Глава XVIII Замечательные женщины при дворе Наполеона. Лаура Жюно, герцогиня Абрантесская

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава XVIII Замечательные женщины при дворе Наполеона. Лаура Жюно, герцогиня Абрантесская

Одной из самых хорошеньких и одаренных умственными способностями женщин при дворе первого консула и императора была супруга генерала Жюно. Кроме того, она была одной из тех немногих женщин, которые могли широким взором окинуть жизнь Бонапарта, потому что она знала его с самого своего детства. Она была свидетельницей его борьбы за свое существование, когда он без денег и без связей стучался во все двери в Париже, когда он, в изношенном мундире и нечищенных сапогах, неряшливый и неопрятный по внешности, был озабочен мыслью только о том, чтобы улучшить положение своей семьи и самому пробиться на дорогу. На ее глазах он поднимался со ступени на ступень к тому величию и блеску, от которого и на нее упало несколько лучей, когда она в качестве супруги губернатора представительствовала в столице Франции. И это еще не все: человек, который когда-то обедал в доме ее матери, потому что ему не на что было пообедать в гостинице, сделал ее герцогиней Абрантесской. Может быть, она мечтала даже и о королевстве. Ведь она сама была родом из княжеской семьи, потому что она была дочерью Панории Пермон, той самой, которой двадцатишестилетний Наполеон в своем стремлении к семейному очагу предлагал свою руку и сердце, но был отвергнут.

Уже давно семья Пермон, в особенности мать, была в дружеских отношениях с семьей Бонапарт. Они, как и Бонапарты, были тоже корсиканцы. Панория, однако, происходила из греческого императорского дома Компенов, которые в семнадцатом столетии вместе с несколькими приверженцами укрылись на Корсике. Позднее Панория переселилась в Монпелье вместе со своим мужем г-ном де-Пермоном, который благодаря удачным спекуляциям в Америке из маленького коммерсанта превратился в богатейшего поставщика армии. Там они вели весьма гостеприимный, почти расточительный образ жизни. В их доме нашел радушный прием больной отец Наполеона, когда в 1785 году во время путешествия во Францию жестокая болезнь подкосила его и вскоре свела в могилу.

После окончания Террора семья Пермон переехала в Париж. Однако революция причинила им полное разорение, и г-ну де-Пермону никогда не удалось восстановить свое состояние в прежнем виде. После его смерти его вдове и троим детям, двум дочерям и сыну, остались в наследство только долги. Семья Пермон по приезде в Париж тотчас же приняла самое теплое участие в молодом Наполеоне Бонапарте, который хотя и числился генералом, но не имел никакой должности. Он приходил ежедневно со своим другом и соотечественником Саличети, чтобы пообедать вместе с гостеприимными хозяевами, а также чтобы поговорить с Панорией о своей родине, о своей прекрасной Корсике.

В это время Лауре Пермон, будущей герцогине Абрантесской, было одиннадцать лет. От ее детского взора не ускользнула странная внешность несловоохотливого, почти всегда мрачного генерала Бонапарта, и тот портрет наружности Наполеона, который она рисует нам позднее в своих мемуарах, принадлежит к лучшим его изображениям в ту эпоху, когда только что начала восходить его звезда. Известно, что в ту пору герой Вандемиера был больше чем некрасив, и только в более позднем возрасте, когда его лицо поподнело, его голова приняла благородные римские очертания. «Но, – говорит мадам Жюно, – его взгляд и его улыбки всегда были неотразимы… Его прическа, которая теперь кажется нам такой странной на портрете, изображающем его на Аркольском мосту, была для тогдашнего времени очень проста, потому что все эти так ненавистные ему модники носили волосы еще длиннее, чем он. Но он настолько мало занимался собой, что его плохо расчесанные и плохо напудренные волосы прямо-таки портили его внешность. Также и с его руками позднее произошла большая перемена. В то время они были худы и смуглы. До какой степени Наполеон впоследствии, и по справедливости, считал свои руки красивыми, это известно всем. И когда я представляю себе, как он в 1795 году входил во двор нашего отеля, как он неловко и неуверенно шел к дому, надвинув на самые глаза старую порыжевшую шляпу, со своими скверно напудренными «собачьими ушами», свисавшими до самого темно-серого пальто, постоянно без перчаток, потому что это казалось ему излишней роскошью, в старых, плохо вычищенных сапогах, – словом, когда я представляю себе всю его вследствие необычайной худобы и желтизны кожи в высшей степени жалкую внешность и сравниваю ее с Наполеоном, которого я знала впоследствии, то мне кажется невозможным, чтобы это мог быть один и тот же человек».

Но именно как раз тогда, когда маленькой Лауре он казался таким жалким и некрасивым, его звезда начала восходить на горизонте. 13 Вандемиера сделало генерала Бонапарта героем и послужило началом его блестящей карьеры. Вскоре после этого он был назначен главнокомандующим итальянской армией, с которой он одержал свои первые сказочные победы.

Прежде чем отправиться в этот поход, он сделал прощальный визит г-же де-Пермон. Он привел с собой своего адъютанта, развеселого, тогда двадцатичетырехлетнего гусарского ротмистра Жюно, который катал верхом на коленях двенадцатилетнюю Лулу Пермон. Жюно был тогда влюблен в прелестную Полетту, сестру Наполеона, и не подозревал, что та девочка, которую он качал на своих коленях, будет впоследствии его женой.

События шли своим чередом. Они благоприятствовали обоим, – и генералу, и его адъютанту. С гордой отвагой итальянский победитель перенес славу Франции вплоть до песчаных пустынь Африки, чтобы по возвращении стать самому во главе правления. Из маленького, незаметного генерала Бонапарта он превратился в могущественного первого консула, а своего любимого адъютанта он после битвы при Маренго назначил губернатором Парижа.

Никто не подходил лучше для этой роли, чем этот храбрый офицер, никто лучше Жюно не мог охранять интересы столицы, потому что он был искренно и бескорыстно предан первому консулу. Но для губернатора нужна была и губернаторша. Наполеон советовал ему жениться на богатой невесте, потому что он любил, чтобы его чиновники могли представительствовать с блеском, а содержание губернаторского дома в таком городе, как Париж, стоило много денег.

Однако Жюно прежде всего хотел жениться на такой девушке, которая бы ему нравилась. Его выбор пал на подросшую тем временем Лулу Пермон, у матери которой несколько лет тому назад он и его генерал нашли такой радушный прием. Бонапарт вначале не был согласен на подобный брак, потому что у невесты не было совершенно никакого состояния, но Жюно не позволил вмешиваться в свои сердечные дела никому, даже и первому консулу, и так как этот последний всегда питал дружеские чувства к семье Пермон, то в конце-концов он и дал свое согласие. Что Лаура не принесла своему мужу приданого, Наполеон обошел это обстоятельство, сделав своему губернатору подарок в 100 000 франков, а невесте подарил обстановку стоимостью в 40 000 франков. Таким образом, все было улажено, и свадьба состоялась без всяких препятствий.

Губернаторше едва минуло семнадцать лет, но тем не менее она сумела собрать вокруг себя кружок видных людей. Ее салон, как когда-то салон ее матери, сделался вскоре одним из самых значительных и излюбленнейших в Париже. У нее постоянно толпились и французы, и иностранцы, и даже такие, которые не были особенно расположены к первому консулу. Когда этот последний выставлял ей на вид, что у нее собирается уже слишком чисто английское общество, она смеялась над ним и опять продолжала принимать это общество у себя. Сама она была очаровательным центром своего кружка, блистая своим живым умом, остроумием, а иногда и ядовитой насмешливостью. Наполеон называл ее маленькой язвой, «la petite peste», но никогда не сердился на нее. Разговор с ней всегда доставлял ему большое удовольствие, он страшно любил дразнить ее, вступал с ней в маленькие словесные поединки, из которых чаще всего выходила победительницей мадам Жюно, и старался заставить ее ревновать своего мужа. Молодой губернаторше, в свою очередь, доставляло большое удовольствие слушать Наполеона, когда он со своей обрывистой, нервной манерой говорить вел разговор с ее гостями. Она никогда не пропускала приемов, которые во время консульства происходили в Тюильри каждый пятый день декады. И когда она вечером возвращалась домой, она записывала все слова, услышанные ею от человека, перед гением которого она преклонялась и умственное и духовное значение которого представляло огромный интерес для ее наблюдательности.

Ее жизнь во время консульства и империи была сплошным праздником блеска и счастья. Никогда Наполеон не мог забыть, что его прежний адъютант часто приходил к нему на помощь со своим кошельком, когда он был в Париже без денег и без должности. Император не позабыл долгов генерала Бонапарта. Он всегда питал особое пристрастие и слабость к Жюно, и он и его жена были всегда особенно отличаемы. Оба они были в высшей степени расточительны; мадам Жюно не хватало никаких денег на ее бриллианты, а муж тратил массу денег на игру. Его огромные доходы как губернатора отнюдь не могли покрывать всех его расходов. Одного жалованья от государства он получал ежегодно 500000 франков, не считая всех побочных доходов, которые приносит с собой подобная должность. В среднем он получал ежегодно около полутора миллионов франков, и все-таки каждый год ухитрялся делать огромные долги. Тогда он шел каяться в своих грехах к императору, и тот однажды беспрекословно подарил ему 300 000 франков, чтобы он мог заплатить часть своих самых настоятельных долгов. И подобный подарок был не единственным. Наполеон передавал обоим Жюно чистыми деньгами прямо невероятные суммы.

Но ни мадам Жюно, ни ее супруг не задумывались над тем, чтобы сократить свою расточительность и несколько ограничить свою жизнь, несмотря на все увещания Наполеона. Да и не мудрено, что их опьянило то сказочное счастье, которое выпало на их долю. Но несмотря на всю свою любовь к Жюно Наполеон не сделал его ни маршалом, ни поручил ему королевства, как Мюрату. Он был посланником, губернатором и герцогом Абрантесским, но ни княжеская, ни королевская корона не украсила его головы. В Лиссабоне, где он был посланником, он думал, что уже держит в руках королевский трон Португалии, когда король Иоанн VI уехал в Америку, но он ошибся в расчете. Прекраснейшей мечте его и его жены не суждено было осуществиться. Новое разочарование ждало его после несчастного похода в Россию, так как Наполеон отдал его под начальство своего пасынка Евгения Богарне, – его, Жюно, солдата душой и телом! Но в следующем году император вновь повысил его, назначив губернатором Иллирии.

Мадам Жюно не поехала со своим мужем в Триест, а осталась в Париже, чтобы продолжать играть свою роль губернаторши. Но климат Триеста оказался очень вредным для уже расстроенного здоровья Жюно, так что вскоре он стал не в состоянии выполнять свои обязанности. Он начал проявлять явные симптомы душевного расстройства, и его пришлось заменить Фуше, герцогом Отрантским, а самого его отправить на поправку в Бургонь, на родину, к его престарелому отцу. Там в припадке умоисступления он добровольно покончил с жизнью, выбросившись из окна в тот момент, когда его оставили одного.

Когда Наполеон узнал о таком печальном конце герцога Абрантесского, он будто бы воскликнул: «Бедный Жюно! Как он любил меня! Я думаю, что он отдал бы за меня кровь своего сердца!». И он, пожалуй, не был не прав, говоря то: смерть Жюно была следствием его преданности Наполеону.

Когда герцогиня Абрантесская осталась вдовой, ей было всего лишь двадцать девять лет. Страшно расстроенные обстоятельства, в которых она очутилась после смерти мужа, должны были бы побудить Наполеона оказать ей поддержку. Но он ничего не сделал для нее. Вскоре события повлекли за собой падение империи, а с нею и крушение большинства приобретенных за эту эпоху состояний и общественных положений. Когда-то блестящая губернаторша Парижа должна была переселиться в скромное помещение и жить если и не вполне заброшенной своими прежними друзьями, то все же в высшей степени скромно. Во время Ста дней на нее вновь упало несколько слабых лучей былого блеска, но вскоре роковой день Ватерлоо покрыл все прахом забвения.

Лишенная всяких средств, настолько обедневшая, что ей с трудом приходилось влачить свое существование, так как кредиторы все отняли у нее, она была вынуждена согласиться на предложение одного издателя написать свои мемуары. Она наполнила ими восемнадцать томов, появившихся между 1831 и 1834 годами. Но она написала эти свои воспоминания не так, как другая женщина, тоже видевшая немало благодеяний от Наполеона; в них не сквозит ненависти к тому человеку, который не пришел ей на помощь, когда она овдовела. Герцогиня Абрантесская своими «Мемуарами» поставила сама себе прекраснейший памятник, потому что несмотря на их растянутость они написаны с любовью и восхищением перед той великой, достопамятной эпохой. От них веет духом наполеоновского величия и его славных побед, а всюду разбросанные придворные истории приятно оживляют их и знакомят нас со слабостями замечательнейшего человека своего времени.

Мадам Жюно, несмотря на свой ум, все-таки вполне женщина, и, как таковая, она не умалчивает в своих воспоминаниях об одном маленьком приключении, которое льстило ее самолюбию, несмотря на то, что в этом случае Наполеон вел себя по отношению к ней не весьма корректно. Но какая женщина не рассказала бы с гордостью о том, что она удостоилась внимания цезаря? И какая женщина еще с большей гордостью не сообщила бы о том, что она сумела ему противостоять? Это было летом в 1803 году, когда Жюно вернулся со своего поста посланника в Лиссабоне и вновь занял свою должность парижского губернатора. Первый консул со своей свитой находился в это время в Мальмезоне, пока г-жа Бонапарт лечилась на водах в Пломбьере от своего бесплодия. Молодость, грация, изящество и веселье царили при консульском дворе, где правительствовала юная, прелестная падчерица Наполеона Гортензия, супруга Луи Бонапарта. Общество устраивало спектакли, охоты и развлекалось в парке Мальмезона самыми разнообразными играми. И первый консул бегал взапуски со всей молодежью и был весел, как ребенок. Вечером все страшно усталые ложились в постель и засыпали крепким, беспечным сном молодости, каким наслаждалась и двадцатилетняя губернаторша Парижа мадам Жюно.

Но ей не пришлось всегда вкушать свой сон в такой приятной беспечности. Однажды ранним утром она проснулась от шума в ее комнате; в следующий момент чья-то рука отдернула полог от ее постели, и первый консул стоял перед ней. Мадам Жюно не знала, во сне это или наяву, протирала глаза, посмотрела на часы и совершенно терялась в догадках относительно такого раннего визита, потому что было всего только пять часов утра.

Наполеон довольно улыбнулся при виде удивления сонной губернаторши, начал напевать песенку, и когда мадам Жюно указала ему с упреком на часы, он сказал довольно равнодушным тоном: «Как, только пять часов? Ну так мы можем немного поболтать». Затем он самым комфортабельным образом придвинул кресло к ее постели, разложил на одеяло пачку писем, которые он принес с собой, и начал читать письма одно за другим с невозмутимым спокойствием, точно он был в своем кабинете. Время от времени он обращался с каким-нибудь вопросом к мадам Жюно, но отнюдь не прерывал своего занятия. Губернаторша не знала, что и подумать об этом странном госте, который выбирает спальню молодой женщины для того, чтобы читать свою корреспонденцию. Вдруг на ближней колокольне пробило шесть часов. Наполеон вскочил, сгреб свои бумаги и удалился напевая, предварительно распрощавшись с мадам Жюно довольно фамильярным образом, а именно крепко ущипнув ее за ногу сквозь одеяло.

Мадам Жюно весьма задумалась над этим визитом в такой неурочный час. Она надеялась все же, что это был минутный каприз первого консула и что он больше не повторится. Но она жестоко ошиблась. На следующее утро, в тот же самый час, он вновь предстал перед ней и опять читал письма у ее постели. На этот раз он наговорил ей много комплиментов по поводу ее красивых зубов. Ровно в шесть часов он удалился, как и накануне, оставив молодую женщину в еще большем недоумении. Теперь она решила быть настороже, так как она любила своего Жюно и не хотела, чтобы о ней говорили, что она ему изменяет. А если бы видели первого консула, ежедневно выходящего из ее спальни рано утром, то несомненно распустили бы слухи, что она его любовница. На следующую ночь она заперла свою дверь, вынула ключ и строго приказала своей горничной не пускать к ней никого, кто бы он ни был. Но не было еще пяти часов, как она сама проснулась; беспокойство и возбуждение не давали ей спать. Ровно в определенный час она услыхала шаги в коридоре. Слышно было, как пытались открыть дверь, нажимая на ручку замка. Затем она услыхала, как первый консул что-то тихо говорил с горничной и затем ушел. Итак, на этот раз она отделалась от него и радовалась от всей души, что провела его. Но ее радость оказалась преждевременной. Как раз когда она начала снова засыпать, ее дверь вдруг распахнулась и Наполеон стоял перед ней, нельзя сказать, чтобы с очень дружелюбной миной. «Что, однако, вы воображаете, мадам Жюно, – сказал он недовольным тоном, – не боитесь ли уж вы, что вас убьют?» Оказалось, что он подобрал ключ к ее двери и настоял-таки на своем. Однако на этот раз он вскоре ушел, сообщив ей, что на следующее утро он опять в этот же час придет будить ее на охоту.

Лаура Жюно не знала, что ей делать; она догадывалась, чего он добивался этими посещениями. По счастью, днем приехал к ней на несколько часов ее муж из Парижа. Хотя губернатору и запрещалось ночевать вне Парижа без особого на это разрешения первого консула, но его молодая жена сумела убедить его остаться с ней, не выдавая ему при этом настоящей причины своего желания. Она заранее была в восторге от того, какое удивленное лицо будет у Наполеона, когда на следующее утро он увидит Жюно в постели рядом с ней, и почти не могла спать от возбуждения.

Настало утро – и по обыкновению Бонапарт вошел в спальню губернаторши. Кто из двух мужчин был более поражен – Наполеон или Жюно, – трудно сказать, во всяком случае, муж осведомился, что понадобилось первому консулу делать в спальне его жены в такой ранний час утра.

– Я хотел разбудить мадам Жюно на охоту, – был ответ Наполеона, который не преминул бросить плутовке яростный взгляд. – Но я вижу, – продолжал он, – что она нашла другого, кто разбудил ее еще раньше. Я мог бы наказать вас, Жюно, потому что вы здесь без разрешения.

– Генерал, если когда-нибудь проступок был более достоин извинения, то это в данном случае. Если бы вы могли вчера видеть здесь эту маленькую сирену, как она пускала в ход все свои чары и способы обольщения, чтобы убедить меня остаться здесь, то вы несомненно простили бы меня.

– Ну хорошо, я прощаю тебя и даже охотно. Мадам Жюно одна будет наказана. Чтобы доказать тебе, что я на тебя не сердит, я позволяю тебе ехать вместе с нами на охоту. Есть у тебя верховая лошадь?

– Нет, я приехал в экипаже.

– Ну, все равно. Жарден достанет тебе лошадь, а тебе я позволяю хорошенько выбранить меня. Прощайте, мадам Жюно. Вставайте скорее и не мешкайте.

С этими словами Наполеон удалился. Днем во время охоты он имел очень оживленную беседу с молодой неподатливой губернаторшей, во время которой он несколько раз назвал ее «дурочкой». Вот и все, что рассказывает мадам Жюно, и из этого ее рассказа трудно вывести какое-либо определенное заключение.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.