Не помню, не помню, не знаю

Не помню, не помню, не знаю

Я слышал первый романс из репертуара Шульженко – «Шелковый шнурок». Музыка Константина Подревского, сочинение 1926 года. Романс-гиньоль. Его она пела в самом начале своего пути.

В каждом куплете героиня рассказывает о своем милом, что «строен и высок, ласков и жесток», и (это в первом куплете) больно хлещет ее шелковым шнурком. Во втором – об измене ему, в третьем – о его самоубийстве на том же шелковом шнурке. И после каждого куплета – припев, раз от разу меняющийся: судьи, выясняющие причины суицида, задают героине вопрос за вопросом. Последний, третий, звучал так:

Потом, когда судьи меня опросили:

«Его вы когда-нибудь все же любили?»

Ответила я, вспоминая:

«Не помню, не помню, не знаю»…

Это «не помню, не помню, не знаю» в каждом припеве звучало без изменений, но, зная артистический талант Шульженко, можно представить, как она это пела…

* * *

На следующий день после юбилея Клавдия Ивановна спросила:

– Глеб Анатольевич, а вы заметили, что было с «Тремя вальсами»?

– Да, – ответил я, – и испугался очень.

– А я! Тряски нервное желе? Никак не могу понять, что со мной произошло. Ночью меня разбуди – сразу же скажу любую строфу. А тут посреди песни – вдруг провал, не помню ни одного слова. Боря шепчет мне: «У Зины красивые руки! У Зины…» А я как в тумане, и слышу его и не слышу.

– Никто ничего не заметил, – успокаивал я Клавдию Ивановну. – Вы же имеете право на паузу.

– Нет, нет, не говорите, – не соглашалась она. – Достаточно того, что это заметила я. Вы не представляете, как это страшно.

Многие тогда считали и считают до сих пор, что юбилейным концертом Шульженко попрощалась с публикой.

– Как красиво она ушла! В полном блеске своих сил и возможностей! – приходилось слышать не раз.

Но известному изречению «Со сцены лучше уйти на год раньше, чем на день позже» певица не последовала.

Спустя две недели она повторила программу юбилейного вечера, но уже не в Колонном зале, а в Доме литераторов. Силантьевцы там разместиться не могли, да на них никто и не рассчитывал: многочисленный эстрадно-симфонический оркестр был не по зубам скромному писательскому клубу – и сцена для него мала, и касса не та. Шульженко пела с ансамблем «Рапсодия», с которым проработала несколько лет. Весь ее репертуар он знал превосходно. Мандрус снова сидел за роялем.

И снова на «Трех вальсах» провал. Начало третьего куплета:

А вчера мы позвали друзей

На серебряный наш юбилей.

Тот же голос сказал мне: «Друг мой,

Первый вальс ты танцуешь со мной?»

Шульженко поет превосходно, точно изображая постаревших героев. И вдруг на словах «Профессор, ты вовсе не старый» она остановилась. Замер и Мандрус. А Шульженко, повторив «Профессор», неожиданно улыбнулась и добавила не по тексту: «Ну какой ты профессор!»

Дальше я ничего понять не мог. Мандрус ударил по клавишам, но смотреть на певицу, которая мучительно пыталась что-то вспомнить, не было сил. Уже казалось, что все кончено и Шульженко сейчас покинет сцену, но она на удивление спела финальные строчки в полном согласии с мелодией:

Помнишь ли юности нашей года?

Им никогда не забыться.

Ах, как кружится голова.

Как голова кружится.

Гром аплодисментов потряс зал. Но после того вечера Шульженко навсегда вычеркнула «Три вальса» из своего репертуара.

А выступать она продолжала. Гриша Парасоль, руководитель «Рапсодии», рассказал, что на одном из сборных концертов, где Шульженко должна была спеть только три песни, то же самое произошло с миниатюрой Жарковского «Немножко о себе», которой она обычно заканчивала свое выступление. Заканчивала на протяжении десяти лет.

В тот раз последний куплет песни она не могла вспомнить и ушла, помахав зрителям рукой, под звуки ансамбля, который в растерянности продолжал играть. «Да просто надо не стареть» публика не услышала никогда больше. Шульженко выбрасывала из своих программ одну за другой песни, слова которых по непонятным ей причинам вылетали из памяти.

Когда летом 1983 года Центральное телевидение решило сделать о Шульженко фильм, сценарий поручили мне. Самым трудным оказалась запись закадрового текста: Клавдия Ивановна часто пропускала слова, иной раз говорила, не очень понимая смысл фраз, жаловалась, что машинопись ей трудно читать. Весь текст мы переписали крупными, «печатными» буквами, но это мало помогло.

А снималась она с охотой, была естественна и искренна, будто почувствовала себя на сцене, и камеру не замечала. Только с дублями ставила порой всех в тупик.

Одна из первых сцен. Клавдия Ивановна у рояля поет под аккомпанемент Мандруса танго «Портрет».

– Здравствуйте, Клавдия Ивановна, – вхожу я. – Вы занимаетесь?

– Да, восстанавливаю прекрасную, но забытую песню.

– Нам пора ехать на студию, – говорю я.

– Я готова. Нужно только переодеться, – соглашается она.

Сцена снята, но у оператора что-то не так получилось.

– Прошу второй дубль, – говорит он и поясняет: – Клавдия Ивановна, еще раз эту сцену, только, пожалуйста, не поворачивайтесь ко мне спиной.

– Здравствуйте, Клавдия Ивановна! – вхожу я и встаю так, чтобы она оказалась лицом к камере.

Но Шульженко, недослушав меня, неожиданно восклицает:

– А, снова вы! Мы же уже здоровались!

Делаю вид, что все так и нужно, и спрашиваю:

– Вы занимаетесь?

– Боре уже надоело в сотый раз играть одно и то же! – сообщает она.

– Так уже пора ехать на студию.

– Слава богу! Поехали!

Великая сила монтажа! На экране все получилось без сучка и задоринки.

На следующей съемке (она проходила в студии грамзаписи через несколько дней) все обошлось без отклонений. Мы увидели прежнюю Шульженко. Она вдохновенно пела с ансамблем строковское «Былое увлеченье», делала музыкантам замечания, переговаривалась со звукорежиссером Петей Кондрашиным – и все по делу.

Тут же снималась и другая сцена – «Перерыв». По сценарию я должен подойти к Клавдии Ивановне, предложить ей кофе, и мы начнем беседу, вспоминая о первом исполнении «Вальса о вальсе». Шульженко расскажет, как, приехав в День студента в МГУ на Ленинских горах и приготовив эту песню к «крещению», она вдруг узнала, что ее в начале концерта уже спел другой исполнитель. Что делать? Отступать не в ее правилах! И она спела «Вальс о вальсе», да так, что студенты потребовали «бис».

Перед съемкой мы обо всем договорились, повторили рассказ о казусе в МГУ, и я сказал:

– Мы готовы.

– Начали! – скомандовал режиссер.

Подхожу к Клавдии Ивановне, сидящей в кресле, и протягиваю ей чашечку с блюдцем:

– Пожалуйста, вот ваш кофе.

– Спасибо, но кофе я пить не стану, – вдруг отказывается она.

Я опешил, не зная, и что мне делать с этим кофе, и как перейти к «Вальсу о вальсе».

– Стоп! – кричит режиссер. – Сначала, пожалуйста!

Снова подхожу с чашечкой, говорю свои слова и снова слышу тот же ответ.

– Отойдем в сторонку, – просит Клавдия Ивановна, видя мою растерянность. – Послушайте, ну что вы привязались ко мне с этим кофе! Я же не могу взять у вас его – руки трясутся. А как я поднесу чашечку ко рту, представляете? Зачем же показывать это на экране?..

Но едва завершились съемки фильма, болезнь подкосила ее. Она оказалась в больнице, в хорошей палате с балконом и видом на Сокольнический парк, но одиночной. Не знаю, пошло ли это на пользу.

Ее лечили не так долго – недель пять. Премьеру фильма о ней мы смотрели по телевизору уже у нее дома. Она осталась очень довольна увиденным, смеялась, вспоминая съемки, а на кадрах блокадного Ленинграда не удержалась от слез. Выпили за ее успех, здоровье, возвращение. Но вскоре после Нового года она снова попала в больницу.

Когда вернулась домой, к ней наведывались родственники и близкие ей люди – Ольга Воронец, Тамара Маркова, Людмила Лядова, Иосиф Кобзон, Гриша Парасоль, Алла Пугачева.

О дружбе с Пугачевой можно рассказать подробнее.

* * *

Алла не раз бывала в гостях у Шульженко – их беседы порой затягивались далеко за полночь. Одна из них, сокращенная до минимума, даже вошла в документальный фильм Славы Виноградова. После другой Клавдия Ивановна говорила мне, что пожаловалась Пугачевой на те времена, которых современные певцы, к счастью, не знают:

– Вот вы сегодня можете петь и Цветаеву, и Ахмадулину, и Вознесенского, вашими романсами из «Иронии судьбы» я не устаю восхищаться, а всего лишь каких-то десять лет назад мне приходилось бороться за разрешение петь невинный «Вальс о вальсе» на стихи Евтушенко!

И рассказала Алле еще одну историю, связанную все с той же песней Колмановского (повезло ей!):

«Меня пригласили выступить в Колонном зале в день закрытия очередного съезда комсомола. Главным секретарем тогда был некто Павлов, которого Евтушенко назвал в стихах «розовощеким вождем», и заявил, что не желает, «задрав штаны, бежать за вашим комсомолом». Крамола по тем временам страшная!

Перед концертом меня спросили, что я буду петь. Я назвала три вещи, в том числе и «Вальс о вальсе» Колмановского – Евтушенко.

– Клавдия Ивановна, – обратился ко мне комсомольский распорядитель, – просим вас обойтись без Евтушенко.

Я отказалась. Более того, сказала, что, если эта прекрасная песня кого-то не устраивает, могу тут же уехать, отказавшись от выступления – кстати, как и все правительственные, абсолютно бесплатного.

Представитель ЦК исчез, а когда объявили меня, я спела сначала две песни, а затем сказала:

– Поэт Евгений Евтушенко и композитор Эдуард Колмановский написали замечательный «Вальс о вальсе», который я с удовольствием спою для вас!

В общем, подала песню! И тут в зале возник некий «гур-гур», какое-то замешательство – я почувствовала это, а потом вспыхнули аплодисменты, довольно бурные. А после «Вальса» они превратились в овацию! Кричали «бис», но я всегда против бисирования и не нарушила свой принцип и на этот раз. Хотя, если признаться, хотелось сделать это назло устроителям.

– Ну, и как на это Алла? – спросил я.

– Сказала, что она тоже никогда не бисирует, а на вопрос устроителей «Что будете петь?» отвечает: «Что взбредет в голову!» Но вы же недослушали, как этот концерт завершился. Тут уж я совсем превратилась в народного депутата!

Мое выступление было завершающим, и за кулисы пришел весь «генералитет» с Павловым, который и в самом деле оказался розовым, как поросенок. Ну, сначала восторженные слова благодарности, а потом он сказал мне:

– Вы напрасно поете Евтушенко. Он злой человек и никого не любит.

– Много злили, оттого и злой, – ответила я, – а любить сердцу не прикажешь. Я люблю поэзию Евтушенко и думаю, его надо поддержать, чтобы не потерять, как Есенина. Он и злым стал потому, что гонимый.

– Но мы его и поддерживали, и тянули, – настаивал Павлов. – Он рисуется гонимым.

– Рисоваться гонимым, поверьте мне, небольшая радость, – сказала я. – А поэта не надо «тянуть», не мешайте ему – этого хватит. Талантов у нас единицы, и каждый из них – бесценный дар природы!

И тут Алла вскочила, обняла меня и стала целовать, приговаривая всякие слова. И мы смеялись, а ее я такой не видела. Она хороший человек, нутром чувствую».

С Клавдией Ивановной мы в то время работали над ее книгой, которая готовилась для серии «Мастера искусств – молодежи». Когда речь зашла о современных эстрадных исполнителях, Шульженко продиктовала:

«Алла Пугачева очень талантлива. Ее яркая индивидуальность и артистизм принесли ей успех: зрители охотно идут на ее концерты, «двойные» альбомы пластинок «Зеркало души», «Как тревожен этот путь» с записями ее песен печатаются большими тиражами. Ее манера пения – яркая, броская. Певица любит сильные страсти, драматические ситуации. И вместе с тем способна быть предельно сдержанной в своих чувствах и простой – достаточно вспомнить песни из «Иронии судьбы».

И все же хочется посоветовать Алле быть строже к себе, строже формировать свой репертуар, не гнаться за последним криком моды. Мы часто видим зарубежных исполнителей, и среди них немало талантливых, своеобразных, вызывающих наше восхищение. Но подражать им не имеет смысла: все рождается на своей почве, не надо заимствовать то, что свойственно другим обычаям, нравам, темпераментам. Певица останется модной, если будет развивать и совершенствовать свой талант, его природу.

Это дружеский совет человека, который хотел бы, чтобы искусство Пугачевой было долголетним, пользовалось устойчивой любовью слушателей».

Позже Алла как-то сказала мне:

– Я всегда с подозрением отношусь к разного рода высказываниям критиков и журналистов, многих из них на дух не принимаю. Но то, что говорила мне Шульженко, ценю на вес золота.

Она и представить себе не могла, что будет выступать в одном концерте с любимой певицей, которая в юные года воспринималась небожительницей, а никак не земным существом. Случилось это в 1979 году, когда шла подготовка к Олимпиаде-80 и Центральный концертный зал открыл культурную программу предстоящих игр.

Событие это отметили за кулисами скромным фуршетом, на котором Клавдия Ивановна сказала:

– Вот и получается, что я тоже олимпиец. Участвую в эстафете и все гляжу, кому передать эстафетную палочку.

После последнего лечения в Сокольниках болезнь Шульженко прогрессировала, врач ежедневно посещал ее, но она будто ничего не замечала.

Как-то незадолго до врачебного визита мы говорили с ней о театрально-эстрадных новостях, о премьере удачного спектакля Геннадия Хазанова и тому подобном. Она сидела в своем любимом вольтеровском кресле, обитом цикламеновым штофом (цикламен – ее любимый цвет), и вдруг запечалилась:

– Мне же надо готовить новый репертуар: не могу я выходить на сцену только с тем, что много раз «обкатано». Вчера была у меня Алла – она готовит программу из двадцати новых монологов. У меня силы не те и годы тоже, но две-три песни, которые еще никто не слышал, я обязана приготовить. Вот, посмотрите, какие замечательные у них слова.

Я начал читать стихотворные тексты, но доктор, с которым мы не раз виделись, прервал наш разговор.

– Как вы себя чувствуете? – традиционно обратился он к Клавдии Ивановне.

– Сегодня значительно лучше, – ответила она.

На лице ее неожиданно появилась растерянность, она огляделась по сторонам, будто ища кого-то. Потом, указав на меня, вдруг сказала:

– Да, доктор, я хотела вам представить моего любимого брата Колю. Познакомьтесь, пожалуйста.

Доктор сделал мне знак не реагировать на слова Шульженко и заговорил о теплых днях, что пришли наконец в Москву. И Клавдия Ивановна больше не вспоминала о брате, погибшем молодым в Гражданскую войну…

Иосиф Кобзон, навестивший ее, говорил, что надеется еще не раз петь с ней в одном концерте, рассказал какой-то смешной случай, но Клавдия Ивановна, лежа в постели, улыбалась, не очень понимая его.

– Гоша, прошу тебя, не отдавай маму в спецбольницу, – попросил он, уходя, уже в коридоре. – Найми сиделку, я полностью оплачу ее, сколько бы она ни запросила. Только пусть Клавдия Ивановна останется дома.

Через три дня, 17 июня, ее не стало. Она умерла во сне.

В тот же день Гоша, Игорь Владимирович, обзвонил всех знакомых и близких Клавдии Ивановны, долго сидел у аппарата, не выпуская из рук телефонной книжки матери. Позвонил и Пугачевой.

Для восемнадцати тысяч зрителей спорткомплекса «Олимпийский» она представила театрализованное обозрение «Пришла и говорю». Но в тот вечер изменила программу – пела преимущественно песни, в которых преобладали драматические и трагические ноты. И вот звучит монолог-реквием «Когда я уйду». Алла не скрывает слез, а закончив петь, обращается – единственный раз на протяжении программы – непосредственно к слушателям:

– Этот концерт я посвящаю ушедшей сегодня от нас великой певице Клавдии Ивановне Шульженко, Человеку и Учителю с большой буквы…

Зрители ахнули от неожиданности – о кончине Шульженко никто не знал. Затем поднялись с мест и вместе со всеми участниками обозрения застыли в молчании…

Пугачева была на похоронах Клавдии Ивановны, говорила о ней на Новодевичьем, вытирая по-детски слезы кулачком, на поминках в Доме актера на улице Горького.

– Я прощаюсь с Клавдией Ивановной, как прощаются с детством, – навсегда, но никогда не забывая о нем. Детство кончилось. Это очень трудно осознать, с этим трудно примириться.

Мои родители обожали песни Шульженко, отец прошел с ними всю войну. Мать пела ее песни в госпиталях, никогда не скрывая, что подражает ей. «Дай бог спеть так, как поет она, ведь лучше не сделать», – говорила она.

Я понимаю, если бы не Клавдия Ивановна, не было бы и меня, потому что она проложила нам путь. Она была старшим товарищем, в ней я видела друга. Нам выпало счастье жить в то время, когда жила она, восхищаться ее талантом.

Она никогда никому не завидовала, радовалась успеху коллег. Этому тоже у нее надо бы поучиться. Каждую встречу с ней я помню как подарок судьбы. И не смогу забыть, как на одном из концертов великая Шульженко осыпала меня цветами. Поймите, я не хвастаюсь, в этом ее жесте я чувствую свою ответственность за дело, которым занимаюсь, которое мы не имеем право посрамить.

Я знала, подражать ей не надо. Надо у нее учиться жить в искусстве, идти, как делала она, только от себя, ни в чем не изменяя себе. Она говорила мне: «Я живу в розовом цвете и розовом свете, стараясь не замечать плохое». Розовый свет помогал ей нести людям добрые чувства. Она отдавала себя творчеству, была художником, который создает свои шедевры.

Пока мы живы, пока жива память о ней, она бессмертна…

После поминок не хотелось расходиться по домам. Казалось, пока мы вместе, Клавдия Ивановна здесь, рядом. Все разбились на группки. В нашей мы говорили о песнях Клавдии Ивановны.

– «Синий платочек» был у нее знаменем, она пронесла его десятки лет, – заметила Алла. – Это же – счастье. Не каждому дано обрести такую одну, главную песню.

А потом, когда уже вокруг почти никого не было, вдруг сказала мне:

– Вчера я видела ужасный сон. Заканчивается концерт, я объявила о кончине Шульженко, ухожу за кулисы и вижу ее спину – на стуле сидит Клавдия Ивановна. Страх сковывает меня, а она оборачивается и говорит: «Я жива». «Боже, что я наделала!» – застываю я в ужасе. И просыпаюсь…

* * *

На Киностудии имени Горького за десять лет до смерти Шульженко снимался фильм «Юнга Северного флота». Режиссер Виктор Роговой, молодой композитор Рафаил Хозак и поэт Евгений Агранович обратились к ней с просьбой записать для картины песню «Синеглазка». Клавдия Ивановна, вспомнив одну из своих первых работ в кино, спросила:

– Мне опять придется петь за кого-нибудь?

– Ну что вы! – обиделся режиссер. – Вы споете только за себя! Действие фильма проходит в годы войны, и у нас есть эпизод, в котором герои слушают по радио песню именно в исполнении Шульженко.

«Синеглазка» была разучена быстро.

– Так иногда бывает: новая песня, а встречаешься с ней как со старым знакомым, – говорила Клавдия Ивановна.

Работники студии, когда закончилась запись, протянули Шульженко свежий номер «Правды»:

– Здесь нет посвящения, но мы думаем, что это про вас, – сказали они, и как только она прочла барабанные вирши официозного поэта, завершившего свой панегирик строчками «Любовь народа все сильней стремится к ней, границ не зная», спросили: – Мы вас обрадовали?

– Спасибо, конечно. Но больше всего тем, что подумали, что это про меня.

Стихи ее друга Михаила Пляцковского она прочесть не успела. Они появились в июне 1984-го:

Тихая, усталая,

Бросив все дела,

Песни нам оставила,

А сама ушла…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

То, о чем помню

То, о чем помню Сейчас трудно обобщить все, что помнишь о Сергее. Все же хочется остановиться и рассказать о тех моментах личных встреч и бесед с ним, которые, может быть, выявят новые данные, характеризующие его как человека.Откровенная беседаОсенью 1923 года я зашел в


Помню 

Помню  Чем для нас, студентов, а потом аспирантов-западников 30-х годов, был до войны журнал «Интернациональная литература»? Пожалуй, чем-то вроде пещеры из «Тысячи и одной ночи», полной сказочных сокровищ. Мы открывали для себя другие миры. Никаких тебе «Цементов» и


ПОМНЮ

ПОМНЮ Полвека...Будут речи, их будет много. Будет долгое, но от того не менее торжественное перечисление достижений наших, наших общих побед. Это естественно. Странно, если б не было этого долгого перечня наших трудов, радостей, завоеваний. Они должны быть — мы знаем, и они


Я помню…

Я помню… Фрагмент второй Родители мои никогда не нарушали клятвы, данной под Царь-колоколом, — они всюду таскали нас за собой. Мы с моим братом Мишей были удивительно удобными детьми, вроде складных перочинных ножей, — никаких капризов и требований, где бы мы ни спали,


Я помню…

Я помню… Фрагмент четвертый Каждое воскресенье мы — внуки — ездили к дедушке в «Княжий двор». Мне запомнились широкие коридоры, по которым бесшумно двигались официанты в светло-коричневых фраках, неся высоко над головой подносы с посудой и кушаньем. В таком коридоре


Я помню…

Я помню… Фрагмент пятый Это было последнее путешествие Василия Ивановича в Красноярск. Мы отправлялись все вместе с Казанского вокзала по великому сибирскому пути, через Самару — Уфу — Челябинск — Омск — Новониколаевск (теперь Новосибирск). Было начало июля 1914 года.


От автора. ПОМНЮ, ВСЁ ПОМНЮ

От автора. ПОМНЮ, ВСЁ ПОМНЮ Это уже не первая моя книга о героях разведки, но поверьте, ни одна из них не давалась так трудно.Объясню почему. Писать о Герое Советского Союза Геворке Андреевиче Вартаняне мне и радостно, и в то же время больно: были мы хорошо знакомы еще с


Я помню

Я помню Я помню, любимая, помню Сиянье твоих волос, Нерадостно и нелегко мне Покинуть тебя привелось. Я помню осенние ночи, Березовый шорох теней, Пусть дни тогда были короче, Луна нам светила длинней. Я помню, ты мне говорила: «Пройдут голубые года, И ты позабудешь, мой


Глава 7. На Теруэльском направлении Замысел республиканцев: сорвать наступление на Мадрид. — Экзамен держит наше пополнение. — Схватка 100 самолетов в двух ярусах. — Помню тебя, Петро! Помню Париж и Тулузу… — «Мессеры» изворачиваются. — Эрнандес об освободителях Теруэля. — Прощание с Кригиным

Глава 7. На Теруэльском направлении Замысел республиканцев: сорвать наступление на Мадрид. — Экзамен держит наше пополнение. — Схватка 100 самолетов в двух ярусах. — Помню тебя, Петро! Помню Париж и Тулузу… — «Мессеры» изворачиваются. — Эрнандес об освободителях


Глава 15 Я помню… Да, я помню

Глава 15 Я помню… Да, я помню 1993–1996 гг.Карьера Кьяры складывалась вполне успешно. Пока еще слава родителей играла ей на руку. Девушка была знакома со всеми режиссерами Франции, она не терялась в присутствии знаменитостей и знала обо всех тонкостях съемочного процесса. В


Т. А. Луговская Как знаю, как помню, как умею: Воспоминания, письма, дневники

Т. А. Луговская Как знаю, как помню, как умею: Воспоминания, письма, дневники Вместо предисловия Уходят люди, вместившие в свою жизнь весь двадцатый век. Многие из них, казалось, несли особый груз ответственности перед поколениями, идущими им на смену. Свидетели гибели


О том, что помню

О том, что помню Теперь я вынужден рассказать здесь о себе, испытывая естественную неловкость; очень рассчитываю на снисхождение читателя. Впрочем, немного погодя читатель увидит, почему это оказалось необходимым.Начну с далеких лет, уходящих все дальше…Один рассказ


О том, что помню

О том, что помню Теперь я вынужден рассказать здесь о себе, испытывая естественную неловкость; очень рассчитываю на снисхождение читателя. Впрочем, немного погодя читатель увидит, почему это оказалось необходимым.Начну с далеких лет, уходящих все дальше…Один рассказ