Глеб Граков Под знаком Шолохова

Глеб Граков

Под знаком Шолохова

Ростовский репортаж

А кто их когда забывал – Давыдова, Нагульнова, Разметнова – героев первой части «Поднятой целины»? Разве так они написаны, их характеры, их дела, чтобы можно было забыть? Разве среднее поколение наше не училось у них жизни еще со школьной скамьи и не учится сейчас?

Была пора, когда писатель возвращался к «Тихому Дону» и мы ждали новых встреч с богатырями-коммунистами, вышедшими из-под шолоховского богатырского пера. Но и в пору ожиданий не расставались мы с ними, ощущали живее многих живых. И вот – вторая книга, с теми же главными героями, но теперь отвоевавшими, кажется, у жизни право оглядеться, задуматься, каким же должен расти человек на этих новых, завоеванных ими рубежах, на поднятой ими в кровавом поту колхозной целине.

Самое время задуматься. А враг все не дает полной воли для этого, бросается в новые схватки. А Человек на поднятой целине все же берет свое, все теснее смыкаются люди вокруг коммунистов, которые знают верный, ленинский путь в будущее и тем прежде всего сильны.

И случается чудо, какое возможно только в настоящем искусстве: герои-коммунисты первой книги после тридцати лет разлуки, после того как сами мы постарели на тридцать лет, снова появляются перед нами как старшие товарищи, – старшие, если говорить об их зрелости, их духовной силе коммунистов, – ведущие вперед, в будущее.

Исторически действие происходило и продолжает происходить в период коллективизации. Но каков пафос характеров главных героев, которым выдалась такая судьба – быть в первой шеренге бойцов Революции! Эти герои так и будут впереди нас. За ними следом – только за ними следом – мы и наши дети будем входить в коммунизм, будем штурмовать другие Галактики, но всегда помнить, что они были, что они – впереди нас, как навсегда впереди нас – Красное знамя.

Семнадцать лет назад я написал героическую драму на основе одного известного романа. Драма прошла с успехом во многих театрах страны, а я втайне очень гордился, что инсценировка была малокартинной, как пьеса. Но вот недавно, прочитав инсценировку второй части «Поднятой целины», написанную П. Деминым, я впервые почувствовал себя до конца убежденным в том, что вовсе не обязательно создавать из романа «пьесу», построенную по всем законам этого жанра. А в случае с «Поднятой целиной», мне кажется, это могло оказаться попросту вредным: разрушить композицию романа можно, но удастся ли создать новое поэтическое единство образов-характеров, передать в пределах новой композиции их поэзию? Разумеется, многокартинность многокартинности – рознь. У одних она – от беспомощности, у других – от точно найденного единства развивающегося действия, независимо от числа декораций. В нынешнем случае, несмотря на множество эпизодов, не возникает впечатления разорванности действия, незавершенности драмы. Непрерывность развития главной темы, как уже заметил один критик, обеспечивает внутреннюю цельность действия, нарастание и усиление его поэтического звучания.

Направляясь в самолете «АН-10» в Ростов, где в театре шли репетиции «Поднятой целины», я все вспоминал эпические слова Анатолия Калинина из его статьи «Бороздой поднятой целины» о том, что нашим детям и внукам «легче будет понять, что даже такому большому сердцу не так-то просто было пропустить через свои берега одну за другой столько встреч и разлук, столько радостей и потерь!.. Оставить Григория Мелехова перед тем, как ему надо было принимать наиважнейшее из всех решений его жизни, и переброситься сразу на десять лет вперед – к Давыдову и Нагульнову… Оставить Давыдова и Нагульнова в тот самый час, когда кровавый есаул Половцев сызнова появляется в Гремячем Логе, и вернуться к Григорию, чтобы похоронить вместе с ним Аксинью и заглянуть в чистые глаза Мишатки, не узнающего в чужом одичалом человеке отца… Надеть при первых раскатах войны шинель, похоронить в станице Вешенской убитую фашистской бомбой мать и, уйдя на фронт, побрататься там с теми, кто сражался за Родину, начав совместный с ними невеселый путь отступления от Дона к Волге. И потом по зову сердца все-таки опять вернуться в Гремячий Лог на тридцать лет назад, чтобы вместе с Варюхой-горюхой и ГЦукарем прийти на могилы Давыдова и Нагульнова».

А жизнь и борьба во имя того, за что отдали прекрасные свои жизни Давыдов и Нагульнов, продолжаются. И поют донские соловьи, которые отпели дорогим нашему сердцу Давыдову и Нагульнову, и шепчет пшеница, и звенит по камням безымянная речка, текущая откуда-то с верховьев Гремячего буерака…

И так прекрасно, что в первой шеренге бойцов видим мы Михаила Шолохова, которому видно, кажется, всю землю вокруг, всю планету:

И за одним встает другой

Разгневанный народ, —

На грозный бой, на смертный бой

И стар и млад идет.

Это – уже по всему свету.

А разве сыновья Давыдовах и Нагульновых, взращенные в нашей стране коммунистами, не идут их дорогой к полной победе?

Грянул плескучий взрыв ручной гранаты, и Нагульнов, сраженный, изуродованный ее осколками, выстрелить не успел, умер мгновенно. А Давыдов, попавший под пулеметную очередь, теряя сознание, падал на спину, мучительно запрокинув голову…

А жизнь, а борьба, которые продолжаются?

И верно, недаром в последних строках романа за Доном вспыхивают зарницы, а там, «где за невидимой кромкой горизонта алым полымем озарялось сразу полнеба, и, будя к жизни засыпающую природу, величавая и буйная, как в жаркую летнюю пору, шла последняя в этом году гроза»…

* * *

…«АН-10» приземлился, и тут оказалось, что тем же самолетом прибыли А. Софронов, Е. Поповкин и автор инсценировки. А через некоторое время мы все неожиданно узнали, что следующим рейсом прибудет М. Шолохов.

Рассказывали еще в Москве, а кое-где и писали, что Михаил Александрович долго беседовал с коллективом драматического театра о постановке «Поднятой целины», о социалистическом реализме в нашем театральном искусстве. И у каждого театрального журналиста, – хотя все понимали, что большая беседа с постановщиком, актерами, инициаторами постановки во главе с секретарем обкома КПСС М. Фоменко и членами обкома КПСС, собственно говоря, уже состоялась, – как только он услышал о возможной встрече с писателем, засверкали глаза.

Я не представлял исключения.

Мы пошли к замершему на бетонной дорожке самолету: члены бюро обкома, писатели, деятели театра, культуры, журналисты…

– Не приехал, – негромко сказал кто-то, и встречающие замешкались, когда едва ли не последним, в сером костюме, до необычайности малоприметный, на высоте аэродромного трапа, приставленного к самолету, показался Михаил Александрович.

И это была никак не скромность «великих», которая неизбежно подчеркивает их пребывание в кругу «простых смертных». Еще один пассажир…

Михаил Александрович сошел с трапа, и, показалось, на редкость покойная естественность пронеслась по аэродрому: естественность, которая начиналась-то все же от Шолохова, но теперь даже самый экспансивный из встречающих мог только очень просто сказать:

– Здравствуйте, Михаил Александрович!

А он с той же естественностью и, казалось, под стать погожему дню теплотой вглядывался в зелень аэродромного поля и очень внимательно – в лица людей и забеспокоился вдруг – со всеми ли встречающими он «поручкался».

Словом, тут выражение «первое перо мира» звучало бы не по-русски; этот человек, прилетевший из Москвы, как и прочие пассажиры самолета, не распоряжался тут, а чувствовал себя в распоряжении трех десятков окружающих, чувствовал себя товарищем Шолоховым.

Это все продолжалось, может, несколько минут, а тут пошел прямо к Шолохову и прилетевший в Ростов на премьеру своей пьесы А. Софронов, и уж «обойти» его остальным не оказалось никакой возможности…

* * *

Я, собственно, сказал уже, что большая беседа о постановке пьесы «Поднятая целина» состоялась. И кто же из участников не имеет записей, а кто из отличных актеров, влюбленных в своего знаменитого земляка, не передаст, не сыграет вам несколько эпизодов беседы…

О беседе в обкоме КПСС мне рассказывал писатель А. Суичмезов, коренастый человек, с добрым и одновременно хитроватым прищуром, редактор областной газеты «Молот», а на мой взгляд, и настоящий драматург («Свежий ветер» его с успехом второй сезон идет в Ростове), отдавший, как частенько бывает с партработниками, немало лет своей жизни журналистике. А ведь первую, его еще довоенную пьесу читал и одобрил К. Тренев!

Александр Михайлович Суичмезов прищуривался, улыбался, обращаясь к записям, задумывался, словно снова и снова хотелось ему пережить встречу с родным сердцу писателем.

На титульном листе пьесы «Поднятая целина» под названием написано рукой Михаила Александровича: «Согласен. А. Суичмезов. М. Шолохов». Михаил Александрович двумя подписями как бы подчеркнул, что он не только согласен с пьесой, но и считает Александра Михайловича ее редактором.

В беседе, происходившей в обкоме КПСС, приняли участие М. Шолохов, секретарь Ростовского обкома М. Фоменко, главный режиссер театра Э. Бейбутов, профессор Ю. Жданов, драматург

А. Суичмезов, артисты, которым предстояло быть участниками будущего спектакля.

– Если говорят, что ожидание всегда томительно, то представляете вы нас всех, – от момента, когда пьеса была отправлена к Михаилу Александровичу, и до звонка из обкома КПСС: «Михаил Александрович хотел бы с вами встретиться…» – говорит главный режиссер театра Энвер Меджидович Бейбутов.

А. Суичмезов и Ю. Жданов с одобрением отнеслись к драме, хотя и высказали некоторые пожелания театру и драматургу.

Спектакль-то был – впереди!

Я думаю, что отношение Шолохова к пьесе и спектаклю выражено не только приведенной мною надписью на титульном листе, но и тем, что писатель немалое время потратил на беседу о будущем спектакле «Поднятая целина», о современном театре.

Я постараюсь рассказать то, что говорил Михаил Александрович, пользуясь записями участников встречи с писателем.

Я понимаю, как трудно удержаться от искуса спросить: а каково мнение прозаика о восьмидесяти страницах пьесы под тем же названием, под которым изданы более трехсот страниц непревзойденной в мире прозы?

За постановку спектакля берутся вместе драматург и театр – режиссура, множество актеров, художники, музыканты. Слово, молчание, свет, тьма, и сколько еще тайн театра, если не считать, помимо всего, жажду зрителя увидеть героев подобных Давыдову и Нагульнову, при полном, к сожалению, их отсутствии в нашей драматургии…

Театр, взявшийся за работу над инсценировкой, нередко делает значительный шаг в своем творчестве и к тому же порой подталкивает вперед драматургию. Это писал еще Вл. И. Немирович-Данченко.

«Работайте без спешки», как передают, сказал писатель. «С выпуском не торопитесь», – прочитал я в тетради одного из участников встречи. И то и другое значит прежде всего: «Работайте. Работайте!»

У Шолохова сложное отношение к инсценировкам и экранизациям.

В связи с этим он, как передают, вспомнил одного корифея сцены, который однажды предложил ему самому написать пьесу на основе своего же прозаического произведения: дескать, посидите месяц и напишите – Михаил Александрович отказался… Это было давно.

Что до «Судьбы человека», то этот фильм равноценен прозаическому первоисточнику, но рассказ и не должен был претерпевать особенных изменений, укладывался в фильм.

Редко, но бывает и другое, напомнил писатель, фильм «Чапаев» заслонил собой очень необычный, хороший роман Дм. Фурманова…

Работать! Работать!..

* * *

…А. Суичмезов, П. Демин, Э. Бейбутов, Н. Провоторов и я вечером, после спектакля, идем из театра.

У нас – шолоховские вечера. И дни тоже: беседы, репетиции.

Сейчас о встрече с Шолоховым говорят А. Суичмезов и Э. Бейбутов: тут никак не утерпеть перебить другого, вспоминаются десятки деталей и все кстати, все нужны в это самое мгновение.

– Бывало, пахали плугом, на быках, и казак, погоняя, шагал за ними медленно, степенно, – передает один из собеседников слова М. Шолохова. – А за казаком шли грачи и тоже не спеша выклеивывали из земли червяков… А там появились первые трактора, фордзоны, – вот и грачам пришлось за фордзонами поторапливаться… У них походка изменилась. А теперь, когда такие могучие трактора на поле вышли, – грачи уже бегут, за техникой поспевают… А походку возьмите старого казака…

– Тут он вышел из-за стола и стал сам показывать, – перебивает другой собеседник.

– Это он немного позже вышел, – оспаривают его.

– А у нового казака, при новой технике, – у него и походка и осанка стали другими…

– Вот тут он и сказал: за жизнью надо поспевать…

– А как он говорил о чистой красоте, о грации сельской женщины…

– И даже показал, как она по-особому целомудренно, с достоинством поправляет прядь волос…

– А как показал осанку Нагульнова!

Я слушал. И снова и снова вставала передо мной степь с ее сильными красивыми людьми, и писатель, всею глубиной души влюбленный в эту степь, в Дон, в русского человека-труженика…

* * *

Чувствуется, о чем бы ни говорил в беседе с театром Шолохов, он неизменно приводил думы слушавших к самому главному для нашего искусства, нашего театра – к мысли о теснейшей связи искусства с жизнью народа, о необходимости изображать ее правдиво, историческо-конкретно, в ее революционном развитии.

Сверяясь со своими записями, Энвер Бейбутов постарался передать некоторые моменты беседы.

– Я понимаю Ростовский драматический театр, – заметил Михаил Александрович. – У нас жалуются на мелкотемье, безтемье в драматургии, а ведь без большой партийной, народной темы театр просто не может существовать, не должен… Я боюсь, страшно боюсь на сцене всякой имитации под жизнь, представленчества, «лицедейства»; даже если в интонации, в голосе актера проскользнет фальшь, и тогда нарушается ощущение правды жизни. А все оттого, наверно, что художник тут отстает от жизни… А темп? А ритм жизни?.. Вы прислушайтесь к речи казака: сегодня – это совсем не та речь, что была тридцать лет назад. А пятьдесят лет назад? Совсем другие оттенки… И все это, и многое другое надо знать, чтобы зритель поверил…

Шолохову, думается, трудно было не понимать, какое могучее и выверенное творение социалистического реализма театр берется воплотить на сцене, и, когда разговор шел о будущем спектакле, писатель будто находил свои тропочки к душам актеров, предупреждал, казалось бы, о правдивости деталей, об особенностях речи, а затем, как бы исподволь, незаметно, приводил беседу к самому главному и крупному – к верности передачи типичных характеров в типичных обстоятельствах, к всеобщей правде жизни народной.

– Что я прошу? – так, примерно, передает обращение М.А. Шолохова к артистам А. Суичмезов. – Я прошу передать дыхание земли, ее аромат, как и дыхание романа… Стоит ли ставить спектакль? Да, стоит. Но чтобы это был спектакль большой, достойный всесоюзной сцены. А я и все наши товарищи будут вам помогать: хотел бы, чтобы вы вжились в образы, изучили жизнь героев, подумали о них, пожили среди казаков, посмотрели, как они живут, послушали, как говорят, – если Нагульнов или кто другой из героев заговорит чуть не так – никто из зрителей вам не поверит.

У Э. Бейбутова я заметил в записях жирно выделенную фразу:

– За жизнью надо поспевать!

У А. Суичмезова:

– Будет правда – будет успех.

Фразы не длинные, а за ними одно: Ростовский-на-Дону драматический театр держит ответственный экзамен. И сам он должен трудиться, и помогать ему должны все…

Рассказывают, что в конце беседы Шолохов, очень тонко говоря про особую, необходимую актеру способность передавать всю сложность чувств, переживаний, вспомнил, к слову, и сцену последнего прощания Нагульнова с Лушкой – ту, что происходит после смертельной схватки Нагульнова и Тимофея.

Удивительная по своему драматизму сила сосредоточена здесь и в авторских описаниях, и в словах героев. А где все же высшая острота драматизма этой сцены, в каком моменте?

– Это – твой. Остался, когда ты ушла от меня… Возьми, теперь он мне не нужен…

Эти слова звучат, когда Макар Нагульнов протянул Лушке на ладони скомканный, давно не стиранный, серый от грязи кружевной платочек.

Так вот еще каков Макар! Теперь платочек ему не нужен…

И Михаил Александрович напомнил актерам: важно, как передаст Нагульнов платочек Лушке – позволит ли он зрителю ощутить все то, что переживает Макар в эти мгновения?

К глубокому реалистическому театру жизненной правды зовет Шолохов.

– Возьми, теперь он мне не нужен…

Да, именно тут раскрывается новый для Лушки Нагульнов, на котором она остановила взгляд и низко склонила в поклоне свою гордую голову. «Быть может, иным представился ей за эту последнюю в их жизни встречу всегда суровый и немножко нелюдимый человек. Кто знает?..»

И так едва ли не каждая фраза: ответственность автора пьесы перед романистом, перед постановщиком, перед актерами; ответственность постановщика и актеров перед драматургом и писателем-прозаиком, ответственность актеров перед постановщиком и перед зрителями…

* * *

С В. Краснопольским (Нагульнов), П. Лободой (Щукарь), Н. Провоторовым (Давыдов), А. Никитиным (Нестеренко), А. Мальченко (Шалый), В. Шатуновским (Устин) и другими участниками спектакля необычайно интересно поговорить, вернее, послушать их, когда они говорят о ролях, о спектакле. И как хочется, слушая увлеченного, прислушивающегося к самому себе (потому что во время рассказа он проверяет себя, открывает что-то новое), как хочется, удивляясь внутреннему пламени, горящему в остро чувствующем и мыслящем художнике, сказать: советский артист, действительно советски й артист.

Н. Провоторов, недавно переехавший из Казани, на набережной предрассветного Дона говорил мне, как все больше влюбляется в город, в степи, в Дон, и чувствовалось – это не только он сам, это его морячок Семен Давыдов, присланный партией строить колхозы, влюбляется…

Вот Провоторов – Давыдов, который рассказывает – «вскрывает», как говорят, свою большую сцену с Нестеренко и, в частности, эпизод борьбы на поле, и то, «что рабочий класс во всяком деле должен быть сверху, это исторически обосновано, факт!» и то, как передает Нестеренко Давыдову матово блеснувший браунинг.

Н. Провоторов доверительно, будто только что получил браунинг, говорит:

– Это он для этого, может, и приезжал?.. Понимаешь?.. Ну, конечно, не только для этого, он все положение в колхозе почувствовал и Давыдова понял, но браунинг-то он все время в кармане куртки носил… А?.. Понимаешь?

Я понимаю, что бешено идет работа артиста, даже во время беседы со специальным корреспондентом журнала, но сбивать его я боюсь… Было однажды в Москве, Н. Провоторов проигрывал мне сцену из «Третьей патетической» и «загипнотизировал» меня: непроизвольно, в необходимый по мизансцене момент, я поднялся и ответил рукопожатием Провоторову в образе В.И. Ленина…

* * *

«Мечта Давыдова – это одновременно мечта автора «Поднятой целины», – справедливо замечал Ю. Лукин в своей книге о М. Шолохове. Этой мечтой и порождаются возвышенный лиризм, революционная романтичность, этой мечтой героев определено все, что дорого нам в «Поднятой целине».

Славный социалистический гуманист нашего времени Михаил Шолохов – всем, чем жива «Поднятая целина», – говорит нам сегодня: «Счастье человека – счастье народа». И отсюда – тема коммунистической человечности раскрывается в изображении суровой, непримиримой борьбы во имя счастья народа. И мечта Шолохова – мечта народов, а книги Шолохова – книги народов.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

БОРИС И ГЛЕБ

Из книги Плен в своём Отечестве автора Разгон Лев Эммануилович

БОРИС И ГЛЕБ У каждого человека моей судьбы хранятся в памяти встречи с людьми, чья жизнь поражает своей необычностью; с личностями яркими, оставившими в истории свой след. О некоторых я написал в те, сравнительно еще недавние годы, когда казалось, что эти люди навсегда


Глеб Смирнов НА ЭКСКУРСИИ

Из книги Воспоминания о Максимилиане Волошине автора Волошин Максимилиан Александрович

Глеб Смирнов НА ЭКСКУРСИИ У меня в юности было несколько встреч с Максимилианом Александровичем в Москве и Коктебеле, где довелось бывать его гостем. Особо ярко запечатлелась в памяти первая, совсем необычная для меня по обстоятельствам встреча. Было это летом двадцать


ГЛЕБ СМИРНОВ

Из книги Офицерский корпус Армии генерал-лейтенанта А.А.Власова 1944-1945 автора Александров Кирилл Михайлович

ГЛЕБ СМИРНОВ Глеб Борисович Смирнов (1908-ок. 1981) - живописец и искусствовед. Воспоминания написаны им в 1977 году. Текст - по рукописи, хранящейся в ДМВ.


САЦЮК Глеб Петрович

Из книги Улугбек автора Голубев Глеб Николаевич

САЦЮК Глеб Петрович Майор РККАМайор ВС КОНРРодился 8 ноября 1906 г. в Радзивилово Подольской губернии. Украинец. Из крестьян. В 1918 г. окончил 6 классов высшего учебного училища в Кутаиси. Беспартийный. В РККА с 1 октября 1927 г.1 октября 1927 г. зачислен курсантом в Закавказскую


СПЕРАНСКИЙ Глеб Николаевич

Из книги Память, согревающая сердца автора Раззаков Федор

СПЕРАНСКИЙ Глеб Николаевич Поручик Русского Корпуса генерал-лейтенанта Б.А. ШтейфонаКапитан ВВС КОНРРодился в 1914 г. в Санкт-Петербурге. Русский. Из семьи офицера Русской Императорской Армии. В 1920 г. вместе с родителями эвакуировался в Королевство СХС. В 1923 г. поступил в


Глеб Николаевич Голубев

Из книги Свет погасших звезд. Люди, которые всегда с нами автора Раззаков Федор

Глеб Николаевич Голубев


СТРИЖЕНОВ Глеб

Из книги Жизнь и необычайные приключения писателя Войновича (рассказанные им самим) автора Войнович Владимир Николаевич

СТРИЖЕНОВ Глеб СТРИЖЕНОВ Глеб (актер кино: «Необыкновенное лето» (1957), «Жизнь прошла мимо» (1959; Петька-артист), «Оптимистическая трагедия» (1963; пленный белогвардейский офицер), «По тонкому льду» (1966; Франкенберг), «Неуловимые мстители» (1967; священник), «Миссия в Кабуле» (1971;


3 октября – Глеб СТРИЖЕНОВ

Из книги Жизнь и необычайные приключения писателя Войновича (рассказанные им самим) автора Войнович Владимир Николаевич

3 октября – Глеб СТРИЖЕНОВ Этого актера часто путали с его знаменитым братом – звездой отечественного кинематографа Олегом Стриженовым. Действительно, они были очень похожи внешне, хотя актерские их судьбы сложились по-разному. Если Олег, младший брат в этом тандеме,


Глава тридцать шестая. Войткевич, Войнич, Вайнилович и примкнувший к ним Граков

Из книги Раневская, что вы себе позволяете?! автора Войцеховский Збигнев

Глава тридцать шестая. Войткевич, Войнич, Вайнилович и примкнувший к ним Граков Без поблажек Когда в нашей вечерней школе подошел срок сдачи выпускных экзаменов, я никаких предметов не боялся, кроме алгебры. В седьмом классе я знал ее плохо, а в десятом вовсе запустил.


Глава тридцать шестая. Войткевич, Войнич, Вайнилович и примкнувший к ним Граков

Из книги Эйзенштейн в воспоминаниях современников автора Юренев Ростислав Николаевич

Глава тридцать шестая. Войткевич, Войнич, Вайнилович и примкнувший к ним Граков Без поблажек Когда в нашей вечерней школе подошел срок сдачи выпускных экзаменов, я никаких предметов не боялся, кроме алгебры. В седьмом классе я знал ее плохо, а в десятом вовсе запустил.


1. Глеб Скороходов

Из книги Письма из Лозанны автора Шмаков Александр Андреевич

1. Глеб Скороходов Истинных друзей в самом глубоком понимании этого слова у Фаины Раневской было немного. Первая, как вы уже поняли, — Павла Вульф. Об их отношениях сказано уже немало. Анна Ахматова — и об этой дружбе вы прочитали. Марина Цветаева. Среди мужчин особым


Глеб Шандыбин В Алма-Ате

Из книги Ярошенко автора Порудоминский Владимир Ильич

Глеб Шандыбин В Алма-Ате Я не принадлежу к числу многолетних сотрудников Сергея Михайловича, мои встречи с ним немногочисленны, но память бережно хранит каждую из них…Перед войной я работал старшим администратором киностудии «Мосфильм» и вместе со всеми приехал в


Глеб Успенский

Из книги Плен в своём Отечестве автора Разгон Лев Эммануилович


Глеб Успенский

Из книги 101 биография русских знаменитостей, которых не было никогда автора Белов Николай Владимирович


БОРИС И ГЛЕБ

Из книги автора

БОРИС И ГЛЕБ У каждого человека моей судьбы хранятся в памяти встречи с людьми, чья жизнь поражает своей необычностью; с личностями яркими, оставившими в истории свой след. О некоторых я написал в те, сравнительно ещё недавние годы, когда казалось, что эти люди навсегда


Глеб Жеглов

Из книги автора

Глеб Жеглов Глеба Жеглова подарил нам роман братьев Вайнеров «Эра милосердия» (1976) и, наверное, в большей степени снятый по его мотивам кинофильм «Место встречи изменить нельзя» (1979). Роль Жеглова в фильме сыграл Владимир Высоцкий. Этой ролью актер запомнился зрителям