«НОВЫЕ РАССКАЗЫ»

«НОВЫЕ РАССКАЗЫ»

«Кир Януля» и «Чертова лошадь» были опубликованы в ясском демократическом журнале «Вяца ромыняска» («Румынская жизнь»). В том же году Караджале возобновляет свое сотрудничество в газете «Универсул».

Снова, как и в свои лучшие времена, еле успев закончить одну вещь, он уже берется за другую. Снова, перенеся в художественное творчество дисциплину газетной работы, он регулярно шлет в редакцию юмористические рассказы, написанные в стиле «Моментов»: «Лекция», «Цал!», «Дядя и племянник», «Антология». В этих рассказах вновь появляется знаменитый Митика. Но к галерее караджалевских персонажей прибавились теперь коллекционер анонимных писем, журналист, пишущий статьи за своих собратьев по заказу. Здесь, в новых рассказах, снова ощущается непреодолимая сила мещанства; здесь все лицемерие, вся фальшь, которую таят в себе отношения, основанные на денежных интересах. Здесь и горечь многоопытного писателя, его вера и неверие, его жажда смеха, его грусть и разочарования.

Осенью 1909 года Караджале сдал в печать свою книгу «Новые рассказы», куда вошли вещи, написанные уже в Берлине. Книга эта, последнее издание Караджале, вышедшее в 1910 году, при его жизни, имела успех. В годы его добровольного изгнания писательская репутация Караджале достигла вершины. Но это мало его утешает. «Новые рассказы» издал человек, которому успех уже не льстил. И несправедливые нападки его уже не волнуют, как прежде. Теперь Караджале придерживается точки зрения, которую он высказал в статье «Несколько замечаний»:

«Человеку, одаренному настоящим талантом, совершенно безразлично мнение другого о его произведениях; ок питает такое доверие к своим возможностям, что, слыша похвалу или хулу по своему адресу, аплодисменты или наветы, встречаясь с равнодушием, он только усмехается, будучи совершенно уверенным, что очень редко кто-нибудь другой может оценить его точнее, чем он сам».

Только непонимание общей целеустремленности его работы все еще вызывает в нем раздражение. На замечание директора «Универсул» о том, что он хотел бы получить современные рассказы, взятые «из нашей жизни», Караджале отвечает гневно и гордо: «Я пишу только из нашей жизни и для нашей жизни, потому что другой жизни я не знаю, и она меня не интересует». Тот факт, что среди его читателей и даже среди критиков и издателей находятся люди, не понимающие глубоко национального румынского характера всех его произведений — даже таких, как сказки или фантастические рассказы, навеянные мотивами восточного фольклора, — по-видимому, глубоко огорчал автора.

Достигнув вершины жизни, Караджале оглядывается назад. Никогда еще взор его не был так ясен, никогда еще убеждения его не были крепче и непоколебимее, чем в эти последние годы. Он ни в чем не раскаивается. Он чувствует, что был прав даже тогда, когда тратил свои силы в различных редакциях и пытался найти себе место в политических группировках Георге Пану и Таке Ионеску. Но теперь он понял, что ему помешало время и что такова судьба художника в несовершенном, полном противоречий и несправедливых необходимостей мире.

Эти мысли он выразил с новой силой в своей переписке с Александру Влахуца, который проповедовал идею, что писатель должен держаться подальше от политических дел. Фрагменты из караджалевских писем к Влахуца были опубликованы в газете «Универсул» под общим названием «Политика и литература» в начале 1910 года. Сегодня, почти шестьдесят лет спустя, мысли Караджале все еще кажутся нам современными.

«Собственно, почему художнику или поэту непременно удаляться от страстей, управляющих миром и его временем? Почему ему стоять, как олимпийскому зрителю в стороне от общественных волнений? Почему он должен вести себя, как божество, с презрением взирающее на смертных? Почему бы ему не сойти вниз и не принять участие в их будничных заботах? Может быть, лишь для того, чтобы сохранить расстояние, нужное для обозрения всего спектакля и объективного схватывания постоянного смысла вечного движения подобно тому, как аппарат, делающий моментальные снимки, должен быть наведен сначала на фокус?»

На возражения Влахуца о том, что слишком деятельное участие в общественных делах может помешать художественной работе, Караджале отвечает:

«Я думаю, что как раз наоборот! Ибо мы можем найти немало примеров, ясно показывающих, что волнение политических битв помогло многим поэтам как раз в их поэзии».

И Караджале указывает на следующую закономерность.

«Отвращение, зубовный скрежет «побежденных» была источником стольких замечательных творений… Ктото сказал, что негодование создает стихи… а также прозу, добавлю я».

Достигнув вершины жизни, Караджале ни о чем не сожалеет. Добровольное изгнание, на которое он себя обрек, было правильным. Несмотря на то, что отношение к нему на родине сильно изменилось, официальные лица все еще третируют его с нескрываемым пренебрежением. Он создал лучшие пьесы национального репертуара, но театры их не играют. На запрос о судьбе своих комедий в Национальном театре, направленный новому директору Помпилиу Элиаде, назначенному в 1910 году, Караджале получил ответ, что комедии эти не могут принести прибыли, следовательно, разумно будет их попридержать до лучших времен. Караджале посчитал этот ответ оскорбительным и опубликовал его в сопровождении следующего комментария:

«Представьте себе, что вы торгуете живностью и домашняя хозяйка задает вам вопрос: «Сколько ты просишь, парень, за этих дохлых цыплят?» — представляете, что означает ее деликатное обращение?»

Караджале объявил, что он забирает свои пьесы из портфеля Национального театра. В этом инциденте он не мог не увидеть нового подтверждения правильности своего решения покинуть родину.

«Несмотря на всю свою привязанность к родине и ко всему румынскому, — пишет Екатерина Логади, — каждый раз, когда кто-нибудь из друзей, мечтающих об окончательном возвращении отца в Румынию, спрашивал его, когда это произойдет, он коротко отвечал: «Никогда!» Нанесенные ему удары были слишком сильными, и раны не зарубцевались до самой смерти».

Переезд Караджале в Берлин не был бегством с родины в другой и лучший мир. Это было решение художника отрезать себя от старых условий жизни, уйти от общественной атмосферы, которую он не мог переделать, уйти, чтобы обрести ясность духа и свободу творчества.