Автобиография Д.А. Быстролётова

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Автобиография Д.А. Быстролётова

Глава 1

Андрей Манин был сыном энергичной и беспокойной женщины, любившей жизнь и всегда чего-то в ней искавшей. Уклад родовитой казачьей семьи, сонная тишина кубанских станиц Клавдию не устраивали, и с помощью брата Гаврюши, петербургского студента-медика, она вырвалась из отчего дома и поступила на Высшие женские курсы. Окончить их ей не пришлось, так как Гаврюша оказался замешанным в студенческих волнениях и был выслан в рыбачье сельцо близ Кандалакши, где вскоре простудился и умер. А Клавдия превратилась в связную между ссыльными студентами и их семьями.

Однажды какие-то дела задержали ее в Москве, и она познакомилась с богатой дворянской семьей, где папа баловался изданием книг по искусству, а дочери развлекались: одна — поэзией, а другая — ваянием. Настя, молодая поэтесса, уговорила Клавдию поехать с ней в Крым, где богатый помещик, последователь Льва Толстого, строил для крестьян образцовую деревню и приглашал сочувствующих помочь ему наладить там культурный быт. Подруги отправились в сопровождении элегантного барина Александра Николаевича Манина, который тоже желал потрудиться для народа. Однако по приезде в деревню он начал с того, что женился на бойкой казачке, а затем позорно удрал в Петербург, не выдержав в деревне и одного года. Супруги Мани-ны мирно разошлись, отец оставил для воспитания только что родившегося сына деньги, которые выплачивались матери ежемесячно в виде кругленькой ренты сестрой легкомысленного отца Варварой Николаевной Кокориной, дамой весьма жесткого нрава.

Русско-японскую войну Клавдия провела на фронте, в Маньчжурии, Московское восстание встретила на баррикадах с медицинской сумкой за плечами, потом попыталась было взяться за старое дело — помощь ссыльным, но не смогла: чахотка, унесшая когда-то жизнь брата, настигла и сестру — невзгоды скитаний по Северу и Маньчжурии потребовали расплаты. Беспокойная Клава, ставшая уже спокойной Клавдией Дмитриевной, вернулась навсегда на Кубань, но ради сына выбрала для жительства Анапу — приморский курортный городок.

Сын ее до этого несколько лет воспитывался в Санкт-Петербурге в семье вдовы гвардейского офицера мадам де Корваль. Так как денег на его содержание посылалось довольно много, у мальчика в столице были и гувернантки, и педагог-швейцарка, специализировавшаяся на физических методах закалки здоровья, и вообще всего, что требовалось ребенку. Всего, кроме любви и ласки. В начале войны одинокий мальчик покинул Санкт-Петербург без всякого сожаления и почти без воспоминаний.

Андрэ, так звали его в детстве, рос наблюдательным: многое замечал и многое запоминал. Становлению его характера способствовало то, что он с младых лет рос без отца и матери, по чужим людям, а люди эти были очень разными и по характеру, и по социальной принадлежности. Он, так сказать, всегда находился на стыке разных классов и видел тех, кто был справа и слева от него, не изнутри, а со стороны. У него не было заимствованных предрассудков и унаследованных привязанностей. До поры он рос ничьим. Именно поэтому с такой легкостью Андрэ воспринимал все новое, что наглядно показывала ему жизнь в период крушения старого мира и мучительного рождения нового.

Немаловажно отметить, что с трехлетнего возраста ребенка начали обучать трем иностранным языкам, а четвертому, турецкому, он научился сам от няни — крымской татарки. Впоследствии изучение новых языков стало у него манерой отдыхать.

В приморском городке Андрэ учился в гимназии и одновременно в мореходной школе. Во время войны покупательная стоимость рубля снизилась до копеек, ренты не хватало, и мать Андрэ вынуждена была работать. Но вскоре и ее заработка оказалось недостаточно. Чтобы иметь возможность учиться дальше, Андрэ, когда ему исполнилось шестнадцать лет, пошел во время каникул на работу. Он стал матросом сначала на транспортном судне, потом на вооруженном катере и постепенно превращался в обычного рабочего подростка Андрюшку Перед ним открылся новый мир людей труда с их собственным мировоззрением, бытом и политическими убеждениями. Незаметно для себя он переставал быть ничьим. Тяжелые мешки с цементом убедительно доказывали правдивость слов, которые он давно слышал от матери и ее друзей.

Мать не была красавицей, но за острым словцом в карман не лезла, и вокруг нее всегда образовывалось общество молодых людей, любивших серьезно поспорить и весело пошутить. Из соседнего Екатеринодара приезжала на отдых семья Горбуновых, и студент Коля Горбунов сразу же стал одним из постоянных гостей матери и ее кружка. Коля был большевиком, после революции работал в Москве, в секретариате В.И. Ленина. Завсегдатаем был и Шурик Се-ребровский, молодой горный инженер, а во время войны — артиллерийский капитан, приезжавший в приморский городок долечиваться после ранения. Высокообразованный специалист и убежденный большевик, он стал впоследствии одним из руководителей советской промышленности.

Но особенно верным другом матери был низенький и толстенький учитель гимназии Кулик. Хотя высшее образование давало ему право в паспорте именоваться Почетным гражданином, Степан Архипович упорно в графе «сословие» писал «крестьянин», чем вызывал удивление и любопытство. Это помогало Степану Архиповичу легко завязывать знакомства, к чему, собственно, он и стремился, будучи неутомимым пропагандистом идей Ленина и марксистом с редкой по тем временам эрудицией. В доме матери Андрей привык к разговорам на политические темы, но все они не доходили до его сознания, потому что оставались только словами. Андрэ не мог головой понять их до тех пор, пока потной спиной их не понял Андрюшка.

Началась Гражданская война. На Дону подняли восстание генералы Каледин и Корнилов. А в тихом курортном городке все еще существовала советская власть в форме совета неопытных и малопрактичных народных комиссаров. Потом на городок налетел казачий генерал Покровский. Народных комиссаров разогнали, кроме двух — Степана Архиповича Кулика, комиссара просвещения, и матроса Федьки, военного комиссара. Жителей нагайками согнали на поле перед скотобойней, ворота которой были превращены в виселицу, и оба комиссара поставлены рядом под опущенными петлями.

Гарцуя на горячем коне, генерал подбоченился и крикнул:

— Кто станет на колени и попросит милости, того оставим в живых! Принимаете условия?

В толпе воцарилась мертвая тишина.

— Нет, — ответил Степан Архипович, твердо глядя на генерала. — Да здравствует советская власть и мировой коммунизм!

Генерал махнул рукой казакам.

— А твое желание? — спросил генерал у Федьки, стоявшего у качающихся ног повешенного товарища.

— Сыграть твоей головой в городки, сволочь!

И Федька даже плюнул в сторону генерала.

Долговязый Андрюшка поверх чужих затылков хорошо видел сцену казни. Это был третий жизненный урок, послуживший формированию характера. За два года то того, летом шестнадцатого, транспорт «Фортуна», груженый мешками с цементом, шел из Новороссийска в Сочи, где пленные немцы тогда пробивали тоннели. Позади «Фортуны» плелась грузовая моторная баржа «Эпилъдифор», на которой стояла скорострельная пушечка, хорошо замаскированная пустыми ящиками. Неожиданно из зеркально чистой воды вынырнула немецкая подводная лодка. Как только стекла вода, люк рубки открылся, показались офицер и матросы, начавшие не спеша готовить орудие к стрельбе. Но наши моряки оказались проворнее: ящики были сброшены, и едва с лодки сделали первый пристрелочный выстрел, сбивший на «Фортуне» мачту, как с «Эпилъдифора» захлопала пушечка. Любое попадание для лишенной брони подводной лодки означает гибель, поэтому немецкие моряки бросились прятаться в рубку, и лодка с пыхтением и плеском погрузилась в воду. Андрей понял, что, когда в тебя целятся, это очень неприятно.

Второй урок оказался посерьезнее. Он относился к лету семнадцатого года. Председателем ревкома в городке был фронтовой солдат Протапов, а секретарем — Сережа Разумихин, товарищ Андрея по гимназии. Ночью бандиты из армейских дезертиров напали на них. Сережа был убит, смертельно раненный Протапов прислонился к дереву и выстрелом из нагана убил одного из нападавших. По трупу разыскали и остальных четырех членов банды, совершившей немало зверских убийств и ограблений. Судили их открытым судом на базаре, приговорили к расстрелу, привести в исполнение приговор поручили городской караульной роте, в которой числился и Андрюшка, служивший тогда матросом на портовом вооруженном катере «Фредерика». Настоящих солдат в роте не было, приговоренных поставили слишком далеко, и дело приняло бы скверный оборот, если бы не подоспела помощь самих приговоренных:

— Подойдите ближе! — кричали они. — Цельтесь в грудь!

Увидев мушку своей винтовки на фоне выцветшей солдатской гимнастерки, Андрей понял, что целиться в безоружного человека еще отвратительней, чем видеть, как целятся в тебя.

Весной девятнадцатого года Андрей Манин получил аттестат зрелости и одновременно свидетельство об окончании мореходной школы.

— Ты в какой полк?

— Я — в корниловский!

— А я — в дроздовский!

— Я — в алексеевский!

Держа в руках аттестаты, бывшие гимназисты уже видели себя юнкерами полковых школ, которые тогда молниеносно пекли прапорщиков для Добровольческой армии генерала Деникина. Все они уже предвкушали радость взять в руки куцый английский солдатский мундирчик и фиолетовыми чернилами провести на узких погонах одну полоску и на ней нарисовать звездочку. Таких российских офицеров в английских солдатских куртках кишмя кишело на улицах и становилось все больше с каждым поражением на фронте.

— А ты куда, Андрей?

— Поступлю матросом на торговое судно — ведь пока торговых моряков на военную службу не берут.

— Кто же будет бить большевиков?!

Товарищи откачнулись от Андрея в негодовании. Наконец один из них сформулировал общее мнение в двух словах:

— Предатель! Трус!

Такое понимание было всеобщим — оно проникло в знакомые семьи, к начальству, к людям, которых Манины никогда не знали. Мать и сын стали отверженными. Андрей вскоре уехал в Новороссийск и поступил матросом на стоявший в ремонте пассажирский пароход «Рион», а мать перебралась в ближайшую станицу и устроилась там учительницей начальной школы.

Глава 2

Команда «Риона» распадалась на две неравные части — десятка два вольнонаемных мастеровых и матросов, которые действительно своими руками производили ремонт, и сотни полторы людей со связями, укрывшихся на судне от призыва в армию и от фронта. Первые ютились в тесном и душном кубрике и ненавидели белых, вторые вольготно расположились в каютах огромного лайнера и боялись красных.

Андрей никогда не подделывался под рабочего или матроса: речь и манеры выдали его в кубрике с первых же минут:

— Не туда попали, господин, ваши помещаются в каютах, там и ищите себе место, — встретил Андрея измазанный машинным маслом и сажей машинист по фамилии Задорожный.

— Попал куда надо, — отрезал Андрей и втиснулся на свободную койку.

Через месяц отчуждение прошло, рабочие приняли интеллигента в свою среду.

Когда деникинцы были разбиты, «Рион» своим ходом дошел до Севастополя. Стало ясно, что врангелевцы готовят судно на случай бегства из Крыма: «Рион» поставили в сухой док для подготовки к дальнему плаванию.

— Сегодня ночью от нуля до четырех посиди тихо около трапа в машинное отделение. Объявится офицерье — брось вниз стальное сверло, чтоб мы услышали, — шепнул раз Андрею Задорожный.

Андрей понял, что на судне работает партийная организация, и поручение это его обрадовало, он гордился им. Ночью, напрягши слух, далеко внизу, в стальных недрах огромного корабля, он услышал осторожные шаги. Вахта прошла спокойно, и Андрей стал чего-то ждать. Чего? «Наверное, будет взрыв», — думал он с волнением.

Дня через два Задорожный сунул Андрею турецкую кредитку в три лиры.

— Тебе. В случае чего беги на иностранном судне в Турцию. На первые дни, пока найдешь работу. Понял?

В тот же вечер перед спуском флага команду выстроили, контрразведчики лейтенант Казаков и мичман Шкалинский вызвали Задорожного из рядов, ударами наганов по голове свалили с ног и месили его ногами до тех пор, пока машинист не обратился в кровавую массу. Затем наряд офицеров из контрразведки вывел и увез человек десять вольнонаемных. Больше их никто не видел. На судне были в различных местах поставлены часовые. Наступили дни тревоги, ненависти и напряженного ожидания,

— Помнишь Задорожного, Андрюшка? — как-то после утреннего развода неожиданно спросил Андрея его сосед по койке, рыжий усатый Дьяченко. — Ты назначен на верхнюю палубу? Так вот запомни: что увидишь — молчок. Договорились?

С бьющимся сердцем стал на вахту Андрей. Сверху ему были видны железнодорожные пути, платформы с ремонтным оборудованием, высокая ограда и часовой у ворот. Ровно через час он увидел, как рыжий усатый рабочий в низко надвинутой кепке и с большой тяжелой корзиной в руке показался в воротах, предъявил пропуск, подошел к краю глубокой ямы, где стоял «Рион», подпертый с обоих бортов десятками бревен. Заглянув вниз, он выбрал подходящее место и бросил туда корзину. Через мгновение из-под судна рванулся к небу столб желтого пламени и грохнул взрыв. Судно вздрогнуло, Андрей вцепился в поручни и еле устоял на ногах.

Покушение не удалось: слишком мало бревен-подпорок вышибло взрывом, и «Рион», качнувшись, остался стоять на киле, Дьяченко исчез за вагонами вместе с часовым.

Не вахте у трапа стоял пехотный капитан Аптекин, вечно придиравшийся к Андрею и звавший его добровольно поступить на военную службу. Выхватив пистолет, Аптекин побежал по трапу вниз, вдогонку за подпольщиком. Но внизу с винтовкой в руках стоял на посту бывший правовед граф Ягелло, потомок литовских великих князей. Это был прыщавый юноша, в профиль очень похожий на старого верблюда; в довершение сходства он, когда волновался, начинал заикаться, мычал и брызгал слюной. Услышав взрыв, Ягелло растерялся, замычал и от волнения выстрелил в живот бегущему по трапу Аптекину. Тот повалился мертвым, а потомок великих князей окончательно потерял самообладание, уронил винтовку, стал поднимать ее, не удержался и свалился в глубокий док, откуда поднимались клубы динамитного дыма и газа.

Сыграли общий аврал. Упавшие бревна снова уперли в борта «Риона», а после этого всех вольнонаемных вывели на берег и под конвоем доставили в пустые казармы флотского экипажа для отправки на фронт, который уже подкатывался к Перекопу.

— Мы бежим. А ты? — спросили Андрея товарищи.

— И я.

— Куда?

— Куда вы.

— Дурак, завтра с утра садись на «Цесаревича Константина» — он к обеду снимается в Константинополь. Встретимся там на набережной в Сели-базаре. Попадешься — расстреляют.

Ночью человек пятнадцать вылезли из казармы через дырку в стене на месте разобранной печи. До утра Андрей скрывался в кустах. Едва началось обычное движение, он в толпе пассажиров вошел на борт «Цесаревича» и, не зная что делать, спрятался в уборной. Вдруг раздались звон шпор и громкие команды: контрразведчики стали сгонять пассажиров на корму для проверки их по одному и для обыска судна. Андрей подумал, что часы его жизни сочтены.

Надо было что-то предпринять. И правильное решение пришло само собой: Андрей схватил стоявшую в углу швабру и начал старательно сгонять нечистоты в клюзы. Звон шпор и голоса приблизились. Андрей стоял задом к двери, когда она распахнулась и кто-то заорал на него, не переступая высокого порога:

— Ты что здесь толчешься, морда? А?! Команды не слышал?

Андрей оперся на швабру и совершенно естественно смахнул каплю пота с носа. В дверях стоял поручик, подтянутый, щеголеватый.

— Сейчас люди пойдут с проверки, так потом уборку не кончишь, — ответил он сиплым от волнения голосом. — Разрешите и женский гальюн прошвабрить, господин поручик?

— Пошел, пошел на корму! После проверки докончишь!

Тут раздался чей-то властный голос:

— Что тут за барахло валяется, поручик? Убрать!

— Слушаю, господин полковник!

Андрей вышел из гальюна.

— Отнеси на корму! Живей шевелись, скотина!

Андрей схватил чемодан и мешок, загромождавшие проход, и понес их на корму. Посередине прохода плотная цепь солдат пересекала палубу от борта до борта. Поручик провел Андрея с вещами сквозь цепь.

— Посторонись, что ль… Не видишь…

Пока все получалось хорошо, но что будет дальше?

На корме толпились пассажиры. Поручик издали узнал полного, хорошо одетого брюнета с перстнями на жирных волосатых пальцах.

— Извините, господин Попандопуло, это ошибка… Мой недосмотр… Сейчас ваши вещи отнесут в каюту, там вы и пройдете проверку. Эй, ты, отнеси чемоданы в каюту!

Андрей снова с готовностью ухватился за вещи.

— В какой номер прикажете?

— Четвертая каюта первого класса.

— С левого борта, — подсказал поручик. — Проходите, господин Попандопуло.

Они вдвоем спустились в салон, из него нашли каюту № 4. Дверь была заперта.

— Я сбегаю за ключом, — сказал Андрей. — Посидите здесь в кресле!

Он вышел на верхнюю палубу, быстро огляделся, метнулся к борту, поднял железную крышку люка, в который грузчики ссыпают из корзин уголь, просунул туда ноги и скользнул в душную темноту, успев опустить за собой крышку.

— Тринадцатый, — произнес в темноте чей-то мрачный голос.

— Черт принес землячка, — откликнулся другой.

На палубу они вылезли уже в Сели-базаре. Рядом с пакгаузом из серого гофрированного железа, прямо под белой надписью «US Navy Base» («Военно-морская база Соединенных Штатов»), на неправдоподобно синей воде покачивалась двухмачтовая моторная шхуна, окрашенная в военноморской цвет, серый цвет, американской краской, явно украденной на соседней базе.

На палубе шхуны капитан отдавал боцману последние распоряжения перед уходом в рейс. Андрей прислушался — это был русский язык, но исковерканный эстонским акцентом. Боцман обернулся, и Андрей всплеснул руками — он узнал своего приятеля по мореходной школе Женьку Кавец-кого, плечистого красавца с орлиным носом и ухватками морского волка из романа Джека Лондона. Все разрешилось в одну минуту: на судне не хватало кока, и Андрей немедленно занял эту вакансию. На следующее утро шхуна, красиво кренясь и вздымая тучи брызг, вышла из Босфора в Черное море и легла на курс норд-ост-ост, направляясь в турецкие порты якобы с торговыми целями.

Глава 3

Шхуна была выстроена по заказу российского Военноморского ведомства как учебное судно для севастопольской школы юнг, но с началом войны ее передали в действующий флот: используя малые размеры и неприметность, она несла сторожевую службу для своевременного оповещения береговой обороны о появлении немецких крейсеров «Гебена» и «Бреслау». Это длинное узкое судно корпусом напоминало щуку, а высокие мачты и великолепное парусное оснащение не делали его более мирным, равно как и сильный мотор; нет, решительно этот хищник мог возбуждать только недоверие и страх, когда, смело рассекая волны, он быстро пробирался вдоль анатолийских берегов в поисках добычи. Дело в том, что французские интервенты, потерпевшие в России поражение, убираясь восвояси, прихватили шхуну с собой «за царские долги» и перепродали ее шайке темных дельцов. Из «Преподобного Сергия» судно было переименовано в «Эглон» («Орленок») и ходило под французским флагом. Шхуна возила в прифронтовую полосу отступавшей под натиском кемалистов греко-французской армии продукты, украденные на константинопольских военных базах союзников, а обратно доставляла из анатолийских прибрежных городов богатых беженцев — армян и греков, спасавшихся от верной смерти. Капитаном был эстонец Казе, мотористами два эстонца — Мартин и Август, боцманом — Андрюшкин друг Женька. Эту должность он занимал благодаря своим пудовым кулакам, успешно содействовавшим водворению мира в кубрике: матросы на шхуне не понимали и ненавидели друг друга, их, помимо кулаков Женьки, объединял только страх остаться безработными. Это были: Христа — грек, Коча — татарин, Селим — турок и кривой на один глаз алжирский испанец по имени Пепе, уполномоченный банды хозяев. Он был фактическим командиром судна. Коком стал Андрюшка. На железном тросе за кормой шхуны прыгали по волнам две шлюпки, назначения которых Андрюшка вначале не понимал.

«Эглон» обычно шел вдоль берега. Пепе сидел на капитанской рубке и в сильный бинокль высматривал горящие деревни — признак фронта, двигавшегося с востока на запад. В прифронтовом порту всегда скапливались тысячи голодных беженцев, и Пепе ловко сбывал спекулянтам привезенные продукты — сахар, чай, оливковое масло в жестяных бидонах и спирт. Затем начиналась погрузка более выгодного товара — живого: обезумевшие от страха люди, греки и армяне, не торговались, а норм для посадки не существовало. Пепе набивал беженцами палубу и трюм шхуны и обе шлюпки, как скотом, или, точнее, как бочками и мешками — друг на друга. Затем со слезами благодарности пассажиры отдавали Пеле все, что имели, — деньги, золотые украшения и кольца. Андрюшке на всю жизнь запомнились дым, застилающий небо, анатолийские черные скалы и холодная зеленая вода между ними. По скалам ползут к воде мужчины с узлами и женщины с детьми. Вот последняя шлюпка набита до отказа. С невероятными усилиями гребцы отваливают под звериный вой оставшихся, обреченных на смерть. Лес поднятых в бессильной ярости кулаков колышется над их головами… Те, кто посильней, прыгают в воду и вплавь догоняют шлюпку, одной рукой цепляясь за борт, а другой под гребень, чтобы не оторваться и не утонуть. Они болтаются между веслами, захлебываясь и протягивая кошельки. Пеле кошельки охотно отбирает. Он командует операцией — веслом бьет плывущих по головам и орет гребцам, покрывая вой гибнущих: «Отцепляй всех! Диаболо, сейчас мы перевернемся!»

Одна черная голова скрывается в воде, вторая, третья. Беженцы в шлюпке от радости крестятся — им повезло, они спасены! Вот за бортом осталась только одна женщина — молодая мать. На расстоянии протянутой руки Андрюшка видит ее лицо… Ах, какое лицо… Какие глаза… Мать переваливает через борт своего грудного младенца и потом смотрит на него, держась за качающийся борт тонкими синими от холода пальцами. Шлюпка дает крен и чуть черпает воду. Пеле бьет по пальцам ребром весла. Мать держится и не отрываясь смотрит на своего ребенка. Пеле бьет сильнее, мать улыбается ребенку и медленно уходит под воду. Андрюшка гребет и видит в прозрачной воде ее голубое лицо и синие волосы Женщина все еще улыбается и смотрит на Андрюшку из-под воды. Потом видно лишь светлое пятно и рядом темное… И вот ничего уже нет. Только дым, застилающий небо… Чайки… Ветер…

Осенью двадцатого года разбойничье судно, груженое живым товаром, на траверзе Синопа перехватил 12-балльный шторм.

Первыми погибли люди, сидевшие в шлюпках: буксирные тросы лопнули, и шлюпки сгинули во тьме. Волны пошли через борт шхуны все выше и выше, и каждая из них уносила с собой черные фигуры людей. Рев воды заглушали крики. Спустя девять часов судно осталось без мачт и палубных надстроек. Хищный красавец «Эглон» превратился в набитую отчаянно кричавшими людьми деревянную коробку, которая понеслась по воле волн в ожидании гибели на скалах. Но ветер вдруг изменил направление и понес ее на запад. Без пищи и воды команда боролась за жизнь уже пятьдесят часов, а шторм все не стихал.

К концу третьих суток мощное течение втянуло разбитый корабль в Босфор. В Румели-Гиссаре беженцы разбежались, а команда повалилась спать, предварительно напившись пресной воды: жажда не дала бы возможности заснуть.

На набережной в Сели-базаре дырявую коробку осмотрели проходимцы в котелках и остались весьма довольны.

— Ставьте мачты и марш в море! — крикнул с набережной капитану один из них.

— А обшивка? Это же решето! При следующем шторме шхуна развалится на куски! — ответил за капитана Женька.

— Делайте, что приказано. Скоро турки будут здесь. Нам нельзя упускать ни одного дня!

— Это невозможно…

— Кто не согласен — пусть укладывает свое тряпье и убирается к чертям!

Так стояли они друг против друга — котелки на высокой набережной, люди в непромокаемых куртках — внизу, на палубе, и сверлили друг друга ненавидящими глазами.

— Сссобаки! — рычали внизу на разных языках.

— Ну? — посмеивались сверху. — Думайте скорее, нам холодно торчать на ветру!

Матросы понуро разошлись по местам. Они знали: в городе подыхают от голода сотни тысяч беженцев — работу найти невозможно.

Таков был предметный урок политграмоты…

А в ноябре кое-как подлатанный «Эглон» уже опять по-разбойничьи крался на восток. Теперь это была дырявая калоша, лишь изящными обводами напоминающая прежний пиратский корабль. Пепе списался на берег, сообщив на прощание, что «Эглон» застрахован на крупную сумму. Хозяева надеются, что скоро судно пойдет ко дну и они получат солидную страховую премию. «Ухожу потому, что я не смертник», — пояснил Пепе, взбираясь по трапу на высокую набережную.

Но и люди на палубе «Эглона» уже не те. Вот сквозь тучи холодных брызг и пены они смотрят в хмурую даль, суровые красномордые люди в желтых непромокаемых куртках и теплых вязаных колпаках. Они молчат. Губы, белые от морской соли и ветра, плотно сжаты… В их сердцах бушует злоба…

Глава 4

Свежий ветер долго мотал «Эглон» вдоль берега, и когда, наконец, капитану удалось приткнуться в каком-то маленьком порту, выяснилось, что городок уже занят кемалис-тами: разбойничье судно с грузом чая, сахара и спирта попало на другую сторону огненной черты, разделяющей два мира, и проходимцы в котелках вдруг потеряли над ним власть. Кемалисты сообщили, что белые бегут из Крыма в Турцию. Это было неожиданно…

Капитан дотянул дипломатические переговоры до вечера, а ночью паруса были бесшумно подняты, и «Эглон» выскользнул в туманное зимнее море.

— Ну, а теперь что? Опять возьмемся за старое? — спросил Андрюшка Женьку.

— А что нам делать?

— Балда! Поднять бунт и уйти к красным, в Крым.

После долгого молчания Женька, глядя на черную воду за бортом, заговорил мрачно:

— У капитана в столе браунинг. Оба эстонца за него. Полагаться на мотор нельзя. Палубные матросы — сволочи и бродяги…

— Значит, мы вдвоем должны провернуть все дело и под парусами зимой пересечь Черное море?!

— Ну?!

— Если нас не убьют и если я сумею правильно проложить курс на Севастополь, то дня через четыре мы будем там.

И Женька с видом лихого моряка сплюнул за борт. В романах люди в таких случаях обнимаются или крепко жмут друг другу руки, а зачастую пользуются подобным случаем для политической, идейно насыщенной речи. Но у них все обошлось проще: заговорщики стали потихоньку предлагать свой план каждому матросу отдельно, чтобы другие не знали. Не сговариваясь и не моргнув глазом, все единодушно внесли встречное деловое предложение: трех эстонцев выбросить за борт, название, порт приписки и номер стереть с кормы, все документы уничтожить вместе с флагом, а судно продать кемалистам. Мотор новенький, за судно с мбтором дадут тысяч шесть лир, значит, на каждого придется не меньше тысячи наличными. В Константинополе надо заявить, что судно пошло ко дну, и представить в морской суд иск хозяевам за якобы потонувшие личные вещи.

— Придется все брать в свои руки, — прошептал Женька, когда обед сварился и он забежал к Андрею в камбуз снять пробу.

План действий был составлен в три минуты.

Капитан, как всегда, вышел перед обедом «подышать чистым воздухом», то есть постоять в туче брызг и, обозревая безрадостный горизонт, пососать ядовитую трубочку. Андрюшка принес ему в каюту холодную закуску — маслины и рюмку крепкой дузики, анисовой водки, которую на востоке доливают водой, отчего она становится белой, как молоко, и заедают маслинами; попутно он стянул из стола заряженный браунинг и отдал его Женьке. Подал капитану мыло, тазик и полотенце, усадил за железный столик и принес объемистую миску горячего супа и ложку. Потом они вдвоем — Андрей с ломом, Женька с браунингом — распахнули дверцу каюты и дружно заорали:

— Руки вверх!

Капитан спокойно поднял на них белесые глаза.

— Цто? Вы закрывайт дверь с той сторона. Когда я обе-довайт, то не разговаривают. Васе дело мозет подоздать.

И он начал хлебать суп. Заговорщики опешили.

— Вы арестованы! На судне политический переворот! Поняли?

— Ну и цто?

И капитан продолжал невозмутимо хлебать суп.

— Да вы слышите?! Вы арестованы!

— Ну и цто? Англицане вас будут весить. Кок, давайте рагу и компот!

Женька и Андрюшка вышли. Андрюшка принес рагу и компот. Потом оба постучали в дверцу и вошли опять. Сняли колпаки и, вежливо приставив капитану к груди лом и пистолет, растолковали, что судно ложится на норд-норд-вест и идет к большевикам в Севастополь.

— Ну и цто? — хладнокровно ответил эстонец. Не спеша допил компот и откинулся на койке. — Боцман, вы отвецайт за судно. И за курс. Карты здесь и секстан тозе. Я отдыхайт!

Он улегся, прикрылся бушлатом, повернулся лицом к переборке, за которой журчала вода, и засопел.

Узнав об успехе социальной революции и о переходе власти в руки трудящихся, хмурые эстонцы Мартин и Август переглянулись, застопорили мотор и сообщили, что он вышел из строя. Оба тоже легли на койки и заснули. Матросы палубной команды, узнав о свободе, сначала затеяли жестокую драку, а потом сообразили, что раз начальства нет, то работать не надо, а потому откупорили ведерный бидон спирта, вскипятили ведро крепчайшего и сладчайшего чая, благо трюм был наполнен армейскими банками с чаем и сахаром, и затеяли пир. Стоять на вахте все трое наотрез отказались. Для теплоты они закрыли люк кубрика, и скоро оттуда, как из-под воды, понеслись невероятные звуки объединенной греко-татаро-турецкой песни. В гальюн заговорщики пропускали их по одному, под дулом пистолета. Палуба опустела, Андрюшка и Женька вдвоем остались лицом к лицу со свободой.

Когда Христа-грек, выхлестав треть ведра спирта с чаем, на четвереньках выполз наверх к борту, Андрюшка стоял у штурвала, а Женька закрыл люк и кубрик, запер его и выразительно, так сказать в лицах, показал, как вчера он, грек Христа, когда кемалисты принялись его вешать и уже надели ему на шею петлю, побелел, шлепнулся на колени и зарыдал, вымаливая жизнь, и как он, боцман, отбил своего матроса, доказав туркам, что русские греки прибыли в Россию до рождения Магомета и вовсе не являются греками и очень любят турок. Стоя на коленях с текущими по щекам слезами, Христа даже начал сипло тянуть какие-то суры из корана, а Женька, как фокусник, тыкал в него пальцем и торжествующе повторял:

— Ну, как? Ясно?!

Турки оказались простаками. Они смутились и развязали петлю, а теперь Христа уже забыл добро?!

Христа молча умылся, надел бушлат, непромокайку и колпак и вместе с Андрюшкой и Женькой поднял паруса. Судно легло на курс, благо ветер был ровный, южный, как раз такой, как надо. Лица трех эстонцев вытянулись за стеклами иллюминаторов, пьянчуги мертвецки стали, а трое отважных, почти не отдыхая, повели судно к советским берегам наискосок через Черное море.

Воздух похолодал. По черным волнам пополз молочный туман. Выбиваясь из сил, три человека по очереди несли вахту, готовили пищу и били в колокол.

На третьи сутки туман рассеялся. Где-то недалеко, на низком берегу, светились огоньки. Судно вошло на небольшой рейд и отдало якорь. И мгновенно все трое уснули.

Их разбудил громкий топот ног на палубе. Грохнула крышка люка, в лица уткнулись черные дула винтовок. Веселый голос заорал по-русски:

— Сдавайтесь, белые гады!

Переход кончился: все удалось как нельзя лучше!

Глава 5

Бидоны разрублены топором и поставлены рядом с бочкой питьевой воды, которую бойцы мигом доставили с берега. Каждый красноармеец по очереди черпает полкружки спирта и полкружки воды, пьет, крякает, утирает рукавом старенькой шинели колючие усы и малиновый от холода нос и степенно отходит в сторону. А тем временем писарь штаба Железной латышской дивизии отстукивает благодарность командования Женьке и Андрюшке за привод в Евпаторию из-за границы исправного и очень нужного судна и за передачу трудовому народу столь ценного груза — чая и сахара. Довольны все, даже капитан Казе: его хотели расстрелять, но боцман, ставший теперь комиссаром судна, и Андрюшка — председатель судового комитета, отстояли старика, и впоследствии это сыграло в их жизни большую роль. А пока перевели судно в Севастополь.

Зима началась по тем местам лютая. Город замер. По опустевшим улицам ветер мел сухой снег, да бродили рослые дяди в барских шубах и с чубами навыпуск. Из карманов у них торчали рукоятки маузеров: это махновцы срочно помирились с победителями, чтобы вовремя поспеть к дележу добычи. Но их приняли холодно, грабеж не состоялся, и махновцы исчезли. Начался голод, недостаток в пище отчасти восполнялся концертами, которыми руководил Собинов. Слушатели сидели в шинелях и шапках. Голодные, скрюченные от холода артисты еле шевелились на сцене. Вместо стареньких билетерш у дверей стояли вооруженные до зубов матросы. Все это было необыкновенно, и виденное откладывалось в памяти без осмысливания: думать было некогда. Но позже, когда в Праге Андрюшка превратился в Андрея Александровича, память выдала ему ценнейшие документы пережитого, а опыт помог их осмыслить и понять.

Покидая Крым, белые увели с собой все суда, державшиеся на плаву, а те, что не смогли увести, — взорвали. «Эг-лон» оказался первым и пока единственным судном, способным выполнять приказы, и потому был взят в распоряжение ЧК. Команде объявили о задании большой политической важности, щедро снабдили трофейным горючим и отправили в Одессу с группой начальников-чекистов. Подняв алый флаг, «Эглон» первым проложил морской путь между освобожденным Севастополем и Одессой. Так неожиданно для себя в конце ноября 1920 года Андрей Манин поступил на работу в органы государственной безопасности.

По прибытии командиру (Женьке) и председателю судового комитета (Андрюшке) изложили сущность задания: в Одессе принять на борт чекистов, двух мужчин и двух женщин, привести судно в образцовое состояние в отношении мореходности, затем вернуться в Севастополь с указанными четырьмя товарищами и принять на борт чрезвычайно важный груз — чемоданчик с драгоценностями. В срочном порядке людей и груз доставить ночью к болгарскому побережью близ Варны, согласно точным указаниям, и сдать их болгарам, которые прибудут с берега на шлюпке. После чего вернуться в Севастополь и ждать новых указаний. Если же шхуна нарвется на пограничную службу, следует объяснить, что судно было задержано кемалистами, от которых удалось спастись бегством.

Ремонтных материалов в одесском портовом управлении не оказалось. Дело затягивалось сверх всяких плановых наметок, а выходить в море без ремонта чекисты считали рискованным, потому что болгарские товарищи могли не прибыть на встречу в назначенное время, и в таком случае судну пришлось бы неопределенно долго крейсировать в открытом море, между тем как наступил период зимних штормов.

Наконец материалы и мастеровые нашлись, и вместе с ними на судно явились двое молодых мужчин лет по тридцать пять, с военной выправкой, один — высокий, смуглый, Константин Эдуардович Северский, второй — коренастый рыжеватый блондин, Степан Карлович Сурнин, говорившим с легким латышским акцентом, и их жены — красивые женщины, щеголявшие институтскими манерами. Все четверо свободно говорили по-немецки и неплохо по-французски и по-английски. Товарищ Сурнин, поговорив с командой, заявил, что будет ежедневно давать уроки политграмоты, а Андрея назначает своим помощником по части хранения книг. Ледяной пресной воды на судне хватало, но мыла не было совсем, и Андрюшка не удивился, когда одна из женщин сказала о нем другой по-французски:

— Мне нравится этот молодой негр, у него совершенно европейские черты лица!

Снялись вечером под новый, двадцать первый год, в тихую, но очень морозную погоду. Одесский залив замерз, и шхуна превратилась в ледокол: она с трудом пробивала себе путь в ледяной пустыне, оставляя позади себя широкий черный след воды. Часов в одиннадцать взошла полная луна, и город с потушенными огнями и низкие берега исчезли в сиреневой мгле. «Эглон» остался один в сиянии морозной ночи. Лед был сравнительно тонок — пальца в три толщиной, но конца ледяного поля не было видно. Судно из осторожности шло самым тихим ходом, и Андрюшка прилег на койку вздремнуть, потому что его ожидала «собачья» вахта — с 24 до 4 часов.

Иззябший, голодный и давно не мывшийся парень вдруг затосковал. Захотелось давно забытого уюта, тепла, спокойного расслабления духа и тела. Андрюшка стал вспоминать такие счастливые часы своей жизни. О доме он никогда не думал — мать, а тем более жестокая тетушка Варвара с тремя гувернантками, теперь вспоминались как персонажи детских сказок. Андрюшке казалось, что жизнь его началась только с пристрелочного выстрела немецкой подводной лодки. Или с мгновения, когда он навел мушку своей винтовки на выцветшую гимнастерку бандита и нажал на спусковой крючок. Но и в этой ужасной жизни все-таки бывали часы уюта и полного блаженного расслабления.

Коку на судне полагается самая плохая койка, и в переборке на уровне Андрюшкиной груди находилось четырехугольное отверстие для вентиляции и обозрения трюма на случай пожара. Так как «Эглон» возил преимущественно пищевые товары, то крыс в трюме развелось превеликое множество, и, бывало, перед сном, лежа голым на койке в жаркий летний вечер, Андрюшка с закрытыми глазами считал, сколько крыс пробежит через его грудь в трюм и сколько обратно. Когтистые лапки приятно щекотали тело, это была единственная ласка, на которую он мог рассчитывать, и мокрые хвосты, быстро волочившиеся то туда, то обратно, создавали ощущение покоя. Досчитав до ста, он засыпал, успокоенный после рабочего дня, и в такие вечера спал, не видя во сне полные любви и скорби лучезарные глаза молодой матери, глядевшие на него из-под зеленой воды.

Но теперь было не то — Одесса, мороз.

В нетопленном кубрике было холодно, лед хрустел и трещал совсем близко, за переборкой, и Андрей не спал, когда внизу под полом что-то заскреблось, точно пытаясь выбраться наружу. Он поднял голову и взглянул вниз как раз в тот момент, когда закрытый деревянной крышкой люк в пространстве между полом и килем корабля вдруг зашевелился, как бы напрягся и вдруг с шумом поднялся дыбом, а снизу в кубрик вместе с ледяной морской водой бросились мокрые крысы и поплыли старые сапоги и прочая рвань, сунутая под пол матросами по лени и халатности.

Едва Андрей успел обуться на босу ногу, как где-то на палубе возникло движение, разом зазвучали взволнованные голоса, и он явственно расслышал:

— Тонем! Тонем!

Сомнений быть не могло: «Эглон» шел ко дну…

Луна стояла уже в зените, и казалось, что все было пронизано ее мертвенным голубым сиянием. На обледенелой палубе толклись команда и пассажиры, а кругом простиралось искрящееся голубое ледяное поле с темной полоской чистой воды по горизонту. Но судно тонуло и добраться до горизонта уже не могло. Обе хорошенькие женщины, растрепанные и дикие, визжали и не думали о близкой гибели, потому что были полностью заняты мокрыми крысами, которые семьями лезли на палубу из трюма и сейчас же замерзали. Вся палуба была покрыта ледяными комочками, из которых торчали голые хвосты. Капитан, перегнувшись через борт, разговаривал с боцманом, сидевшим на якорях. Выяснилось, что корабль резал лед одними и теми же досками справа и слева от форштевня, доски прогнулись внутрь, и вода хлынула в пространство между наружной и внутренней обшивкой, оттуда проникла в трюм и стала медленно наполнять его, выгоняя на палубу все живое. По мере наполнения трюма скорость погружения судна увеличивалась.

Команда принялась за работу: на пробоины завели куски брезента и прижали его к бортам канатами. Скорость погружения замедлилась. Команда выстроилась в ряд и передавала из рук в руки ведра с водой, почерпнутой в трюме, выливая ее за борт. Ведра немедленно обледенели и стали очень тяжелыми, емкость их уменьшалась.

Прошел час, другой, третий, а положение не улучшалось. «Эглон» тонул медленно, но верно. Дело кончилось бы плохо, если бы не счастливый случай: их увидел портовый буксир «Мировая революция», возвращавшийся в Одессу с маяка на Тендерской косе, куда он отвез новогодние подарки.

С буксира в трюм завели толстую трубу, насос заработал на полный ход, и «Эглон» словно выпрыгнул из ледяного месива. Тем временем команда подвела под шхуну два толстых буксирных троса, и обледенелый «Эглон» был принайтовлен к борту буксира. Потерпевшие аварию получили по стакану самогона и повалились спать под веселые крики и песни спасителей.

Но приказ ЧК никто не отменял. Двадцать четыре часа не прекращались ремонтные работы, и через сутки в море вышел небольшой караван судов: впереди готовил проход буксир, сзади шла шхуна. За кромкой льда «Мировая революция» дала прощальный гудок, и «Эглон», кренясь и пеня волны, взял курс на Варну, чтобы прибыть к месту встречи следующей ночью.

Ночь оказалась удобной для операции: на берегу праздновали Новый год; то там, то сям в небо взлетали ракеты. Шхуна точно в 3:00 вышла на траверз двух береговых створов и легла в дрейф. В 3:05 черное небо над берегом прорезала зеленая ракета и в 3:10 — другая. Все шло по плану. На палубе, волнуясь, собрались четверо чекистов — двое мужчин и две женщины. Между ними стоял тяжелый черный саквояж весьма мирного вида, который был доставлен на судно большим нарядом матросов под командой одетых в черные кожаные куртки чекистов с маузерами у колен. Это была нелегальная политическая литература для белых. К величайшему удивлению команды, а особенно Андрея, оба комиссара облачились в форму офицеров деникинской армии с полковничьими погонами. Пожимая на прощание руку Андрею, Степан Карлович улыбнулся:

— О самом главном я с тобой не успел поговорить. Ну, ничего, встретимся — закончим разговор!

— Где встретимся? — растерявшись, едва успел произнести Андрей. — Что у нас главное?

Но из темноты уже показалась шлюпка встречавших, и Северский по-турецки начал слова пароля:

— Сен тюркче белюрсен?

Со шлюпки крикнули по-болгарски:

— Кончай, Северский! Здесь недалеко пограничный катер! Садитесь, а шхуна пусть поворачивает в открытое море. И зажгите огни!

Чекисты со своим саквояжем и женами пересели в шлюпку, и она исчезла во тьме.

— Огней не зажигать! — крикнул Женька. — Рулевой, курс ост, через полчаса норд-норд-ост! Поднять все паруса!

У штурвала стоял Андрей, рядом с ним молча сосал трубочку капитан Казе. Матросы шарахнулись к снастям, чтобы выполнять команду, как вдруг турок Селим рванулся к Женьке и вцепился ему в горло:

— Кепек! Урус! Русская собака! Я хочу домой! В Турцию!

И сразу же татарин Коча и оба моториста, высунувшиеся из машинного отделения, поддержали Селима:

— В Турцию! В Турцию!

Женька сделал ошибку: вместо того чтобы сначала свалить Селима ударом кулака, он полез правой рукой в карман за пистолетом, учитывая, очевидно, что кулаками со всеми не справиться. Селим дал ему подножку, и оба покатились по палубе, Андрей хотел кинуться на помощь, но резкие порывы ветра опасно накренили шхуну, терять управление было нельзя: катер пограничников был близко. А капитан продолжал молча и безучастно курить. Это была решающая минута. Неожиданно, бросив снасти, на помощь Женьке кинулся Христа. Он уже ухватил за шиворот Селима и стал отрывать его от Женьки, уже Женька уперся локтями и пятками в палубу и выскользнул из-под навалившегося на него турка, как татарин Коча схватил одну из тяжелых рем-бовок, которыми вращают барабан при поднятии якоря, и ударил Христу по голове. В свисте ветра между снастями стон раненого не был слышен: Христа просто разжал руки и отвалился в сторону. Коча бросился на поднимавшегося Женьку, но по мачтам и палубе скользнул белый луч небольшого прожектора, и голоса за бортом закричали по-болгарски:

— Эй вы, на шхуне! Почему шляетесь без огней?

Исход борьбы был решен. Через неделю «Эглон» отшвартовался на набережной у Сели-базара и высадил нескольких пассажиров-болгар, видимо, спекулянтов.

Глава 6

Капитан Казе никого не выдал, но списал на берег Андрея и Женьку как зачинщиков. Расставание было коротким:

— Просцайте, мальциски! — Казе крепко пожал увольняемым руки, и оба они влились в миллионную армию безработных города.

Женька купил на толчке краденый американский паспорт, через месяц в Нью-Орлеане обменял его на другой, настоящий, в Сан-Франциско окончил морское училище и стал Джином Эдемсом, бравым капитаном американского торгового флота.

Судьба Андрея сложилась иначе. Боясь оторваться от России, он остался в фантастическом городе, которого уже нет на земном шаре, — в Константинополе времен союзнической оккупации, в городе, переполненном греческими, армянскими и русскими беженцами. Этот город ужасов сгинул после того, как под восторженные крики: «Яшасын, Мустафа Кемал-паша! Чок яша!» — турки на плечах внесли туда первых триста солдат-освободителей, когда поработители позорно бежали, когда железной метлой хозяева очистили свой дом и переименовали его в Стамбул.

Но о Константинополе, где Андрей едва не умер с голоду, стоит сказать несколько слов: живых очевидцев тех далеких дней, ставших уделом истории, осталось не так уж много…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.