«Приподнимем занавес за краешек…»

«Приподнимем занавес за краешек…»

…и обнаружим сцену Театра драмы и комедии на Таганке.

Именно он и стал судьбой Владимира Семеновича Высоцкого.

В начале этого повествования была подвергнута сомнению категоричность формулировки Натальи Крымовой: «Высоцкий — поэт, рожденный театром». В союзники беру выдающегося художника, одного из столпов «Таганки» Давида Боровского, который говорил так: «Театр сформировал Высоцкого? Нет, это процесс взаимный, разорвать нельзя. И трудно сказать, кто кому больше дал».

«Первый спектакль, который я посмотрел, был «Добрый человек из Сезуана», — неоднократно вспоминал Владимир Высоцкий. — Я тогда был просто поражен…»

Что поразило Высоцкого? Необычная для советского театра драматургия? Безусловно. Нарочная условность, образность сценографии? Конечно. Игра актеров, их открытая, яростная искренность? Да. Но главное — он «увидел, что песни, которые поются в этом спектакле, близко лежат к тому, что я тогда делал…». И понял — это тот театр, который он так долго и мучительно искал.

Сбежав со съемок в Москву, чтобы в окошко роддома увидеть Люсю, он все же успел наспех переговорить и с Юрием Любимовым. Уже из Прибалтики сообщил домой: «Лапа!.. Там все в порядке, закончу здесь — и туда».

Однако до «порядка» было далеко. Закончились «рижские каникулы», Владимир вернулся в Москву, а «Таганка» все держала паузу.

Вечная хлопотунья (еще с институтской скамьи) Таисия Додина рассказывала: «О Володе я разговаривала… с Николаем Лукьяновичем Дупаком — директором театра. Пришла к нему и очень просила принять Володю как чрезвычайно талантливого человека. Я говорила, что у Володи так трудно сложилось в жизни, что он оказался не у дел ни в одном театре, ни в другом. Но поверьте моему слову — он талантливый человек. Он — музыкальный и владеет гитарой, что у нас в театре немаловажно… Дупак сказал Любимову…»

«Все ребята — Артур Макаров, Кочарян — просили помочь устроить его в театр или на телевидение, — вспоминал режиссер Анхель Гутьеррес. — С Любимовым мы встречались… И вот я подумал, что самое лучшее, что может быть для Володи, — это новый театр. Я знал, что Юра полюбит Высоцкого, он понравится сразу не только как актер, но и как комплексный такой современный художник — поющий, хорошо двигающийся. И я ему предложил: «Юра, у нас есть один актер интересный, возьми его». — «А где он, что он закончил?» — «Студию МХАТа». — «А ты его видел?» — «Видел». — «Хороший?» — «Очень хороший!» — «Высокий?» — «Нет». — «Ну а где он сейчас?» — «Из Пушкинского выгнали…» — «A-а, это плохо, нет». — «Ты послушай его: он поет, песни сочиняет». — «Да?! Приведи». И я его привел…»

А Владимир Высоцкий говорил: «Порекомендовал меня туда Слава Любшин». Любшин, работавший тогда на Таганке, не отрицал:

— Володя, хочешь, я скажу о тебе Любимову?

— Скажи.

И я рассказал Юрию Петровичу. Он говорит: «Приведи его…».

Какая, в сущности, разница, кто первый назвал фамилию «Высоцкий» Любимову — Додина, Любшин или Гурьеррес? Никакой. Каждый сказал пару слов, а получился дружный хор. Главное, что все срослось, и Высоцкий обрел свой дом.

В отличие от «Современника» на таганских показах царили вольные нравы. Сидел Юрий Петрович, директор, актеры входили-выходили…

«Его кто-то привел, думаю, что наши дамы, — припоминал Любимов. — Вошел. Кепарь, серенький пиджачишко из букле. Сигареточку, конечно, погасил. Прочитал что-то маловразумительное, бравадное, раннего Маяковского, кажется, что-то довольно стандартное. Я говорю: «А гитарка чего так скромно стоит? Кореша, значит, вам уже сообщили, что шеф любит, когда играют на гитаре?» — «Нет, я хотел бы спеть, если вы не возражаете».

И вот он пел мне сорок пять минут. Через двадцать минут я спросил: «А что за тексты, скажите, пожалуйста?» Он так скромно говорит: «Тексты мои»… Я тогда был поражен.

Спрашиваю: «А где же вы выступаете?» — «Больше так, для друзей, в компаниях пою». Я ему сразу сказал: «Приходите работать». Мне тут же: «Зачем берете? Он сильно пьющий. Намучаетесь». А я говорю: «Какая мне разница: одним алкашом больше, одним меньше. Этот хоть проспится, так умный. С ним интересно дело иметь…»

Но директору театра хотелось все-таки оставить последнее слово за собой. Он пытался уточнять: «Любимов жестко высказался: «Парень талантливый, но нам незачем брать еще одного алкаша — у нас своих хватает!» Я возразил: «Юрий Петрович, давайте попробуем, возьмем его на договор на три месяца. Что мы теряем?» Так что изначально, так уж выходит, он обязан своей театральной судьбой Додиной, во вторую очередь мне, и уж затем Любимову….»

Как хочется вслед за Высоцким предложить:«Так оставьте не нужные споры. Я себе уже все доказал…»

* * *

Вечером Владимир пришел домой, тихий и усталый. И в ответ на немой вопрос сказал:

— Да, берут.

В штат театра он был зачислен 10 сентября 1964 года с окладом 85 рублей.

«Я не верила, что это на самом деле состоялось, и он сам боялся, что не состоится», — говорила Людмила Владимировна.

* * *

Вскоре на выездной площадке Дворца культуры завода «Серп и молот» прошла ночная репетиция, потребовался срочный ввод Высоцкого на роль 2-го бога — заболел актер Климентьев. Один из трех «богов» Вениамин Смехов сразу заметил: «Репетирует… уверенно, быстро перехватывает инициативу, и уже через час не всем было ясно, кто кого здесь вводит? Мы с Колокольниковым или он нас?..»

Из любопытства Владимир посмотрел «Микрорайон». Вполне добротная постановка. Дождался сцены, во время которой симпатичный парень — главный герой Князев — непринужденно стал напевать «Но тот, кто раньше с нею был…». Пел парень спокойно, с насмешечкой, слова, правда, перевирал. После спектакля подошел к певцу, познакомились.

— Леша, один вопрос. Ты вот песню поешь, она откуда взялась?

— Черт его знает. Фоменко бросил клич: нужна какая-нибудь уличная песенка, и все что-то стали предлагать. Выбрали ту, что Леня Буслаев напел.

— А это кто?

— Наш актер. Хочешь, познакомлю?

На Буслаева Высоцкий сходу насел: что да как, почему слова другие?

— А откуда ты взял, что другие?

— Да потому что эту песню я написал!

— A-а, тогда другое дело. Да я ее слышал в Ногинске, там так пели. А что ты вообще расстраиваешься? Чудак человек. Народ поет, прибавляет-убавляет, подумаешь? Ничего страшного. Значит, считает песню своей. Ты песню для кого писал? Для людей, чтобы они пели?..

— Чтобы слушали…

В театре понимали: на одном-двух спектаклях не продержаться. В лихорадке поиска подходящего литературного материала Юрий Петрович обратился к классике. Тем более близился юбилей Лермонтова. Так почему бы не взять «Героя нашего времени»? В союзники Любимов призвал своего старинного знакомого Николая Робертовича Эрдмана, удивительного драматурга, безупречному вкусу которого он полностью доверял. Инсценировка, по мнению Любимова, получилась просто замечательная, много интересных ходов было придумано. Обратился к артистам: давайте идеи! И он отбирал, отбирал, отбирал, вспоминал Валерий Золотухин, и Володя был очень активен в этом.

Но… Директор театра своими глазами видел, как Анатолий Эфрос, приглашенный на премьеру, в ужасе сбежал из зала прямо во время действия. С самого начала спектакль не задался. Актеры — народ суеверный, и когда в дебюте вдруг дал сбой, закапризничал и зарычал световой занавес — гордость молодого театра! — все решили: дурной знак.

Однако роковой оказалась дата премьеры — 15 октября 1964 года.

Заметив за кулисами незнакомого человека, который о чем-то шушукался с Любимовым, Высоцкий спросил у Смехова (Веня знал тут всех и вся):

— Кто такой?

— Юра Карякин, журналист, — скороговоркой ответил Смехов. — Не волнуйся, хороший парень…

— А что он там «шефу» все шепчет, не понравилось?

— Да не в том дело. Хрущева сняли. Завтра в «Правде» будет.

— Фьюить! — не удержался Высоцкий. — Вот вам и «герой нашего времени»…

— В точку попал. Но «…в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья…», сам понимаешь…

— Слава богу, хоть не «английский шпион», — подключился к разговору кто-то рядом, из «старичков».

Тайный поклонник символизма Смехов тут же списал все на мистику, голос свыше: «Вот отчего рычал наш занавес, никак не давая двигать историю дальше…». А Высоцкий неудачу лермонтовского спектакля объяснял проще: «Нам сказали: «Сделайте спектакль к юбилею, а мы вам — ремонт». Мы сделали спектакль к юбилею, нам сделали ремонт. Но крыша продолжала течь. Каков ремонт — таков был и спектакль».

Ему в «Герое…» досталась роль драгунского капитана, подзуживавшего Грушницкого к дуэли: «Не бойся, все вздор на свете!.. Натура — дура, судьба — индейка, а жизнь — копейка!» По общему мнению, даже в куцей сцене Владимиру удалось раскрыться, после чего в «Добром человеке…» он уже был не богом, а Летчиком, которого стал играть по очереди с Николаем Губенко.

«Герой…» быстро сошел с репертуара. Любимов сделал вывод: «Актеры просто были не готовы. И я был не готов как режиссер неопытный… Видимо, с молодой, неоперившейся труппой и с молодым, начинающим режиссером браться за такое произведение было нельзя…» Но все же с осени 1964 года о любимовском театре уже говорили как о состоявшемся коллективе. Счастливое стечение обстоятельств обусловило его появление в нужное время и в нужном месте. И позволило поэту Высоцкому победоносно воскликнуть:

Разломали старую Таганку —

Подчистую, всю, ко всем чертям!

Новая Таганка сразу заняла особое место в столичной театральной иерархии. Не первое и не последнее. Свое, отличное от других. В своем театре Любимов занимался тем, что было ему действительно интересно. По мнению Юрия Петровича, его театр стал местом, где люди дышали ворованным воздухом свободы. Он собирал вокруг себя людей, — не важно, зрителей, авторов или актеров, — которых волновало то же, что и его. Сюда, как в дом родной, потянулись молодые музыканты, художники, писатели, ученые с мировыми именами. Булат Окуджава говорил: «Я любил Таганку как клуб порядочных людей».

Стоило в Москве появиться чему-то оригинальному, свежему, авангардному, это обязательно оказывалось на Таганке. Алексей Козлов с «Арсеналом»? Зовем! Космонавты знают что-то новое об НЛО? Милости просим. У знаменитого детского доктора Станислава Долецкого возникли новые идеи о совершенствовании личности и месте человека в обществе? Ждем! Что уж говорить о поэтах, писателях, художниках?

Любимов, как и Высоцкий, был из породы мастеровых, все без исключения рассматривая с точки зрения практической пользы: как бы это приспособить к своим нуждам.

В «Новом мире» появилась интересная повесть Владимира Войновича «Хочу быть честным» — завлит Элла Левина тут же кладет голубенькую книжку журнала на рабочий стол шефа.

— Кто такой Войнович? — заинтересовался Высоцкий.

— Знаменитый поэт, — пошутила Левина. — Песенку про четырнадцать минут слышали? Ну, которые до старта остались… Это Володя Войнович написал. Работает где-то на радио, кажется. Юрий Петрович велел его срочно разыскать, пригласить. Может быть, что-то получится…

Скоро в репертуарном «портфеле» театра появилась инсценировка повести Войновича «Кем бы я мог стать». Режиссура была поручена Петру Фоменко, а главная роль — Владимиру Высоцкому. Еще шли репетиции, а в прессе уже промелькнуло сообщение о скорой премьере. В театре завздыхали: плохая примета. Предчувствия сбылись. Фоменко разочаровался в пьесе, и он под благовидным предлогом отошел в сторону. Спасать ситуацию кинулся сам автор. Но это уже не устраивало актеров. Высоцкий стал отлынивать, сетовал Войнович, правда, «время от времени мне звонил, говорил: «Знаете, я что-то плохо себя чувствую……. В конце концов, я понял, что взялся не за свое дело».

Высоцкий по этому поводу не переживал. Он и без Войновича знал, кем он станет.

В театре уже начались репетиции композиции по книге Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир». Когда Юрий Петрович читал актерам сценарий, все, благоразумно изображая внимание и живой интерес, на самом деле пребывали в смущении. Суть сомнений уловил Вениамин Смехов: «Как ни прочен был сговор единомышленников-студийцев творить сценические эксперименты, однако привычка к драматургическим канонам была сильнее. Раз уж сказано «пьеса», так подайте действующих лиц и сквозной сюжет… И вдруг нам выдают за готовую пьесу, а разрозненные эпизоды, сотни персонажей, хаос картин вне видимых связей меж собой…»

Юрий Петрович не собирался всем объяснять, как и кто его вызвал и вежливо предложил подумать над революционной темой. Он себя оправдывал: «Считалось, что эти «Десять дней…» нельзя поставить в театре. А я думал: раз нельзя, надо попробовать!.. Нужно преодолеть артистов. Нужно преодолеть и привести к общему знаменателю художника, композитора. Я люблю синтетические дела. Значит, я должен все цеха свести… И стремиться к гармонии… Чтобы было не очень понятно, но все-таки красиво…»

Доверие к родителю «Доброго человека» победило. Тем более Любимов снова ждал от каждого свежих мыслей, идей и предложений. В спектакле будут участвовать все актеры театра. Закон студии — отдача сил без расписания. Работа шла без отдыха и пауз. В гримерных, в фойе, в буфете, дома, на кухне, в общежитии. Придумывались живые сценки, пантомимы, фрагменты оформления, варианты одежды, сочинялись куплеты и песенки под гитару Высоцкого, аккордеон Хмельницкого. Каждый ощущал себя соучастником. Даже на посиделках случались какие-то «пробы пера».

Общежитие у Павелецкого вокзала. Голые стены, матрасы скручены для сидения, питье, закуски прямо на полу. Застолье без стола… Шутки-прибаутки, подковырки, забиячество и просто «ячество»… Мы не знали, что мы — самые лучшие, а знали, что самый молодой, моложе всех нас — Любимов, хоть он и годился нам в отцы, и к каждому новому лицу относились мы как к родному, вспоминал Вениамин Смехов. Вечер. Один из нас женился, и мы собрались разделить с ним эту «беду»… Все было молодо-зелено (от «зеленого змия»), и не пил только один человек — Володя. Он сидел с гитарой… Спел для нас несколько своих песен: «Где твои 17лет…», «Я подарю тебе Большой театр…», еще что-то. Мы были поражены. И юмором, и чем-то еще… Но тогда самым важным оказалось то, что этими песнями, этим юмором и чем-то еще он соединил всех, создал атмосферу искусства, поэзии, и мы вдруг оказались сопричастны этой атмосфере… И еще он поразил нас своим изменением. Казалось бы, мы его знали-знали, и вдруг он начал петь, и у него произошла какая-то перефокусировка, какая-то модуляция, какой-то скачок извне вовнутрь, и он стал как-то опасно собранным, он стал спортивно беспощадным и начал гвоздить бестолковых, грешных и родных ему людей — правдой. Пускай через юмор, пускай через жанр, но — правдой! Это произвело впечатление бомбы… Он только внешне тот же Володя, но звук, глаза, руки и страсть — другие, новые, неласковые и несвойские…»

Наутро была очередная репетиция. Шеф упрекал за потерю ритма, напоминал, что определение «мятый» относится не только к рубашкам, но и к физиономиям, а они — ваш рабочий инструмент, господа артисты. Высоцкий прохаживался довольный, улыбался и озорно подмигивал. Он был счастлив уже тем, что он здесь, среди своих, работает под началом замечательного режиссера, и все ребята вокруг замечательные, и сам он полноправный участник создания спектакля, которого еще никогда и ни у кого не было. И что работает он не только как актер, но и как соАвтор. На днях Любимов похвалил его «белогвардейскую» песню. Сказал, что она очень мощно организовала всю картину «Логово контрреволюции».

В куски разлетелася корона!

Нет державы, нету трона.

Жизнь России и законы —

Все к чертям!

В поспешных, рваных, словно под пыткой вырванных словах сразу ощущалась напряженность, звуковая, ритмическая, эмоциональная, и все строки обжигали энергией.

…После репетиции оставалось еще несколько часов до вечернего спектакля. Каждый спешил по своим делам: кто — по домашним, кто — по сердечным, кто в Дом звукозаписи, везунчики — на кинопробы. Наступавший новый год заставлял отдавать долги.

На доске объявлений белел листок: желающие участвовать в вечере поэта Вознесенского на сцене театра могут присоединиться и явиться в кабинет главного режиссера тогда-то вместе с обязательным составом… Далее следовали фамилии — Губенко, Славина, Высоцкий, Золотухин, Хмельницкий, Васильев…

Сверхчуткий барометр общественных настроений, Юрий Петрович Любимов чувствовал острую потребность в живом поэтическом слове. Стихотворную лавину, это говорящее время, нельзя было остановить. Площадь у памятника Маяковскому была уже тесна. С другой стороны, любая толпа на улице потенциально опасна. «Когда появлялись афиши с именами Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулиной, Булата Окуджавы, невозможно было достать билет в Лужники, — любил вспоминать Высоцкий. — И такой интерес к чистой поэзии, просто к тому, что поэты читают свои стихи «живьем», просто читают… этот интерес есть только в России, и он традиционен. И, наверное, не только потому, что… они великие стихотворцы, но, наверное, еще и потому, что они себя всегда очень прилично в жизни вели, поэты. Были достойными гражданами, приличными людьми…»

Как-то Андрей Вознесенский подарил Любимову три своих поэтических сборника — «Мозаика», «Треугольная груша» и «Антимиры», вовсе не рассчитывая на их сценическую судьбу. Но случилось иначе. «Ко мне в комнатку на Елоховской, — рассказывал Андрей Андреевич, — приехал… моложавый Юрий Любимов в черной пузырящейся куртке на красной подкладке… Он позвал меня выступать в новом театре. Театр подготовил из моих стихов одно отделение. Я читал второе…»

Но перед тем была работа в третью смену. Днем репетиции, вечером очередные спектакли, а в перерывах между ними и по ночам подготовка «Антимиров». Актеры пытались соединить поэзию с гитарой, пантомимой, танцем и актерством. Высоцкий предложил Смехову сделать «на двоих» фрагмент из поэмы «Оза». Им удалось превратить его в свой маленький спектакль, чтобы «внятно объясниться в любви и в ненависти». Смехов, читая «под Андрея», изображал романтического долдона, звал приятеля в дальние дали. А Высоцкий, лежа на сцене с гитарой, то с тоской, то зло, то нежно вопрошал: «А на фига?» Зал неистовствовал от восторга.

«Он до стона заводил публику в монологе Ворона, — говорил Вознесенский. — Потом для него ввели кусок, в котором он проявил себя актером трагической силы. Когда обрушивался шквал оваций, он останавливал его рукой. «Провала прошу…» — хрипло произносил он. Гас свет. Он вызывал на себя прожектор, вжимал его в себя, как бревно, в живот, в кишки, и на срыве голоса заканчивал другими стихами: «Пошли мне, Господь, второго». За ним зияла бездна. На стихи эти он написал музыку. Это стало потом его песней».

…Таяла черная пропасть зала, маятник отбивает секунды, на пурпурном заднике графически четко проступают фигуры актеров, соединяются антимиры — иконописный лик мадонны и скафандр человека будущего — и начинается спектакль. «Время, остановись, ты — отвратительно…»

Стоит помост в виде треугольной груши, уточнял Высоцкий, как рисунок на одной из книг Вознесенского. Мы выходим такой футбольной командой, в одинаковой одежде, как это было во времена «Синей блузы», некоторые с гитарами, другие без — читаем его стихи.

Творцы «Антимиров» прикидывались: это вовсе не спектакль, просто поэт читает свои стихи, а актеры ему помогают. Хитрость была в том, что ранее опубликованные тексты не нуждались в дополнительной цензуре Главлита. Горком партии мог лишь скромно предложить включить в общую композицию отрывки из ленинской поэмы Вознесенского «Лонжюмо». Хорошо? Нет проблем!

Однако дерзкая затея с поэтическим представлением могла столь же лихо завершиться, как лихо началась. Один из «Антимиров» пришелся на 3 февраля 1965 года. Все как обычно: зал переполнен, люди «висят на люстрах». При штурме парадного входа разбита витрина…

Начиная спектакль, поэт со сцены сказал: «Сегодня у нас особо счастливый день… Сегодня день рождения завлита театра Эллы Левиной. Она очень любит мою поэму «Лонжюмо», сейчас я ее прочитаю». Все захлопали. Наутро директор театра Дупак был вызван «наверх». Там топали ногами: «Как вы могли позволить себе говорить про счастливый день?!»

Оказалось, в этот день на Красной площади были похороны могущественнейшего партийного деятеля Фрола Романовича Козлова, по сути, второго лица в государстве. Какая радость, когда в стране траур?! С немалыми трудностями скандал замяли.

Успех «Антимиров» был невероятным. С тех пор таганские актеры стали нарасхват, их приглашали на так называемые «устные журналы» в НИИ, в «почтовые ящики», к студентам. Организаторов «левых» концертов гоняли, как зайцев, но количество выступлений таганцев лишь множилось. Состав время от времени менялся, но костяк оставался прежним — Высоцкий, Смехов, Золотухин.

А «Антимиры» не старели. Высоцкий объяснял все просто: «Вознесенский нам приносит все время новые стихи, и мы обновляем — вместо одних номеров входят другие…» Только автор с некоторых пор стал появляться лишь на «юбилейных» представлениях — сотом спектакле, трехсотом… За что едва не поплатился. На одном из таких юбилеев Вознесенский начал читать, в зале вдруг потребовали:

— Пусть Высоцкий выступит!

Андрей Андреевич смутился, насторожился и замолчал. Неловкость сгладил Высоцкий. Он вышел на сцену и сказал:

— По-моему, происходит какое-то недоразумение. В афишах сказано, что это пятисотый спектакль «Антимиров» Вознесенского, а не концерт Высоцкого.

Раздались аплодисменты — публика была рада видеть Высоцкого. А Вознесенский продолжил…

Нас с Высоцким сблизили «Антимиры», утверждал Вознесенский. В его квартире на Котельнической набережной они встречали Новый год под его гитару… Пахло хвоей, разомлевшей от свечей. Эту елку неожиданно пару дней назад завез Владимир с какими-то из своих персонажей. Гости, сметя все со стола… жаждали пищи духовной… Ностальгический Булат, будущий Воланд Веня Смехов… Олег Табаков… Юрий Трифонов… Белла… Майя Плисецкая…

«Когда он рванул струны, дрожь пробежала… Страшно стало за него. Он бледнел исступленной бледностью, лоб покрывался испариной, вены вздувались на лбу, горло напрягалось, жилы выступали на нем. Казалось, горло вот-вот перервется…»

* * *

Хватит шляться по фойе,

Проходите в залу.

Хочешь пьесу посмотреть —

Так смотри сначала!

Высоцкому очень нравилось играть разбитного матроса-зазывалу в спектакле «Десять дней, которые потрясли мир». Перед представлением он в бескозырке, с гитарой в руках, в сопровождении Золотухина с гармошкой, озорно подмигивая, терся возле чинной публики в фойе.

Может быть, где-то театр начинался с вешалки. На Таганке — у входа. «Вас встречают не билетеры, — рассказывал Высоцкий, — а актеры нашего театра, переодетые в революционных солдат, с повязками на руках, с лентами на шапках, с винтовками, отрывают корешок билета, накалывают на штык, пропускают вас. Входите в фойе, оформленное под то время. Висят плакаты. Помост деревянный, пирамида из винтовок… Девушки в красных косынках накалывают вам красные бантики на лацканы. Даже буфетчицы в красных косынках и красных повязках.

Почему мы так решили сделать?.. Владимир Ильич Ленин сказал, что революция — это праздник угнетенных и эксплуатируемых. И вот как такой праздник решен весь спектакль… Вы входите в зал и думаете: наконец мы отдохнем, откинемся на спинку кресла и будет нормальное спокойное действо. Но не тут-то было. Выходят рабочий, солдат, матрос — с оружием выходят на сцену и стреляют вверх. У нас помещение маленькое. Они стреляют, конечно, холостыми патронами. Но звука много, пахнет порохом. Это так немножко зрителя взбодряет. Некоторых слабонервных даже иногда у нас выносят в фойе, они там выпьют «Нарзану», но так как билет достать трудно, то приходят досматривать… Начинается оправдание вот этой самой афиши. То есть, правда, «и буффонада, и стрельба, и цирк, и пантомима». Двести ролей в этом спектакле — каждый артист играет по пять-восемь. Переодеваться только успевай. У нас такое творится в гримерных…»

Наверное, Высоцкий был самым успешным, как принято нынче говорить, «агентом по рекламе» своего театра. Он с нескрываемой любовью, жаром, темпераментом, в самой превосходной степени, до мельчайших деталей рассказывал о каждом спектакле Таганки, о больших и маленьких режиссерских находках, художественных изобретениях Боровского, актерских и прочих талантах товарищей по сцене. Тем самым молниеносно и многократно умножал армию потенциальных поклонников театра со странным, почти диссидентским, чуть ли не тюремным именем — «на Таганке». И для него не имело никакого значения, где и кому он все это рассказывает — дубненским физикам, самарским студентам, кавказским кагэбистам, дальневосточным рыбакам или новокузнецким металлургам. Заключая свои рассказы о театре, неизменно приглашал в гости: «Найдете меня, напомните, что вы из Казани (Кишинева, Киева, Перми), и будем что-нибудь придумывать».

В «Десяти днях…» он переиграл много ролей — от того самого матроса до премьера Керенского. В случае нужды подменял кого угодно, зная весь текст назубок. Ну, а возникала необходимость, вместо него выходил на сцену кто-то другой. Но выходил с оглядкой.

«Театр — это конвейер, — говорил он мне в Запорожье в 1978 году, отвечая на вопрос о «прелестях» актерской профессии. — Но когда ты приходишь в девять часов утра и видишь около театра зимой замерзших людей, которые стояли в очереди всю ночь и отмечались — на руках писали номерки, то после этого как-то не поднимается рука играть вполноги. Мы играем в полную силу всегда…»

* * *

Первый период работы в Театре на Таганке для Владимира Высоцкого были своего рода годами учебы в Литературном институте. Самым ответственным экзаменом для себя он считал спектакль «Павшие и живые». Идею сделать композицию по стихам поэтов, павших в годы Отечественной войны, Любимову подсказал Константин Симонов. Юрий Петрович пригласил в соавторы фронтовика Давида Самойлова. Тот нашел других литераторов, чуть ли не однополчан.

«Создание этого спектакля — одно из самых главных событий в жизни нашего театра, — считал Высоцкий. Он с большим уважением и нежностью говорил о своих героях. — Они погибли, когда им было по 20–21 году. Это Коган, Багрицкий, Кульчицкий… Они ничего не успели сделать, кроме того, чтобы написать несколько прекрасных стихов и еще умереть. Но это много!

Мы не гримируемся, не пытаемся внешне походить на поэтов… Существо Поэта — это его стихи. Самое главное, что он сделал в своей жизни, — поэзия… Внешне изобразить поэта невозможно. Он потому и поэт, что индивидуален, ни на кого не похож».

На сцене Таганки впервые в Москве запылал вечный огонь. На авансцене стояла медная чаша, и в ней загоралось пламя. Выходил артист, просил почтить память погибших минутой молчания, и весь зрительный зал, как один, вставал. А по трем дорогам, ведущим к Вечному огню, выходили поэты и читали свои стихи. «А потом, — рассказывал своим слушателям Высоцкий, вводя их в ткань спектакля, — загораются красным эти дороги, и уходят назад, в черный бархат… Уходят, как в землю, как в братскую могилу, уходят умирать, а по ним снова звучат стихи, песни… Это такой спектакль-реквием по погибшим поэтам».

Работа над спектаклем была авральной. Собирались отметить премьерой 20-летие Победы. Даже в Ленинграде, куда театр отправился на свои первые гастроли, репетиции продолжались.

Но параллельно — вот что удивительно! — там, на гастролях, он успевал писать свои песни. «После «10 дней» мы все разгримировывались и переодевались, спешили очень после спектакля по своим делам, — вспоминала Алла Демидова. — И вот — лестница, а на лестнице стоял Высоцкий (в неизменном своем пиджачке под твид) с гитарой и пел. Ну просто так пел — от хорошего настроения — только что сочиненную песню «На нейтральной полосе цветы».

Так случилось, что в те же дни в Питере оказался Давид Самойлов. С Высоцким они столкнулись у гостиницы «Октябрьская»: «И вдруг Володя мне говорит: «Давид Самойлович, хотите, я вам спою?» Я даже еще не знал (ну, на сцене-то он пел), что у него есть песни. Я говорю: «Конечно, Володя»… Коньяку купили, пошли…»

Потом Высоцкий с гордостью рассказывал, что песня «Вцепились они в высоту…» стала любимой у Самойлова: «Он мне говорил: «Дай я ее напечатаю!» Много позже Давид Самойлов напишет в своем дневнике: «Гений не отличается от народа, он и есть народ в его тончайшем воплощении. Эта мысль Пастернака в высшей степени относится к Высоцкому. Народ сам выбирает гения, назначает его. В том состоянии, в котором находится народ, ему нужен именно Высоцкий, художник синкретический, впитавший и воплотивший всю сумятицу вкусов и нечто высшее и вместе с тем доступное…»

Но, может быть, как раз после того вечера у создателей «Павших» и родилась идея привлечь к созданию спектакля Высоцкого не только как исполнителя, но и как автора современных песен о войне. И ровесник погибших поэтов скажет: «Павшие и живые» — очень дорогой для меня спектакль, потому что в нем я не только читаю стихи… Это был первый спектакль, для которого Любимов попросил меня написать песни, то есть моя поэзия тоже входит в этот спектакль…»

Он принес в театр песню «Солдаты группы «Центр». Тут был элемент сотворчества. Сам увидел, вернее, услышал, что в новелле «Диктатор-завоеватель» очень нужна песня: «Выходят четверо немецких солдат с закатанными рукавами, с автоматами, бравые и наглые, как они шли в начале войны. (Ну, как они уходили — это все знают по хроникам, когда их проводили по Москве — несколько десятков тысяч, а потом дезинфицировали улицу.) Но вначале они были уверены в себе… Нужна была бравая песня — такая радость идиотов должна была изображаться. Довольно жестокая песня…»

Школьный друг Высоцкого Владимир Акимов считал себя свидетелем рождения «Группы «Центр». Происходило это на квартире Кочаряна. Ребята сидели, бездельничали, болтали о том, о сем. А Володя, занятый какими-то своими мыслями, помалкивал. Потом взял гитару, ушел в другую комнату и пропал. Только на минуту вышел, чтобы спросить:

— Какая группа немецкой армии воевала на Украине?

Он знал, что Акимов серьезно увлекался военной историей.

— В основном, там группа армий «Юг», но участвовала и группа «Центр», которая шла по Белоруссии, захватывая север Украины. 2-я армия брала Киев…

Высоцкий кивнул и снова исчез. А ребята продолжали разговор. Потом Владимир вернулся и с ходу спел. Позже объяснял, зачем нужна была подсказка: «Ты пойми, «центр» — слово намного лучше. Это — как затвор щелкает!»

Выпустить «Павших» к двадцатилетию Победы не получилось. Определили новую дату — к годовщине начала Отечественной войны. На 22 июня управление культуры Мосгорисполкома назначило официальную сдачу спектакля. После обсуждения на двери театра появилось объявление — «Спектакли «Павшие и живые», назначенные на 24, 27 июня; 3, 5 июля, отменяются».

Один из друзей театра, фрондирующий партийный функционер из ЦК КПСС Лев Делюсин, рассказывал: «К спектаклю управление отнеслось отрицательно. Особенно их раздражало два мотива. Первый — заостряющий проблему Сталина, а второй — еврейский. Противники спектакля составили список поэтов: Пастернак, Самойлов, Казакевич, Коган и даже Кульчицкий попали в евреи. Любимову совершенно открыто говорили, что он поставил еврейский спектакль».

Инструктор горкома партии некто Ануров сидел в зале и ставил галочки — кто еврей, а кто нет. Левина подсмотрела, принялась помогать: «Вы все перепутали, вы не там ставите. Например, Кульчицкий — чистокровный русский дворянин, а вот Семен Гудзенко — как раз еврей».

Через неделю состоялась очередная открытая репетиция. У «госприемки» замечаний появилось еще больше: «Стихи Бергольц звучат тенденциозно!», «Новелла о Казакевиче занимает непомерно большое место», «Вечный огонь Пастернаку не верен!»… Хорошо, соглашается Любимов, давайте сделаем так: актеры будут стоять у чаши с вечным огнем, а он не будет зажигаться…

Спектакль отложили до нового сезона. Чиновники отправлялись в отпуска. Актерам тоже было рекомендовано отдохнуть.

К тому времени у Владимира, по мнению Люси, уже начал складываться более-менее устойчивый статус актера театра на Таганке, он начал получать стабильную зарплату, которая, впрочем, вся уходила на няньку. Люся считала, что должна все время быть рядом с ним: «Во-первых, я сама хотела постоянно быть рядом, а во-вторых, и Володя в этом нуждался. А иногда в этом был смысл и для театра: я хоть как-то гарантировала, что Володя будет на спектакле, не опоздает и не пропадет…» В общем, Люся прочно «прописывается» на Таганке. В зрительном зале она всегда сидела в первом ряду, и, как говорили актеры, по выражению ее лица, а главное — по глазам, узнавали, как они сегодня работают. Боря Хмельницкий выражался образно: «Люся брызгает слезами нам на коленки».

Ей льстило, что сам Любимов видел в ней свою союзницу и надежную помощницу в непростом деле соблюдения трудовой дисциплины актером Высоцким. Говорили, что Юрий Петрович ценил Людмилу Владимировну и как актрису. И вроде бы даже предлагал ей вступить в труппу. Но что-то не сложилось. Возможно, эту идею и сам Владимир не очень одобрял: на кой ему нужно, чтобы и днем, и ночью, и дома, и на работе на него было направлено недремлющее око(«пришел домой — там ты сидишь…»)?..Пусть уж лучше пацанами занимается, верно?

Тем не менее, окончательно завершив все свои прежние бракоразводные процедуры, В.С. Высоцкий и Л.В. Абрамова официально стали мужем и женой. А Высоцкий к тому же еще и законным отцом своих сыновей.

После репетиции всей компанией расселись в три такси и поехали праздновать «свадьбу». Очень весело сидели, вспоминал Смехов: Сева Абдулов пел «Кавалергардов» Юлия Кима — Володя гордо сиял, Коля Губенко пел «Течет речечка» — Володя громко восторгался. Пели вместе, острили, анекдотили, а потом — он сам поет, прикрыв глаза, с какой-то строчкой уходя в никуда, в туннель какой-то. Меня прошибла песня и ее припев:«А счетчик щелкает… В конце пути придется рассчитаться…»

На лето у Владимира был запланирован краткосрочный, изначально обреченный на провал роман со «Стряпухой». Как говорила его партнерша по съемкам Светлана Светличная, этой своей роли в фильме Высоцкий просто стеснялся, чувствовал себя униженным. Но момент для него был кризисный, и верный Левон Кочарян уговорил начинающего режиссера Кеосаяна взять друга в киноэкспедицию. «Он тогда, — деликатно говорила Светлана, — чуть-чуть попивал больше, чем нужно. К съемкам мы его отхаживали кислым молоком…»

На съемках всем все было до лампочки, замечал 2-й режиссер Владимир Акимов. Не было никакого энтузиазма — только бы Кеосаяна не подвести. В Краснодарской станице мы два месяца снимали без выходных. В 5 утра я уже всех поднимал, в 6 часов выезжали в степь на съемки и — пока не стемнеет. А потом набивалось в хату много народу, появлялась гитара со всеми вытекающими последствиями — часов до двух ночи пение, общение… Эдик Володю пару раз чуть не выгнал, был страшно недоволен, скандалил, грозился отправить в Москву. Мы брали Володю на поруки, а сам он брал бумагу и сочинял письмо Кочаряну: «На Большой Каретный, дедушке Левону Суренычу. Милый дедушка, забери меня скорей отсюдова! Эдик меня обижает…»

…А вот вестей из Минска по-прежнему не было. Что они тянут? Серенькая книжка сценария Шпаликова по-прежнему пылилась в ящике его столика в гримерке, уже на отдельные листочки рассыпалась. Сколько раз читал, материал нравился, себя узнавал. Точнее, свои впечатления детские. Роль танкиста Володи классная, ясно видно, как играть. Человек серьезный. Прошел войну, горел в танке, был тяжело ранен, в 30 лет — седой, с искореженным лицом… Но не озлобился, остался добрым, чутким парнем… Полгода лежал в госпитале, боялся посмотреться в зеркало… Потом приходит домой. Дома нет мебели, потому что все сожгли — было холодно, нечем топить. Только гитару пожалели и зеркало. И вот он впервые видит свое лицо после госпиталя. Протирает зеркало и смотрит… Все в роли есть — и настроение, и судьба.

Неужели опять пролет?..

Оператор Саша Княжинский, который подсунул ему сценарий, ни в чем не виноват. Он свое дело сделал, уговорил режиссера вызвать на пробы в Минск. А оказалось, Туров просто хотел познакомиться с человеком, который пишет необычные песни.

Ну, приехал, познакомились. Провели пробы. Потом побрели в общежитие, где квартировали операторы, посидели.

— Получился хороший разговор, — рассказывал Виктор Туров. — Мы делились воспоминаниями, впечатлениями, все это перемежалось песнями… И мы с Высоцким почувствовали какую-то взаимную симпатию. Это возникает непроизвольно и необъяснимо — нам просто почему-то не захотелось расставаться… Отправились на вокзал, сдали его билет, потом поехали ко мне домой и всю ночь напролет говорили.

Именно в ту ночь Высоцкий узнал о детской трагедии Турова: «На его глазах немцы казнили отца, а потом угнали его с матерью в Германию. Ему было 7 лет… Когда их освободили американцы, они с матерью ушли. И потеряли друг друга. Он полгода скитался по Европе — добирался до России. И пришел к себе на родину, в Могилев, сам, пацаном девятилетним».

На следующий день Высоцкому кровь из носу необходимо было быть в Москве, в театре. Ранним утром они поймали какого-то мотоциклиста и помчались в аэропорт. «И вот когда Володя уже уходил за турникет — бежать к самолету, — вспоминал Туров, — он вдруг повернулся и сказал: «Витя! Возьми меня. Увидишь — не подведу!» Самые обычные слова. Но было что-то в его голосе такое, что я… отказался от той пробы, которую для себя первоначально наметил, и утвердил Высоцкого.

В августе в краснодарскую станицу передали вызов на съемки фильма «Я родом из детства». С трудом удалось улизнуть от Кеосаяна со «Стряпухой» на несколько дней в Минск.

Там намучился с гримом, с костюмерами. Шрамы делали с помощью коллодия — всю щеку стягивало, воняло жутко. Форму капитана-танкиста с нашивками о ранениях носить пришлось даже вне съемочной площадки. И он так вжился в образ, что как-то на улице одна старушка его остановила, поглядела, погладила по рукаву кителя: «Ой, милок, как же тебя война проклятущая изувечила…» А «милку» только двадцать семь стукнуло…

* * *

В сентябре на первом же после каникул сборе труппы было объявлено о начале репетиций пьесы Бертольда Брехта «Жизнь Галилея». Представили и нового актера — Александра Калягина… Связи между этими двумя новостями никто не видел. «Часть людей я знал, — вспоминал Калягин. — …Стоял паренек в каком-то пиджаке, абсолютно стоптанные под 45 градусов каблуки, и я был потрясен, когда мне сказали — Высоцкий».

Конкуренция, ревность — в актерской среде дело обыденное, привычное и естественное.

Вначале и речи не было о том, что Высоцкий будет играть Галилея. Все были уверены: только Губенко. А Высоцкий и сам не думал о Галилее. Даже публично обозначил это мимоходом. Журнал «Театр» проводил заочную конференцию актеров. На вопрос «Нужна ли нам тренировка?» Высоцкий простодушно ответил: «Мне это необходимо, так как боюсь, что для роли уличного певца в «Жизни Галилея» может не хватить умения владеть своим телом…» На большее он не претендовал, покорно соглашаясь с мнением жены, что Любимову он нужен, прежде всего, как исполнитель брехтовских зонтов.

Свои амбиции были у новобранца Таганки Калягина. «Коля Губенко ушел, — рассказывал он, — я был назначен на главную роль и, как молодой актер, конечно, хотел проявиться…»

Но на время галилеевы проблемы отошли на второй план. Осенью развернулись решающие бои за «Павших». Все верили в слова Бориса Слуцкого, который предлагал: «Давайте выпьем, мертвые, во здравие живых!»

Любимов без устали ходил по инстанциям, актеры репетировали до седьмого пота. Высоцкому, кроме Михаила Кульчицкого, Чаплина, Гитлера, Юрий Петрович неожиданно поручил роль Семена Гудзенко. Очень важная роль, финальный аккорд.

Он аж взъерошился от этого назначения, вспоминал Смехов. Это мечта — играть такого поэта. Тут и самолюбие актерское, и просто отличная роль. И Володя попросил помочь: «Я прочел стихи ему… Он слушал, как ученик. Я подумал, что он запомнит музыкальную линию и потом воспроизведет. Вечером он мне прочел этот кусок с экономией сил. Любимов присутствовал при мини-репетиции, что-то ему сказал по поводу перспективы роли, Володя ему кивал, но он уже был беременен этим образом, уже у него что-то крутилось… И вдруг я увидел совершенно новое лицо. Как конь, который навострился на далекое расстояние, он вышел — сама пружина, держась за автомат, в плащ-накидке, с каской… Хоть бы что-нибудь из того, что я утром так бережно ему втолковывал, а он кивал и повторял, — куда все это девалось? Все по-новому! И даже некоторые слова заменил — это уже было право поэта. У Гудзенко: «У каждого поэта есть провинция, она ему ошибки и грехи, как мелкие обиды и провинности, прощает за правдивые стихи…», а Володя читал: «…все мелкие обиды и провинности, прощает за хорошие стихи». Это был поток параллельного авторства, соавторства. И доверие Любимова…

Что касается «инстанций», то знающие люди посоветовали подключить Юрия Владимировича Андропова. Много позже Любимов рассказывал об этой истории западным журналистам: «Когда мне закрыли спектакль «Павшие и живые», то друзья устроили мне встречу с ним. Он был секретарем ЦК. Он начал ее с того, что сказал: «Благодарю вас как отец». Я не понял, говорю: «За что?» — «За то, что вы не приняли моих детей в театр». — «Да, — говорю, — они очень хотели в артисты и пришли ко мне… Я сказал им, что все хотят в театр, но сперва нужно окончить институт. Они вернулись в слезах: «Жестокий дядя отказал и долго читал нам мораль». И за это Андропов меня зауважал… Когда я с ним разговаривал, он произвел на меня впечатление человека умного. Он сразу мне сказал: «Давайте решим небольшую проблему, всех проблем все равно не решить». Я говорю: «Конечно-конечно, самую маленькую. Вот если бы вы помогли, чтобы пошел спектакль «Павшие и живые». Это же о погибших на войне, в их память. А тут подняли такое… Дошли до того, что предложили заменить поэта Кульчицкого поэтом Михаилом Светловым…»

Потом как-то в театр пожаловал Микоян, который был в ту пору председателем Президиума Верховного Совета СССР, смотрел «10 дней». После спектакля Анастас Иванович для приличия поинтересовался у главного режиссера, как дела, как живется, какие сложности. А тот возьми и пожалуйся:

— Да вот, закрыли «Павших и живых».

— А почему?

— Говорят, состав не тот…

— ?

Юрий Петрович и ему рассказал обо всех злоключениях.

— А вы спросите их, разве решения XX и XXII съездов партии отменены?

— Я, конечно, могу спросить, — нашелся Любимов.

[In не лучше ли вам, как президенту, спросить их о выполнении этих решений?..

Кто именно из вождей помог, не в этом суть. Главное — 4 ноября спектакль получил право на жизнь, а Высоцкий — право выйти на сцену и сказать от имени Гудзенко:

Нас не нужно жалеть,

Ведь и мы никого б не жалели…

Даже пожилой генерал пожарной службы, грозивший самолично затоптать вечный огонь на сцене «во имя пожарной безопасности», посмотрел спектакль, встал вместе со всем залом и шепнул режиссеру: «Пусть себе идет, я беру огонь на себя». Помолчал, потом спросил: «Есть у тебя коньяк? Пойдем, помянем».

Время от времени в Белоруссию на съемки «Детства» наведывалась Люся. Как-то даже с детьми. Ребята из киногруппы, узнав, что Высоцкий, оказывается, еще и отец семейства, изгалялись: «Что у вас, света не было?»

А однажды Люся появилась в гостинице «Минск», переполненная свежими светскими новостями, и с порога торжественно сказала мужу:

— В Москву приезжает Лем!

— Серьезно?

— Ариадна Григорьевна сказала, так что сведения точные. И еще, самое главное: кому-то из начальников в нашем Союзе писателей Лем сказал, что в Москве он должен обязательно увидеть трех человек: братьев Стругацких и Высоцкого.

— Меня-то он откуда знает?

— От Громовой.

В первой половине 60-х годов Ариадна Григорьевна Громова уверенно входила в первую пятерку лучших советских фантастов. Страстная поклонница песен Высоцкого, она владела самой полной на то время коллекцией его «магнитиздата», но, в отличие от многих других собирателей, охотно делилась своими запасами с другими. Ее шикарный четырехдорожечный магнитофон «Комета» постоянно находился в раскаленном состоянии — записи-перезаписи длились круглосуточно. Громова, видимо, снабдила записями Высоцкого и своего польского собрата.

Но вечеринка у Громовой, устроенная в честь Станислава Лема, не слишком удалась. Отчасти по вине Высоцкого. Он сразу предупредил: «Петь я не буду. И пить не буду», чем весьма смутил хозяйку. Когда она обиженно спросила: «Ну что же мы так ничего и не послушаем?» — он ответил: «Михаил Григорьевич Львовский принес записи Окуджавы — вот это я с удовольствием!..»

Громова включила «Комету», зазвучали песни Булата, все разговоры стихли, стали кулуарными. «Высоцкий очень хорошо слушал, — видела хозяйка и ее гости. — Он сел совсем близко к магнитофону, подставил руку под подбородок и слушал очень цепко, как собака, которая сделала стойку на дичь…»

А польский фантаст, послушав немного, повел светскую беседу с очаровательной женой Высоцкого.

— Не хотелось бы вам самой быть актрисой, работать в театре?

— Нет, — держала марку Людмила. — Я категорически против того, чтобы женщины играли в театре. Я за то, чтобы в театре, как во времена Софокла и Еврипида, играли одни мужчины: надевали женское платье, выходили на сцену, — это было прекрасно. Поэтому мне и в голову не приходит быть актрисой.

— А что вы делаете в жизни, помимо того, что вы — жена Высоцкого?

— Призвание женщины — быть матерью. Я за это. Я воспитываю своих детей. Это то, чем я занята в жизни…

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ЗАНАВЕС

Из книги Валентин Гафт: ...Я постепенно познаю... автора Гройсман Яков Иосифович

ЗАНАВЕС Жизни занавес открылся, Это – Человек – родился, Был веселым – Первый акт, Но, когда он удавился, Даже свет не притушился, Хоть бы сделали


5. Железный занавес

Из книги Я сражался в Красной Армии автора Константинов Дмитрий Васильевич

5. Железный занавес С момента нашего прихода в школу, нас постепенно и упорно стали отделять от окружающего мира непроницаемым железным занавесом. О выходе за стены школы в свободное от занятий время не было и речи. Было объявлено, что в город можно выходить лишь по особым


ЗАНАВЕС

Из книги …Я постепенно познаю… автора Гафт Валентин Иосифович

ЗАНАВЕС Жизни занавес открылся, Это — Человек — родился, Был веселым — Первый акт, Но, когда он удавился, Даже свет не притушился, Хоть бы сделали Антракт. * * * Когда настанет час похмелья, Когда придет расплаты срок, Нас примет космос подземелья, Где очень низкий


Занавес падает

Из книги Альянс и разрыв со Сталиным автора Риббентроп Иоахим фон

Занавес падает Польша была уничтожена и разделена. Мы были свидетелями того, как Сталин толстым цветным карандашом собственноручно провел на географической карте линию, которая начиналась там, где южная граница Литвы упиралась в восточную границу Германии, и оттуда шла


Занавес поднят

Из книги Судья показывает на центр автора Бахрамов Тофик

Занавес поднят Воскресным утром в последний день мая я сразу после завтрака, как обещал накануне, навестил Курта Ченчера. Он сидел в низком кресле у окна и смотрел вниз, на забитый машинами проспект. Сквозь стекла доносилось приглушенное «ра-ра-ра!», хотя и не так


Занавес

Из книги Красные фонари автора Гафт Валентин Иосифович

Занавес Жизни занавес открылся, Это — Человек — родился, Был веселым — Первый акт, Но когда он удавился, Даже свет не притушился, Хоть бы сделали


ЗАНАВЕС ОПУСКАЕТСЯ

Из книги Баженов автора Пигалев Вадим Алексеевич

ЗАНАВЕС ОПУСКАЕТСЯ Измайлов был чем-то взволнован. Баженов заметил это, как только вошел в его кабинет.— Прошу присаживаться, — сказал начальник экспедиции.Измайлов сидел в своем кресле. Морщился как от изжоги, тяжело вздыхал, тер лоб и виски то одной, то другой


Занавес!

Из книги Мольер автора Мори Кристоф

Занавес! Семнадцатого февраля 1673 года Арманда, Барон, Буало умоляют его отдохнуть. Не будем сегодня вечером играть, это перебор.Он отвечает: «Что же мне делать? Пятидесяти бедным рабочим платят поденно, что с ними станется, если мы не будем играть? Я не прощу себе, что отнял


Театральный занавес

Из книги Рассказы автора Листенгартен Владимир Абрамович

Театральный занавес (говорят, что быль)Одним из известнейших людей, руководивших строительными работами в городе Баку в советское время, был мэр города, а позже заместитель председателя Совета Министров республики А. Лемберанский. При нем было построено множество новых


 Под занавес

Из книги Гений «Фокке-Вульфа». Великий Курт Танк автора Анцелиович Леонид Липманович

 Под занавес Так уж распорядилась судьба профессора Танка, что для него количество перешло в качество, и он создает свой лучший одномоторный истребитель Та-152, когда его страна находится в состоянии агонии. И все же до самого последнего дня упорного сопротивления большой


Занавес

Из книги Булгаков без глянца автора Фокин Павел Евгеньевич

Занавес Виталий Яковлевич Виленкин:Он умирал так, как и жил всегда: мужественно, без жалоб, без страха, насколько мне дано судить, и с полным сознанием неизбежности. Когда мы оставались вдвоем в его затемненной комнате, он больше говорил обо мне, чем о себе, и у него


Занавес

Из книги Что сделала бы Грейс? Секреты стильной жизни от принцессы Монако автора Маккинон Джина

Занавес «Она ушла, прежде чем все узнали об этом». Джеймс Стюарт Благословение семьи было получено, приготовления к большому свадебному событию в Монако шли полным ходом, а мировые СМИ были основательно взбудоражены… однако погодите! Разве не стоит принимать во


Занавес

Из книги Пушкинский том [сборник] автора Битов Андрей

Занавес Несмотря на то что она предсказала свою гибель в автокатастрофе, мы совершенно уверены, что Грейс не представляла себе, что умрет такой молодой. В 1982 году, если не брать в расчет телевизионные интервью, Грейс не задумывалась о смерти. Напротив, она продумывала и


VII. Занавес Документальная пьеса

Из книги Черчилль. Биография автора Гилберт Мартин

VII. Занавес Документальная пьеса На опущенном занавесе – хрестоматийные лики:Овидий и Вергилий, Данте и Петрарка, Рабле и Вийон, Руставели и Саади, Ду Фу и Ли Бо, Шекспир и Сервантес, Шиллер…7 апреля 1824 года.Занавес подымается, открывая тьму и молчание предстоящего


Глава 36 «Железный занавес»

Из книги Высоцкий. На краю автора Сушко Юрий Михайлович

Глава 36 «Железный занавес» Среда 9 мая 1945 г. стала первым мирным днем в Европе. Все утро Черчилль работал в постели, в постели же и обедал. В середине дня с дочерью Мэри он съездил в американское, французское и советское посольства, в каждом из которых произнес тосты


«Приподнимем занавес за краешек…»

Из книги автора

«Приподнимем занавес за краешек…» …и обнаружим сцену Театра драмы и комедии на Таганке.Именно он и стал судьбой Владимира Семеновича Высоцкого.В начале этого повествования была подвергнута сомнению категоричность формулировки Натальи Крымовой: «Высоцкий — поэт,