Самый большой дурак под солнцем

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Самый большой дурак под солнцем

Он стоял под мостом, и я не сразу его заметил. Была двухколесная деревянная тележка размером со шкаф. Впереди у нее две деревянные ручки, она обклеена газетными статьями. «ПЕШКОМ ЧЕРЕЗ ТИБЕТ!» – гласит одна из них, а под заголовком фотография улыбающегося мужчины.

На мосту тишина, снаружи жарит Гоби, вокруг никого. Я решаю немного задержаться и почитать газетку. Я опираюсь рукой на тележку и постукиваю по ней пальцами. И вдруг внутри нее что-то шевелится, гремит, раздается вздох, с другой стороны открывается створка, и появляется мужчина с фотографии. Он совсем маленького роста, может быть, даже меньше Джули, хотя на вид он ровесник моему отцу. Он вздымает кверху руки. «О, иностранец!» – восклицает он на ярком южнокитайском диалекте, потом приподнимает шляпу и ухмыляется. У него не хватает нескольких зубов. Я ухмыляюсь в ответ. Рядом с таким хрупким существом я кажусь себе великаном.

– И давно уже? – спрашиваю я.

Он секунду смотрит в пустоту, потом говорит:

– Сейчас у нас две тысячи восьмой, вышел я в одна тысяча девятьсот восемьдесят третьем, стало быть…

Четверть века! Я хватаюсь за голову. Человек в пути почти столько же, сколько я вообще живу на свете!

Когда я говорю ему, что вышел из Пекина восемь месяцев назад, чтобы вернуться на свою немецкую родину, он сияет и восклицает:

– Германия-а! Канде-а, Ницаи-а! – Эхо его голоса замолкает под мостом, и только тогда он завершает свою мысль: – Философия!

Тут до меня доходит, что он имел в виду Канта и Ницше. Дальше мы идем вместе. Он предлагает мне подвезти мой рюкзак на своей тележке, но когда я настаиваю на том, что буду нести его сам, он качает головой и говорит:

– Вы, немцы, всегда такие серьезные!

У него тявкающий смех, как у кобольда. Его зовут Се Цзяньгуань, и он в самом деле ровесник моему отцу. Дом его родителей находится на далеком берегу, в одной из деревень провинции Чжэцзян. Во времена Культурной революции он ходил в начальную школу, потом работал помощником столяра. Он вытягивает руки: оба указательных пальца отсутствуют.

– Я не хотел вечно заниматься этой работой! – смеется он.

В восемнадцать лет у него обнаружили болезнь сердца. Он перенес сложную операцию, после чего просидел на месте еще пару лет. В двадцать четыре года он завязал свой узелок и отправился в путь посмотреть горы Юньнань. И вот уже четверть века он в пути, и домом ему служит деревянная тележка. В ней он готовит и спит. Если ему нужны деньги, он помогает убирать урожай или подрабатывает в шахте. Кроме того, еще есть работники умственного труда и журналисты, поддерживающие его время от времени.

– Я проучился в школе всего пять лет, – говорит он, покачивая обрубком своего указательного пальца, – но меня приглашали делать доклады в университетах!

– Немногие знают про Канта и Ницше, учитель Се, – замечаю я.

Он отмахивается.

– Ах, не называй меня так! Обращайся ко мне «старший брат» или «дядя»! Некоторые называют меня просто Величайшим дураком под солнцем.

Впрочем, я вижу, что ему это понравилось. Учитель Се.

Когда мы проходим мимо закусочной, я приглашаю его на обед. Он хочет сам заплатить, потому что он старше меня, но в конце концов мне удается его уговорить.

– Твоя подружка важна для тебя, – говорит он, когда мы сидим, склонившись над тарелками с лапшой, – но что ты будешь делать, когда застрянешь зимой в Тянь-Шань, тридцать градусов ниже нуля, а все переходы завалены снегом? Ты решишься тогда сесть на поезд или на машину?

– Нет, я буду ждать.

– Но будет ли ждать она?

Я молчу. Я бы мог рассказать ему о нашем плане встретиться летом. Может быть, Джули приедет ко мне, или я к ней. Я лишь киваю.

– Вы, немцы, – обращается ко мне учитель Се, когда мы покончили с едой и он закурил сигарету, – вы настаиваете на своих принципах. В длительной перспективе это не очень хорошо. Ты хочешь идти домой, это я могу понять. Я бы пошел с тобой, если бы у меня был загранпаспорт. Но так ли важно, весь путь пройти пешком?

Я непонимающе смотрю на него.

– Конечно, я должен пройти пешком каждый шаг.

– Девушка прождет тебя год, может быть, даже два года или три, но что ты будешь делать, если попадешь домой только через пять лет, а она тебя уже не ждет? Люди будут чествовать тебя как героя. Но будет ли хорошо тебе?

Учитель Се с удовольствием затягивается сигаретой, он коричневый от загара, у него длинные, но ухоженные волосы и такая же борода, он одет в рубашку с воротником. Я внезапно осознаю, что он выглядит более цивилизованно, чем я.

Мы вместе доходим до деревни, сердечно прощаемся, обменявшись номерами мобильных. Учитель Се отправится подыскать себе местечко, чтобы переночевать в тележке, а я попытаю счастья в деревне. Мы стоим на обочине, сумерки опускаются на поля, я слышу, что где-то готовят ужин на гриле. Откуда-то доносится жалобное блеянье овец.

Учитель Се протягивает мне руку. Он изменился, с тех пор как я встретил его в полдень, сходство с кобольдом улетучилось, он стал серьезнее.

– Подумай над тем, что я тебе сказал, – призывает он меня.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.