедает немерено.

Леонид Куравлев удивлялся: «Я не могу на протяжении восьми часов заниматься этим делом — устаю, голоса не хватает. А Высоцкий всегда попадал в нужную интонацию, в звуковой ряд. Как очень музыкальный человек, он прекрасно владел ритмикой, точной интонацией. А ведь для создания образа это немаловажно. Иначе глаза на экране будут говорить правду, а фальшивая интонация эту правду будет перечеркивать…»

Но Говорухин постоянно был недоволен: «Володя… нервничает, торопится. После одного-двух дублей в тон-студии, бывало, заявлял: «Да ладно. И так сойдет». Я требую записать еще дубль. Он бушует, выносится из зала, через полчаса возвращается, покорно становится к микрофону. Ему скучно, он уже прожил жизнь Жеглова, его творческое нутро требует нового…»

Потом Высоцкий говорил Говорухину: «Слава, дружить с тобой хорошо, но работать — не приведи Господь!»

* * *

На Таганке вроде бы наклевывалась интересная работа. Юрий Петрович задумал инсценировать новый роман Трифонова «Дом на набережной». После первой же читки Высоцкий решил: работать буду обязательно. Любимов уже намечал его на роль Глебова.

Доверявший своей интуиции, Высоцкий ощущал вокруг желчь и угрюмую неприязнь, разлитые в воздухе родного театра. Иногда соглашался с Мариной, которая утверждала, что «за исключением некоторых — Демидовой, Золотухина, Шацкой, Филатова, Дыховичного, твоих друзей, — все кусают себе локти от зависти и всячески портят тебе жизнь». Она чувствовала, что «особенно ненавидели тебя девочки. Распространяли слухи, пытались поссорить тебя с Любимовым, превратили театр в корзину с копошащимися крабами».

А в этой «корзине», в общем-то, далеко не все ясно понимали, кто такой Высоцкий. Зависть завистью, это для актерской среды — дело обыденное. Она была, есть и будет. Вопрос в ином: коллеги пребывали в совершенной уверенности, что они точно такие же, как Владимир Высоцкий. А что тут, собственно, особенного? Вот, наши гримерки рядом, вот в программке фамилии значатся рядом, набраны точно таким же шрифтом, и званий почти ни у кого нет. Разве что у самого Любимова регалии обозначены.

Истинный масштаб его личности, который и предполагать никто не мог, обнаружила только смерть, когда ахнула вся страна. Гении всегда выше общепринятых оценок. В свое время Пушкин писал Вяземскому по поводу опубликованных дневников Байрона — ах, мол, как всем стало хорошо, что Байрон тоже дрянь. Нет, сволочи, он тоже дрянь, но не такая, как вы…

Это сегодня с улыбкой, как курьез, воспринимаются воспоминания о публичном «судилище», которое пытались затеять над Высоцким некоторые члены труппы: «Вот Владимир Семенович очень зазнался и… не здоровается со мной! И, вообще, ни с кем не здоровается». Высоцкий, рассказывали, страшно расстроился, кинулся к капельдинерше: «Тетя Клава, я с вами не здороваюсь? Я зазнался?» Слава богу, та успокоила: «Да нет, ты хороший, ты со всеми здороваешься. Ты вежливый. Это они плохие! Они ни с кем, и со мной не здороваются».

Наиболее преданные пытались его защитить. Зинаида Славина объясняла: «Когда он один выверял текст, мог не замечать никого. Те обижались, а он просто в тот момент видел только строки. Мимо меня раз прошел с текстом, говорю: «Володенька. Мы с тобой не поздоровались, ты что, сердишься на меня?» — «Нет, — говорит, — я был в себе…» Даже робкая Офелия — Наталья Сайко осмелилась подавать свой голос в его защиту: «Не зазнавался он… Настолько был погружен в свои мысли, в свои дела, в свои проблемы… Иногда он прилетал на спектакль впритык… И тут же врубался в работу. У него не было такого — настроиться, войти в роль. Целый день он был настроен на творчество». Бориса Хмельницкого, видимо, не зря называли в театре Бэмби. Он старался примирить и чистых, и нечистых: «Володю обожали, любили. Но смешно говорить, что все должны были его любить. Это глупо. Так не может быть. И Пушкина не все любили».

Что оставалось Юрию Петровичу Любимову? Только разводить руками: «Ну, я же не могу отвечать за всех. Актеры — как дети… Да, многие из коллег… его терпеть не могли — конкурент. Но это ведь артисты, они что хотите изобразят. Будут так рыдать и вроде бы настоящими слезами…»

А сам герой злился и не понимал: «За что? Ну что я им такого сделал?! Что я, луну с неба украл? Что «мерседес» у меня, что ли?!»

* * *

Юрий Федорович Карякин, не чувствуя себя в театре посторонним человеком, понимал, что с его «Преступлением и наказанием» на Таганке происходит что-то неладное. Он предложил Высоцкому сходить в «Современник»: «Там у меня шел спектакль по Достоевскому… Совершенно фантастически играл Раскольникова Костя Райкин. Высоцкий приехал. Мы посмотрели спектакль, поехали к нему. И тут как раз он сказал, что хочет уходить из театра. Я перед ним чуть на колени не встал, умоляя: «Останься и сделай Свидригайлова». Так бывает нечасто, но никого другого в этой роли тогда я просто представить себе не мог. Мне повезло: у него было одно спасительное для меня качество — соревнование с самим собой, азарт. Не знаю, кто или что тому виной, но, в конце концов, этот азарт сработал и здесь. У Володи возникла потребность даже не то чтоб сыграть… понять, раскусить еще и этот орешек».

И Высоцкий начал очень быстро входить в спектакль. «Было всего три-четыре репетиции, — рассказывал «хроникер» Достоевского, — в которых у него, правда, совсем ничего не получалось. Там ведь вся идея спектакля заключена в том, что в своей дуэли Раскольников и Свидригайлов должны быть вопиюще неравноправными… Ну, что делать льву с котенком? А вначале Саша Трофимов, игравший Раскольникова, настолько вошел в роль, что просто забивал Володю. Мы сидели в темном зале, я что-то вякал о философском смысле дуэли… а у них ничего не получалось. И вдруг Любимов вскочил со своего кресла и разъяренно закричал на Высоцкого: «Да не слушай ты этого Карякина с этой его там философией! Ты представь себе, что это не Раскольников — мерзавец из Министерства культуры не пускает тебя в Париж!» Я настолько… обалдел от такого гениального кощунства, что замолк. Но в предчувствии чего-то. И вот тут произошло… «Сейчас, — сказал он, — сейчас-сейчас, Юрий Петрович» Походил-походил. И вдруг началось… Структура спектакля была схожа с планетарной системой, в центре которой помещается Раскольников, а вокруг него уже вращалось все остальное. Что бы ни происходило на сцене — все шло с оглядкой на него. А тут вдруг у нас на глазах началось крушение прежнего миропорядка, и все закрутилось вокруг Володи. Произошел слом планетарной системы, и минуту-две все, как завороженные, смотрели на это, потом Саша — могучий Саша, лев! — почти детским голосом п р о м я у к а л: «Я так не могу, Юрий Петрович…» И мы хором все завопили: «Да так и надо!»

Видимо, именно тогда спектаклю и решено было вернуть классическое название «Преступление и наказание». Во всяком случае, вначале он именовался «Родион Романович Раскольников».

В «воспитательных» целях Юрий Петрович Любимов на роль Свидригайлова, кроме Высоцкого, назначил Ивана Дыховичного. Хотя перед тем Владимир ставил перед шефом условие: никто, кроме него, репетировать не должен. Любимов потребовал, чтобы Дыховичный все равно сидел в зале.

«Когда я сообразил, что на сцену меня не выпустят, — рассказывал актер, — то отказался участвовать в такой комбинации. Любимов устроил истерику: «Что за поза? Какое вы имеете право?» А я сказал: «Хорошо, Юрий Петрович, тогда с этого момента я репетирую в очередь». Вскоре меня вызвали на прогон, поскольку Володя запил. Я уже стоял за кулисами в ожидании своего выхода, когда вдруг услышал топот: это был он, он успел выбежать на сцену вместо меня. Ну, выбежал ладно. Но Любимов этого не остановил. Тогда я спокойно сел в машину и уехал. А когда меня опять вызвали, то просто послал их на х… Но и Володе сказал, что так не поступают…»

* * *

После спектакля в гримерку заглянул Василий Аксенов: «Привет! Сто лет не виделись». Поболтали на дежурные темы, оба искренне посетовали на тотальный цейтнот. Классик еще благодушно попенял: «Что же это вы, ребята, у меня название для своего спектакля слямзили?

Что своей фантазии не хватило? Да я на вас епитимью наложу!», намекая на свои «Поиски жанра», но потом посерьезнел: «Володь, у меня к тебе вот какое дело…»

— Молодые ребята, фамилии пока тебе ничего не скажут — Попов и Ерофеев (нет, не Веничка, другой — Виктор), очень способные, кстати, затеяли пощекотать нервишки нашему Союзу (нет, не геополитическому — писательскому) и задумали сотворить неподцензурный литературный альманах. Даже название придумали — «Метрополь». Ну, а меня пригласили в качестве «дядьки» для работы с авторами. Идея такова — опубликовать все, что у кого-то из литераторов в свое время было пущено под нож и не увидело свет.

Кое-что уже дала Белла, свою прозу дает Андрей Битов, Фазиль Искандер, Андрей Вознесенский, Аркаша Арканов, я… Попросили переговорить с тобой. Затея рискованная, но почему бы не попробовать? Как ты?

— А что я? У меня вообще практически ничего не публиковалось. Кроме как в самодельных томах. Пожалуйста, пусть берут, чего захотят. Только не последние. Может, их еще напечатают, вроде бы кто-то что-то обещал…

Один из инициаторов «Метрополя» Евгений Попов гордился: «Мне пришлось редактировать большую подборку стихов Высоцкого… Он принес на квартиру покойной мамы Аксенова Евгении Гинзбург (возле станции метро «Аэропорт»), где я тогда временно проживал, несколько своих «самиздатских» книжек… Кстати, на титульных листах этих книжек были такие уведомления: «Просим власти не преследовать Владимира Высоцкого, так как он не имеет к этим изданиям никакого отношения». Я отобрал более двадцати стихотворений — в основном, это были тексты таких знаменитых песен, как «Охота на волков», «Банька по-белому», «Гололед», «На Большом Каретном». Потом Высоцкий пришел править свои стихи и обнаружил в подборке текст песни Кохановского «Бабье лето»… Этот текст мы с ним, конечно, убрали. И вообще, он очень серьезно отнесся к редактированию своих стихов. Долго правил тексты, выбирал лучшие варианты. Уже ночью потом позвонил мне, извинился и сказал, что придумал правильный вариант одной строки, — и я записал…»

«Володя всем нам подавал идеи, — рассказывал Аксенов, — вселял во всех нас энергию, шутил… Приходил в «подпольный» штаб альманаха, стучал в дверь, а сибиряк Попов низким басом спрашивал: «Кто там?» — «Это здесь печатают фальшивые деньги?» — отвечал Володя… От него шла светоносная положительная энергия».

«Мы хохотали, понимая, что получим за свое дело по зубам, — вспоминал другой «метрополец» Виктор Ерофеев, — но что те, наверху, совсем озвереют, и в сравнении с нами, «литературными власовцами», настоящие фальшивомонетчики будут для них социально близкими людьми, почти родными, не предполагали. Каждый вносил что-то свое, неповторимое. Высоцкий посвятил «Метрополю» песню, он как-то спел из нее несколько куплетов. Потом все куда-то исчезло, как и многое другое…»

Было решено изготовить 12 экземпляров. Первый по дипломатическим каналам был переправлен на Запад, в издательства «Ардис» и «Галлимар». Другие переданы в ВААП, ЦК КПСС, Союз писателей с предложением издать альманах официально. Они сознательно шли на такой эпатажный шаг, прекрасно понимая провал.

Тяжеленные альбомы по тысяче машинописных страниц были одеты в обложки из толстого картона, крытого так называемой «мраморной бумагой». Предметом особой гордости Мессерера и Боровского были завязки из ботиночных шнурков.

* * *

Не сдержавшись, Высоцкий все же позвонил Эфросу:

— Анатолий Васильевич, признайтесь, это вы подговорили Швейцера пригласить меня на роль Дон Туана? Нет? А как же наш с вами «Каменный гость», что для радио делали?.. Ну, значит, совпадение, мистика. Да, Михаил Абрамович собирается делать для телевидения «Маленькие трагедии». Скоро пробы. Ага, к черту! До встречи…

После неудачи с «Мак-Кинли» со Швейцером Высоцкий практически не общался. Так, виделись время от времени. Обида растаяла. И поэтому, когда режиссер предложил ему подумать над ролью пушкинского Дон Туана, Высоцкий даже обрадовался.

Свои резоны Михаил Швейцер объяснял так: «Я пригласил его потому, что внутренне Высоцкий больше всех похож на Дон Туана и отчасти на самого Пушкина. Все почему-то думают, что Дон Туан — это красавец мужчина под два метра ростом. На самом деле волевые человеческие качества артиста Высоцкого дали ему право и возможность сыграть эту роль. И воплотить свой особый взгляд на пушкинский персонаж. Высоцкий вообще очень близок к Пушкину своим мироощущением. И вразрез обывательскому мнению в Дон Туане он сыграл не просто самца, который преследует особ женского пола. Его стихия — борьба. Женщина — поле его битвы. Вся сцена с Доной Анной должна была строиться на том, что Дон Туан постоянно усложняет себе задачу там, где другой пытался бы ее упростить. Он сознательно ставит себя в опасное положение. Он делает все, чтобы вызвать «гнев небес». Это ему и интересно — вызов судьбе, который несет огромное наслаждение…»

Как заманчиво сыграть игрока в опасность! Кто такой Дон Гуан? Поэт, который всегда будет победителем, даже в момент гибели. Пушкин, скорее всего, писал его, глядя в зеркало на свое отражение. Владимир чувствовал знакомую лихорадку азарта, ощущение риска, страх, волнение и гордость от осознания того, что он сумеет этот страх перебороть.

Прилетевшая в конце декабря Марина только подбавила огня и желания сниматься в «Маленьких трагедиях». Он был готов участвовать в съемках хоть завтра… А завтра был Новый год.

* * *

Пока гости на Малой Грузинской о чем-то спорили и смеялись за праздничным столом, Высоцкий поманил за собой Эдуарда Володарского, завел в кабинет, закрыл дверь, поставил на стол пишущую машинку и почти приказал:

— Давай! — а потом сказал просительно: — Ну хотя бы две-три первые сценки, мы же их уже обсудили… Вот бумага. Копирку почаще меняй, чтобы остальные экземпляры хорошо читались. А я тебе сейчас кофе принесу.

Володарский обреченно вздохнул, вставил в каретку четыре копии и напечатал: «Туманное майское утро. Сквозь зыбкую пелену виден лагерь, бетонные столбы с натянутой проволокой под током высокого напряжения… «Титр: «Было 2 мая 1945 года. До конца второй мировой войны оставалось несколько дней…»

В комнату заглянул Высоцкий с большой чашкой кофе. Заглянул через плечо, сказал удовлетворенно: «Ну вот, молодец. Слушай, тут ведь даже придумывать ничего не нужно…»

Свою удивительную историю пленения, побега из немецкого лагеря в самом конце войны и последующих фантастических приключений в Вене Высоцкому в течение нескольких вечеров рассказывал генерал Войтенко. Когда Владимир пересказывал все это Володарскому, драматург сразу профессионально оценил огромный кинематографический потенциал документального материала и сделал себе зарубку на память: обязательно пригодится. Но он не ожидал такого скорого напора со стороны Высоцкого. Хотя знал, что остановить товарища в достижении какой-либо цели, которая в тот момент ему представлялась самой важной и нужной, практически невозможно. Он пер напролом, как танк, как асфальтовый каток, абсолютно неостановимо.

Даже, когда отзвенели новогодние куранты, он не унимался, поднимался из-за праздничного стола, подходил к Володарскому с рюмкой и, чокаясь, заговорщически говорил: «Слушай, а вот может быть еще такой поворот…»

За стеной, в соседней комнате, гости Высоцкого продолжали праздновать Новый год, а несчастный сценарист сидел и барабанил по клавишам машинки. Хозяин выходил-заходил, подкидывая новые идейки:

— А вот в сцене на вилле…

Володарский кивал, послушно записывал за соавтором, что-то додумывал и ему уже самому не хотелось бросать начатое. Профессиональным нюхом чувствовал: идет, идет, идет! Только бы не спугнуть удачу — знал, что так бывает — значит, надо гнать, пока пишется.

Ушли гости, улеглась спать жена Володарского Фарида, Марина заканчивала греметь посудой на кухне. А они работали, как проклятые. А ведь получалось же, ей-богу!

— Героев четверо: русский, француз, поляк и грузин. Имена? Записывай, Эдик: Владимир, Жерар, Даниэль и Вахтанг. Ты понял, кто будет играть? Я, Депардье, Ольбрыхский и Буба Кикабидзе. С ребятами договорюсь, это я беру на себя. Ну, давай дальше пошли! Название будет таким — «Праздники (нет, каникулы!) после войны». Или «Венские каникулы»… Да ладно, потом придумаем, подумаешь, дело какое! Поехали…

Первый рабочий день закончился вместе с сигаретами и кофе в пять утра. Уезжая на утреннюю репетицию, Высоцкий разбудил соавтора, накормил свежайшей отбивной, напоил кофе и пообещал заехать днем.

Вернувшись домой, он сразу ворвался в кабинет:

— Я еще две сценки придумал. Сейчас прочту.

Володарский читал дневные черновики. Все обсуждалось до мелочей. Спорили и ругались. Потом Высоцкий опять уезжал, уже на вечерний спектакль. Когда вернулся, часов в одиннадцать, Марина принимала новую партию гостей, а Володарский сидел за машинкой. Высоцкий тут же присоединился, и творческая гонка продолжалась. Целых пять невероятных суток. Шестого января 87 страниц машинописного текста аккуратной стопочкой лежали на письменном столе.

Десятого января Владимир с Мариной улетели в Париж. Копии сценария увезли с собой для перевода на французский и английский.

* * *

Конечно, поездка в США «потаенными тропами» — из Парижа в Западный Берлин, и только оттуда в Нью-Йорк, — была чистой авантюрой, попыткой лихой игры ва-банк.

Когда Высоцкий объявился в Штатах, тотчас всполошился Комитет госбезопасности, вспоминал Виктор Шульман. Градус недоверия к Советам в Америке особенно повысился после недавнего вторжения в Афганистан. Культурный обмен был фактически свернут. В КГБ решили, что Высоцкий замыслил побег. Как раз перед этим невозвращенцами стали Козлов, Годунов…

Воображение Шульмана рисовало картинки, одна кошмарнее другой: Высоцкого берут под белы рученьки, сажают в самолет, отправляют домой, и все деньги, вбуханные в аренду концертных залов, — коту под хвост. А это были первые и последние деньги начинающего импрессарио. Но это в Штатах он был начинающим, а в Союзе все-таки успел пройти такую школу, какая даже прославленному Солу Юроку не снилась. Наспех была придумана легенда, будто бы Высоцкий находится в Совединенных Штатах по приглашению славянских факультетов нью-йоркских университетов и отделов русского языка хайскул для выступлений перед студентами. Представителям «Аэрофлота» даже был представлен руководитель славянской кафедры Куинс-колледжа, профессор Тодд, который отлично знал русский язык, был другом Евтушенко и обладал массой других достоинств. Шульман с ним все отрепетировал, и профессор точно выдал нужный им текст. Специально были собраны студентов. Это был полный спектакль. Дальше были новые претензии, уже к американской стороне: вы Высоцкого пригласили, но при чем здесь Шульман? Но мы же слависты, ученые, ответили американцы, наняли фирму, которая займется всей организацией. В общем, это всех успокоило, и они позволили Володе спокойно выступать и в Бруклине, и в Куинс-колледже. Затем последовали Бостон, Нью-Джерси, Филадельфия. Концерты строились по обычной схеме: песни, рассказы о театре. С одним лишь нюансом. Перед каждой песней Барри Рубин давал небольшую аннотацию песен, используя слэнг, жаргон, сложные идиомы.

Позже Шульман выдал финансовый итог гастрольной поездки — более тридцати тысяч долларов. Плюс статьи в газетах.

Организацией знакомства Высоцкого с Голливудом, а Голливуда с Высоцким занимался Бабек Серуш. Известный чешский кинорежиссер Милош Форман, проживавший в Штатах, условился с продюсером Майком Медовым о проведении коктейль-парти.

Сначала все было традиционно, тихо и степенно. Пили, закусывали, о чем-то говорили между собой, и в сторону Владимира никто даже не смотрел. Он пришел на вечеринку в роли мужа французской актрисы Марины Влади — и все. Но Форман предложил: «Ну, Володя, заспевай». — «Как я могу здесь петь, они же не поймут?» Милош настаивал: «Ну, пожалуйста, Володя. Хотя бы пару песен».

Высоцкий начал петь. Первыми на его пение среагировали Бэлла Давидович и Натали Вуд (немного знающие русский язык). Постепенно певца начали окружать актеры. И, прежде всего, женщины. Лайза Минелли и вовсе пристроилась чуть ли не у ног заморского гостя. Вуд и Давидович на ушко переводили голливудским звездам тексты. «От твоего голоса их бросает в дрожь. Женщины прижимаются к своим спутникам, мужчины курят, — напишет затем в своей книге Марина Влади. — Исчезает небрежность манер… масок не осталось. Вместо светских полуулыбок — лица. Некоторые даже и не пытаются скрывать свой интерес, и, закрыв глаза, отдались во власть твоего крика. Ты исполняешь последнюю песню, и воцаряется долгая тишина. Все недоверчиво смотрят друг на друга. Все они в плену у этого человека в голубом. Лайза Минелли и Роберт де Ниро задают тон, выкрикнув:

— Потрясающе! Невероятно!..»

Марина не скрывала ревности: «Минелли, с ее огромными, во все лицо глазами и накладными ресницами, бросает на тебя плотоядный взгляд…».

Одновременно она испытывала гордость за мужа. На следующий день в выпусках новостей прошла информация, что в Голливуд приехали Марина Влади с мужем, а уехали Владимир Высоцкий с женой.

Естественно, Владимира очень интересовало, как устроились, чем занимаются в Америке вчерашние москвичи. Отыскал скульптора Эрнста Неизвестного. Эрик, как всегда, фонтанировал грандиозными идеями, рассказывал, что готовит оформление балетного спектакля по Достоевскому с Рудольфом Нуриевым в главной роли.

— А какой роман? — поинтересовался Владимир.

— «Преступление и наказание».

— Не может быть! — восхитился Высоцкий. — А ему Свидригайлов не нужен? А то ведь я на Таганке его готовлю. Скоро премьера.

Посмеялись.

«Это была наша последняя встреча, — рассказывал Неизвестный. — Высоцкий в то время не пил, был «зашит». Когда он пришел ко мне в мастерскую, у меня были мои студенты, один из которых покуривал марихуану. В этом не было ничего особенного, в те времена в Америке марихуану курили на каждом углу. Володя отказался от предложения выпить, и сделал пару затяжек марихуаны. Внезапно он впал в форменное безумие — лез драться, срывал с себя одежду. Мы его еле удерживали, потом посадили под душ. Я просто не знал, что делать. Потом кто-то вызвал знакомого врача, тот Володю увез…»

В Нью-Йорке остался экземпляр сценария Высоцкого и Володарского. Миша Барышников обещал помочь с переводом.

* * *

На Таганке спектакль по Достоевскому уже шел на выпуск. Задерганный Любимов пригласил к себе Смехова:

— Я прошу тебя, Вениамин, сегодня же возьми роль Свидригайлова и давай активно в нее входи…

— Как это? Володя приедет и…

— Не надо мне про Володю! Надоели его штучки и заграничные вояжи! Бери роль и работай!

«Еле отговорился: сказал, что смогу глядеть в текст роли только тогда, когда смогу глядеть ему, Высоцкому, в глаза, — рассказывал Смехов. — При нем — это другое дело. На что был ответ: мол, он же просил у меня твоего Воланда!..»

Но появился Высоцкий, и все вокруг закипело. Было впечатление, будто в тихую гладь лесного озера кто-то с размаху швырнул здоровенный булыжник, и от него по воде пошли в стороны веселые круги.

Идут последние репетиции. Любимов еще раз прогоняет негодную, с его точки зрения, сцену. Дунечка (Шацкая) приходит к Свидригайлову (Высоцкий).

— Володя, расстегни ей платье, — дает установку Любимов, — должно быть открыто полгруди… Так… Потом спокойно переходи в линию бедра… Спокойно обнимай ей ноги… Вот-вот… И задирай ей юбку. Лезь под юбку…

Высоцкий никак не может расстегнуть платье, и Шацкая, хотя она по мизансцене находится в тот момент в глубоком обмороке, начинает ему помогать. (В зале хохот.)

— Подождите, — вмешивается Любимов. — Тут нужно технику отработать. Володя, смотри, как надо…

— Ну, вдвоем-то вы справитесь! — громко шутит кто-то в полутемном зале.

— Опомнившись, Дуня должна ногами сильно оттолкнуть Свидригайлова, — требует Юрий Петрович, — но это требует известной техники, чтобы не ушибить актера… Важно, Володя, чтобы потом был большой проход. Надо отлететь к стулу, а потом самому перейти к коричневой двери. И уже оттуда ползти к ней — на весь монолог. Нина, застегивай, застегивай платье, грудь убирай. Поджимай ноги под себя и толкай.

Шацкая поджала ноги под себя и толкнула. Высоцкий отлетел не к стулу, а сразу к двери.

— Она меня так шарахнула, — оправдывается «Свидригайлов».

— Володя, распределись. Когда она тебя оттолкнула, ты лежишь в жалком состоянии. Поднялся, отошел от двери, пошел к ней, а от стула встанешь на колени и там метр проползешь на коленях: тебе надо искупить животное твое безобразие… Ну, еще раз: расстегни ей платье, обнимай ноги… И с азартом лезь под юбку.

Высоцкий расстегнул лежащей «в обмороке» Шацкой платье, обнял роскошные бедра и сладострастно полез под юбку…

— Очень хорошо! — ставит оценку главный режиссер.

Все эти дни от Высоцкого не отходит Юрий Карякин, подбрасывая все новые идеи: «Володя, а вы знаете, что сегодня школьники в сочинениях по Достоевскому пишут? Один пацан написал: «Правильно сделал Раскольников, что убил старуху. Жалко, что попался». А, каково?..»

Он предложил Любимову сделать это финалом спектакля. Раскольников зажигает свечи, зажатые в руках убитых им женщин, и две актрисы, подменившие в этот момент муляжные манекены, широко распахивали глаза, будто бы прощая его, а тотчас же появлялся Свидригайлов, который свечи задувал. То есть: прощения не будет. Затем Свидригайлов выходит в центр сцены, и Высоцкий — уже не от него, а от себя, от театра — цитировал: «Молодец Раскольников, что старуху убил. Жаль, что попался!» И, после паузы пояснял: «Из школьного сочинения…»

Сочинения эти, собранные в московских школах, зрители листали перед началом спектакля. Они лежали на парте, стоящей в фойе. Школьники, в основном, Раскольниковым восхищались. А ведь авторы хотели доказать зрителям, что никакая идея не может быть достигнута ценой даже одной человеческой жизни. Что нет ничего общего, которое было бы на целую смерть выше личного.

Размышляя над образом своего героя, Высоцкий говорил: Свидригайлову в этой инсценировке дана очень большая нагрузка. Он как-то вышел на первый план как постаревший Раскольников. У Достоевского в дневниках написано, что Свидригайлов должен выглядеть, как привидение, как с того света. Раскольников, разговаривая с Разумихиным, другом своим, говорит: «Ты его видел?» Тот говорит: «Видел». — «Ты его ясно видел?» — «Ясно!» — «Ну, слава Богу, а то мне показалось, что это было привидение».

Репетиции на Таганке длились почти круглосуточно, и в этом марафоне он все равно ухитрялся выкраивать паузу на час-полтора, чтобы заняться«привычной процедурой»…

— Сегодня я пришел к вам в таком виде совсем не от неуважения к аудитории, а просто со спектакля, где играю такого человека, который оттуда, потусторонний человек — Свидригайлов. И у меня настроение потустороннее. А у меня есть как раз соответствующая песня:

Сон мне снится: вот те на! — гроб среди квартиры.

На мои похорона съехались вампиры!..

Алла Демидова писала: «Я вижу, как он уныло бродит за кулисами во время этого спектакля, слоняется молчаливо из угла в угол тяжелой, чуть шаркающей походкой (так не похоже на прежнего Высоцкого!), в длинном, сером бархатном халате, почти таком же, как у его Галилея; только теперь в этой уставшей фигуре — горечь, созерцательность, спокойствие и мудрость — то, чего так недоставало в раннем Галилее. Две эти роли стоят, как бы обрамляя короткий творческий путь Высоцкого, и по этим ролям видно, сколь путь этот был нелегким…»

Больше театральных премьер у Владимира Высоцкого не было.

На одной из встреч, отвечая на вопрос: «Чтобы вы хотели сыграть в театре, о чем мечтаете?», он сказал: «Я ни о чем не мечтаю. Я мечтал, когда закончил школу. А сейчас что мечтал — то и сыграл. Чего мечтать? На такие вопросы принято отвечать: «Мечтаю сыграть своего современника!»… А я не очень мечтаю сыграть роль моего современника. Почему моего современника-то? Ну а чем чеховские персонажи хуже?! Если хорошо написано, то можно и современника, а можно и кого-то другого. Какая разница?! Это неважно, кого ты хочешь сыграть, и почему. Самое главное — зачем. Меня вообще не интересует — сыграть роль очередную — это меня не беспокоит. Я просто люблю играть. И когда висит распределение ролей, я никогда не бегу смотреть, что мне дали. Я вам говорю без всякого кокетства… У меня часто бывает настроение, когда мне хочется во время спектакля все бросить, извиниться перед режиссером и уйти».

* * *

Еще в Нью-Йорке к Высоцкому с предложениями о концертах обращался некто Лев Шмидт. Шульман отрекомендовал его: все, как вы, Владимир Семенович, велели — «кроме водки — ничего, — проверенный, наш товарищ!». Шмидт завел речь о Канаде, встречах с местной русскоязычной общиной — полтыщи душ соберем! «Хорошо, звоните мне в конце февраля или начале марта в Москву, договоримся», — пообещал Высоцкий.

Когда весной раздался звонок из Канады, весь рабочий график на ближайшие недели был расписан. Решили так: концерты будут, но 23 апреля — кровь из носу — он должен быть в Москве — 15 лет Таганке, это не шуточки.

«Перед публичными выступлениями Высоцкий просил организовать сначала встречу «для «своих», с хорошим столом, закусками — все как дома», — рассказывал Шмидт. — Так что первый концерт был «подпольным», в русской баньке. Владимир много пел и рассказывал о России. Мы понимали друг друга с полуфразы — по жесту, по движению глаз. И, как всегда, вокруг него, — атмосфера доверия, раскованность, полная свобода. А потом должен был быть заранее объявленный концерт в банкетном зале гостиницы, в которой он остановился. Буквально за несколько часов до выступления я увидел другого Высоцкого — поседевшего, уставшего от жизни, больного мужчину. Сидим, разговариваем, вдруг он схватился за сердце, посинели губы. Лекарств, оказывается, с собой не носил. Пришлось заставить принять нитроглицерин…»

На концерт в гостинице, действительно, собралось более пятисот бывших жителей «необъятной Родины», ныне законопослушных канадцев. Высоцкий практически не отступал от традиционной схемы: песни, кино, театр. На вопросы с политическим подтекстом не отвечал принципиально. Тщательно подбирал слова. А в перерыве за кулисами раздраженно заметил, что в зале сидит какой-то «мордатый» и все время что-то записывает. Хватит того, что в гримерке уже пришлось объясняться с «товарищами», откуда он здесь и почему. Брякнул, что Марина с детьми сейчас в гостях у Фиделя Кастро, а он тут проездом, тоже летит в Гавану. Лукавил «каналья Свидригайлов» — Марина Владимировна в данный момент пребывала во Франции на съемках.

* * *

На юбилей Таганки он успел вовремя, и даже праздничные, дежурные куплеты сочинил, правда, наспех и без особого вдохновения. Но зато «с непоколебимой верой в светлое будущее»:

Придут другие, в драме и в балете,

И в опере опять поставят «Мать»,

Но в пятьдесят — в другом тысячелетье —

Мы будем про пятнадцать вспоминать.

Ну, не получилась «Ода к радости», что поделаешь.

Зина Славина весь день ходила грустная. На юбилей пришла почему-то в черном платье.

— Зин, ты на вечере сегодня будешь? — спросил он ее.

— Нет, — отвечает, — я же вся в черном.

— Не беда!

Через час, вспоминала актриса, у меня было платье небесно-голубого цвета. И я весь вечер танцевала, веселилась, а он заметил: «Ну вот, ты теперь, как ангел небесный».

Отношение Высоцкого к Зинаиде Славиной было трогательно-нежным, как к несмышленышу. Он постоянно опасался, что ее кто-либо может обидеть, оберегал от мирской суеты.

А что до остальных, права Марина, копошатся, как крабы в банке…

* * *

«Я б для тебя украл весь небосвод…»— когда-то пел Высоцкий. А теперь старался наяву творить для Ксюхи маленькие чудеса. Как-то весенним утром выстелил цветочный ковер во всю комнату из любимых Оксаной ландышей. Потом нанял бригаду работяг, чтобы они заасфальтировали ухабы возле ее дома на улице Яблочкиной… Оксана сама говорила, что не была, в общем-то, бедной студенткой. Все-таки папа был известным литератором, успешно зарабатывающим на жизнь эстрадными скетчами. Кроме того, были тетки, обожавшие племянницу.

Но с появлением в ее жизни Высоцкого она и вовсе перестала в чем-либо нуждаться. Во-первых, запретил ей пользоваться общественным транспортом. Задарил модной одеждой, обувью. На новоселье купил холодильник. Ну и так далее… Учил водить машину на Николиной горе, даже хотел приобрести для нее маленькую спортивную «BMW», причем непременно красного цвета.

Она не слишком-то скрывала свой роман. Ее подружки знали, кто у Оксаны поклонник. Сын Вячеслава Зайцева на всех углах рассказывал, что учится вместе с любовницей Высоцкого.

Владимир тоже постепенно вводил Ксюшу в свой круг, образовавшийся в последние полтора-два года. Об Оксане знала Нина Максимовна. Девушка была представлена Абдулову, Бортнику, Ласкари, Володарскому. О ней, естественно, знали Смехов и Хмельницкий. Познакомилась она с Бабеком Серушем. Как-то в разговоре с Ксюшей Владимир Семенович обмолвился: «Ты понравилась Вадиму (Туманову. — Ю.С.). И вообще, тебя «приняли», что бывает очень редко…» Поначалу друзья Владимира Семеновича относились к ней как к очередной девушке, а потом, как она считает, это переросло в другое отношение: кто-то принял, кто-то — нет. Но это не были люди, которые тогда определяли атмосферу дома Высоцкого. А вот те, которые заимели «постоянную прописку» на Малой Грузинской, ее раздражали. Она мчалась к Владимиру Семеновичу, когда он был в плохом состоянии, а бражники гоготали: «Да, ладно, он прекрасно себя чувствует! Это он при тебе начинает «понты гнать», чтобы ты его пожалела». Она с трудом переносила Янкловича, Гольдмана, Годяева, Шехтмана и прочих, как ей казалось, нахлебников.

Когда у него собирались, рассказывал Володарский, она на глазах появлялась редко — то ли к своим занятиям готовилась, то ли просто пряталась. Может, просто побаивалась оравы пьяных похабников — каждый же норовил за ляжку ущипнуть…

* * *

Он закрыл томик и про себя повторил:

То, что вижу, с тем, что видел, я в одно сложить хочу.

То, что видел, с тем, что знаю, помоги связать в одно.

Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино…

Юрий Левитанский. Он — один из тех немногих современных поэтов, у которых, кажется, с удовольствием украл бы строчку, ей-богу. А что? Вася Журавлев у Ахматовой вон целое стихотворение умыкнул — и ничего, всем говорил потом: «Пусть она у меня хоть два возьмет…» Шутка «гения».

Вот две строки — я гений, прочь сомненья!

Даешь восторги, лавры и цветы:

«Я помню это чудное мгновенье,

Когда передо мной явилась ты…»

Ведь так, кажется, писал я на пару с Пушкиным? Седую старину вспомнил, надо же. А последние стихи с листа подглядывать нужно…

Но Юра все-таки молодец. Жаль, мало пишет. А может, мало публикует? Я вот в последнее время тоже мало пишу. И ничего не публикую. Все впереди? Не знаю, не уверен. Зато вот Пушкин со своим Дон Гуаном рядышком.

«Черно-белое кино» — Левитанский словно за мной подсматривает.

Жаль, Мефистофеля не будет, это уже ясно. Ладно, не очень-то и хотелось. Зря он вообще полетел тогда на эти съемки в Баку. Чувствовал себя паршиво, типичная ангина. Плюс еще этот Каспий. «Высоцкий прилетел с минских гастролей, — вспоминала Софья Милькина, — жаловался на сильную боль в горле. Когда я пощупала его лоб, он был горяч. Глянула в его горло — и ужаснулась: оно все было в мощных налетах. Артиста знобило. На берегу дул пронзительно холодный ветер. А сниматься надо было в одних трусах да еще барахтаться в холодной прибрежной воде.

— Нет, — сказала я, — сниматься ты не будешь, вызовем «неотложку»…

Но он изъявил желание репетировать сцену. Ночь прошла в тревоге. Под утро я зашла к Высоцкому: в норме. Его администратор (он же, кажется, значился и в друзьях) уже как-то злобно швырял в Володины чемоданы без всякого порядка ботинки, рубашки и т. п. Вообще о так называемых «близких друзьях» и приятельском окружении Высоцкого у нас сложилось неблагоприятное впечатление, они отчасти эксплуатировали его для своих разных надобностей и отчасти восторженно потакали его слабостям…»

Для режиссера и его второго «я» — Милькиной Высоцкий воплощал Пушкина, как они его понимали, и одновременно он похож был на Дон Гуана. В нем встретились главные черты: он был поэтом, совершенно бесстрашным человеком, очень хорошим человеком и артистической натурой.

Чего у Швейцера не отнять, так это умения подбирать компанию партнеров. Высоцкому очень легко было работать с Куравлевым. Наталья Белохвостикова была очень хороша своей безжизненной красотой, как Снежная королева. Но Лаура…

— Матлюба, ты цыганка, что ли? — спрашивал Высоцкий черноокую красавицу, свою страстную партнершу в кадре.

Девушка расхохоталась и встряхнула роскошной гривой:

— Володя, я же тебе говорила! Мой папа — узбек. А вот в роду у мамы какой только крови не намешано. И грузинской, и русской, и польской, и немецкой, и башкирской. Так что, кто я такая, сама не знаю.

— Зато я знаю — желанная…

— Откуда знаешь?

— А у меня друг в Ташкенте работал, да ты его знаешь, наверное, Юра Юнгвальд-Хилькевич, кинорежиссер, я вас познакомлю, он тебя снимет обязательно. Хорошо снимет, я ему скажу… Да я в хорошем смысле, ты не смейся. Я у него в Ташкенте был, некоторые узбекские слова до сих пор помню. Вот «матлюба» запомнил. Это «желанная», верно?..

— Верно.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

«Предлагаю почтить…»

Из книги Сто сорок бесед с Молотовым автора Чуев Феликс Иванович

«Предлагаю почтить…» – Конечно, Ленин выше Сталина. Я всегда был такого мнения. Выше в теоретическом отношении, выше по своим личным данным. Но как практика Сталина никто не превзошел.…Молотов отказался праздновать свое 90-летие:– Я отвечаю всем: меня не будет.


«КАК МНЕ НАЗВАТЬ ТЕБЯ?»

Из книги Шандор Петефи автора Гидаш Анатоль

«КАК МНЕ НАЗВАТЬ ТЕБЯ?» Первая писательская стачка кончилась неудачей. Стремление Петефи стать независимым в Венгрии, добиться и для себя и для своих товарищей-писателей человеческой жизни не увенчалось успехом. Петефи впервые столкнулся с коварством буржуазных


XLVI Клиенты становятс моими помощника в работе

Из книги Моя жизнь автора Ганди Мохандас Карамчанд

XLVI Клиенты становятс моими помощника в работе Различие между юридической практикой в Натале и в Трансваале состояло в том, что в Натале адвокатура была совместной; адвокат, принятый в число защитников, мог выступать и в качестве атторнея, в то время как в Трансваале, а


2. Снова с «лесными братьями»

Из книги Люди молчаливого подвига автора Василевский Александр Михайлович

2. Снова с «лесными братьями» Вскоре после выздоровления Петер вернулся к «лесным братьям». Было это ранней весной, перед распутицей. Он привез в отряд директиву партии о расширении партизанской войны, об укреплении связей с РСДРП. В страхе трепетали перед «лесными


КОНФЛИКТЫ МЕЖДУ БРАТЬЯМИ

Из книги Банкир в XX веке. Мемуары автора

КОНФЛИКТЫ МЕЖДУ БРАТЬЯМИ К середине 1970-х годов рамки семейного конфликта значительно расширились, выйдя за пределы круга моих детей. Уинтроп умер от рака в феврале 1973 года, а в мае 1976 года от этой же болезни скончалась Бэбс. С их смертью я и трое моих братьев оказались в


«„О милая!“ — так я хотел назвать…»

Из книги Поэзия народов Кавказа в переводах Беллы Ахмадулиной автора Абашидзе Григол

«„О милая!“ — так я хотел назвать…» «О милая!» — так я хотел назвать ту, что мила, но не была мне милой. Я возжелал свободы легкокрылой, снедал меня ее пустой азарт. Но кто-то был — в дому, или в толпе, или во мне… Он брал меня за локоть и прекращал моих движений


Назвать тебя

Из книги Стихи автора Писарник Алехандра

Назвать тебя Вместо стихов о твоём отсутствии — рисунок, трещина в стене, нечто на ветру, горький


61. Можешь ли ты назвать себя романтиком?

Из книги 100 пенальти от читателей автора Акинфеев Игорь

61. Можешь ли ты назвать себя романтиком? Вопрос для меня очень сложный, но одновременно и интересный. Во–первых, давайте определимся, кого в этой жизни можно назвать романтиком. Если под этим понимать наивных людей, которые не видят смысла в своем существовании, витают


МОИМИ ПИРОЖКАМИ ТОРГУЮТ МОИ ПИРОЖКИ

Из книги Жить со вкусом, или Байки бывалого кулинара автора Фельдман Исай Абрамович

МОИМИ ПИРОЖКАМИ ТОРГУЮТ МОИ ПИРОЖКИ Опустим киевское детство (1935–1941), годы войны, эвакуацию в Курган, возвращение в Киев (1944–1953) и начнем сразу с сознательной взрослой студенческой жизни.Первое поступление в строительный вуз (отец был инженером-строителем и хотел, чтобы


С братьями меньшими

Из книги Чехов без глянца автора Фокин Павел Евгеньевич

С братьями меньшими Исаак Наумович Альтшуллер:Чехов любил животных.Мария Тимофеевна Дроздова:Антон Павлович любил наблюдать перелет птиц. В перерыве работы подойдет к окну, улыбнется, увидев какого-нибудь щегла, радостно подзовет всех посмотреть. Деревья, небо, птицы


сентябрь 27 С братьями по цеху -

Из книги Без знаков препинания Дневник 1974-1994 автора Борисов Олег Иванович

сентябрь 27 С братьями по цеху - Приехали в Анапу на фестиваль «Киношок»[ 131 ]. Я понимал, что такому жюри картина не понравится — это было ясно из его состава. Коллеги судят коллег — в этом есть что-то унизительное для судей.Перед конкурсным показом возили в городской


О ФЛОТСКОЙ ФОРМЕ (из книги Э.Ковалева и А.Саксеева «Возвращенные бездной» с моими добавлениями)

Из книги Не служил бы я на флоте… [сборник] автора Бойко Владимир Николаевич

О ФЛОТСКОЙ ФОРМЕ (из книги Э.Ковалева и А.Саксеева «Возвращенные бездной» с моими добавлениями) Мировая традиция узаконила и в России три цвета флотской формы: черный, белый и золотистый. Был еще темно-синий китель, когда офицер заступал на дежурство. До октября 1917 года на


«Будь осторожен с моими письмами»

Из книги Наталия Гончарова. Любовь или коварство? автора Черкашина Лариса Сергеевна

«Будь осторожен с моими письмами» Искать письма Наталии Николаевны стали лишь в начале двадцатого века. Непростительно поздно? Нет. Ведь живы были еще все ее дети, все семеро. И вряд ли они согласились бы с публикацией писем покойной матери, зная наверное, что это не


«Все, братьями моими содеянное, предлагаю назвать «вайнеризмом…»

Из книги Высоцкий. На краю автора Сушко Юрий Михайлович

«Все, братьями моими содеянное, предлагаю назвать «вайнеризмом…» Работать с Высоцким на площадке было сплошным удовольствием, признавал Станислав Говорухин. Он мгновенно схватывал суть режиссерского указания. И на репетициях, и перед камерой.Эпизод с преследованием