1

1

Дик Уэйлен был совершенно сбит с толку этим парнем с грубым акцентом. Он сказал, что он стрелок из 3-го батальона, но при этом едва говорил по-английски. Дику было непонятно, что этот иностранец делал в американской армии. Впрочем, пехотинцу из 2-го батальона многое было непонятно уже до встречи с Рубиным. Весь мир его сейчас представлял хаос.

Когда Дик увидел, как бегут лучшие люди его батальона, он понял, что все плохо. 2-й должен был прикрывать 1-й, чтобы те могли уйти через Унсан. Но китайцы превратили упорядоченный отход в тотальную панику. Дик и остаток его роты кое-как разбежались по холмам. Дальше – лихорадочные попытки спрятаться от шквала гильз, падавших с американских истребителей. Затем – китайский плен.

Дик Уэйлен боялся, что его убьют или, по меньшей мере, изобьют, но китайцы обращались с ним хорошо – даже не связали. В ту ночь его посадили вместе с военными поварами, что было довольно иронично, поскольку когда он не стрелял, он сам был поваром. И хотя еда была ужасной, Дика впечатляло, как эффективно ее готовили. Каждый повар нес по два горшка, поддерживаемых палками между лопатками и шеей. Во время обеда повара набивали горшки овощами и водой, затем ставили их на медленный огонь. К удивлению Дика, каждый китайский солдат носил с собой каучуковые трубочки, заполненные зерном, похожим на рис. Когда подходила их очередь, солдаты сдавали небольшую порцию риса, которую повара варили и возвращали им. Экипировав людей частью их же рациона, китайцы таким образом избавлялись от необходимости возить с собой продовольственную технику.

Ричард Уэйлен в Токио. Ричард Уэйлен

На следующее утро Дика и еще нескольких пленников отвели в неглубокую долину, где они встретились с группой солдат 3-го батальона. Там был и Рубин.

Беседа между ним и Рубиным завязалась спонтанно, говорили в основном о своей жизни до войны. Рубин рассказал про освобождение от нацистов, про то, как уехал из Европы, и про давнее желание попасть в ряды американской армии.

– Я, наверное, единственный еврей, которого взяли в плен после Второй мировой, – отмочил он.

Несмотря на их отчаянное положение, Дик не мог не засмеяться. У Рубина была шутка наготове и когда Дик спросил про его акцент.

– Я говорил по-английски так плохо, что меня поселили с армейскими собаками. Но меня даже собаки не понимали.

Он даже отшутился по поводу попадания в плен.

– Стреляю я, значит, стреляю, и тут раз! – свет погас. Следующее, что помню, – стою тут и беседую с парнем из Нью-Йорка.

Дик все еще не понимал, как этот иностранец попал в Корею, но его поведение отвлекало от мрачности происходящего вокруг. И за одно только это он был ему благодарен.

Ричард Уэйлен попал в армию в 1946-м, как только достиг нужного возраста. Ребенком он жадно следил за судьбой нескольких парней из его родного Роттердама, штат Нью-Йорк, которые шли по Европе во время Второй мировой. Когда он записывался в армию, война была последним, о чем он думал: разве Штаты могут оказаться в заварушке сразу после поражения Германии и Японии? Он-то хотел просто сбежать от жизни маленького города, посмотреть мир и, конечно, воспользоваться военными льготами, чтобы получить образование. Дик был тихим, благоразумным и любопытным подростком, который очень любил читать.

Армия отправила его в кулинарную школу, а оттуда – в Токио. В тот момент ему показалось, что это – идеальное задание, скорее, даже шутка, но по приезде он понял, что ошибался: центр города был по-прежнему разорен. Прошло четыре года после поражения, а японцы до сих пор носили изорванную в клочья военную униформу. Трамваи разъезжали на фоне руин. Целые семьи жили в разбитых автобусах, расставленных рядами, словно сборные бараки. Тревоги добавляли послевоенные фотографии Хиросимы и Нагасаки – городов, которые атомными бомбами сровняли с землей. Дик пришел в ужас, представив, что сделает такая вот массивная бомба с обычным американским городком.

В течение нескольких месяцев перед началом Корейской войны Дик участвовал в полевых учениях возле горы Фудзи. Маневры показались ему неинтересными и даже вялыми. Рекруты в его роте не проявляли вообще никакого энтузиазма по отношению к боевой подготовке; большинство из них сосредоточили свое внимание на японских девчонках и дешевой выпивке. Впрочем, Дик не собирался воевать, он был поваром. Ему не платили за боевой дух. В июле случилась война, его отправили в Корею и вручили оружие. Он быстро понял, что когда враг открывал огонь, все, даже кухонный персонал, становились солдатами.

В августе Дика так замучила диарея, что его отозвали с фронта и отправили в полевой госпиталь в нескольких километрах к северу от Пусана. Позже один из приятелей-поваров рассказал ему, что его слабый кишечник спас ему жизнь: пока Дик валялся в больнице, треть его роты убили или ранили. К тому моменту, когда он поправился и вернулся на фронт, враг был раздавлен, и его рота быстро двигалась в сторону Пхеньяна. Северокорейцы сдавались пачками, в таких больших количествах, что поступил приказ разоружить их и отправлять домой. И вот спустя какой-то месяц ситуация в корне поменялась.

К группе Дика и Тибора добавилось пленников. Когда их стало около сотни, китайцы повели их на север. Они пробирались по долинам, под каменными навесами, пригнувшись, избегая стать легкими мишенями для американской авиации. Дика это успокаивало. Его также удивляло, как ловко и проворно китайцы преодолевали рельеф. Даже нагруженные мешками, они двигались словно кошки. Длинноногий, подтянутый, на целую голову выше их, он все равно отставал от них.

Дик и еще сотня пленников с трудом добрались до предгорий, где их встретили тяжелые снежные облака, висящие над острой горной грядой, со стороны похожей на рот, полный гнилых зубов. Усталые американцы жаловались на голод и холод, но Дик держал язык за зубами: главное, он жив. Его новый друг Рубин тоже молчал, хотя всю дорогу хромал. Когда Дик спросил его о ноге, Рубин только отмахнулся. Он не позволял травме, полученной в начале войны, или порезам и ушибам, полученным в Унсане, испортить ему настрой. Наоборот. Жестокий рельеф и унылость происходящего, кажется, заряжали его. Если раненый поскальзывался или запинался, Рубин выходил из строя помочь ему и удержать его на ногах. Ясно было с самого первого дня их плена, что забавно говорящий иностранец оказался самым подготовленным из всей этой компании.

По мере того, как китайцы вели их все дальше на север и все новые и новые пленники присоединялись к группе, Тибор узнавал знакомые лица из 3-го батальона: вот отец Капаун, вот доктор Андерсон, вот офицеры, а вот пятьдесят или около того смущенных или напутанных солдат. Число их росло от часа к часу. Тибор бросил считать на четвертой сотне.

Лекарств для раненых не было. Двадцать человек, которые не могли ходить, пришлось тащить на импровизированных носилках из джутовых мешков и веток. Температура падала, дисциплина хромала. Четверо парней, несших раненого, устали, положили его на землю и пошли прочь. Доктор Андерсон приказал им вернуться и поднять его, те отказались. Доктор и еще трое подняли раненого и продолжили движение. Отец Капаун работал за двоих, таща на себе капрала, у которого колено разнесло гранатой. Тибор как мог помогал тем, кто падал; но тех было слишком много.

Рука Тибора все еще болела от осколочных ран, зато тупая боль в груди отступила. Травма ноги, полученная еще в сентябре, продолжала ныть, но он мог идти и, наверное, смог бы бежать, если бы потребовалось. Но были другие, которые буквально разваливались. Южане понятия не имели, как справиться с холодом. Когда Тибор снял ботинки, чтобы помассировать ступни, они посмотрели на него, как на сумасшедшего.

– Не жмешь пальцы и ноги, теряешь их, – объяснил он. В Маутхаузене он видел почерневшие от холода пальцы, скрюченные, словно прутья; он здесь такого не допустит. Он попытался объяснить это другим, но многие были слишком напуганы, чтобы слушать его.

Они были высоко в горах, когда парни стали падать прямо на дороге; слишком много их, чтобы Тибор сумел всем помочь. Он позвал других, тех, кто мог идти сам, но почти все отказывались нарушить строй, даже когда товарищи падали прямо перед ними. Каждые несколько минут еще один бедняга падал на землю. Ряды редели, и охраннику пришлось отступить в сторону и сделать предупредительный выстрел. С каждым новым предупреждением Тибор ощущал в себе смесь жалости и стыда.

Склон стал круче, ветер злее. Дойдя до поворота, Тибор увидел двух корейских солдат, избивавших американца, стоявшего на коленях. Солдат не успел толком поднять руки, чтобы защититься, как они забили его прикладами – он упал навзничь, его молодое лицо было опухшим и в крови. Отец Капаун подошел к нему, обернулся – по выражению лица священника стало ясно, что еще не поздно. Тибор заметил блеск в глазах склонившегося мужчины. Священник сбежал вниз по склону, вскоре вернулся с наскоро сделанными носилками. Двое солдат, вдохновленные стойкостью Капауна, подняли лежащего парня и вернулись в строй. Он едва был в сознании, но ему повезло. И все же с этого момента Тибору снились кошмары об этом жестоком избиении.

Отец Капаун был одним из немногих офицеров, способных идти и помогать другим; большинство находились в столь ужасном состоянии, что едва могли позаботиться о себе. Майор Ормонд погиб; медик, находившийся в землянке, рассказал, что тот умер на следующее утро после того, как их взяли в плен – тело его так и осталось в канаве.

Рядовые, похоже, совсем наплевали на младших офицеров; когда те отдавали приказы, солдаты смотрели в другую сторону. Для многих здесь ключевым принципом стал «каждый сам за себя».

Путешествие по жестоким бесплодным землям казалось бесконечным. Измерять его днями стало бессмысленным для изнемогающих солдат; жизнь состояла из бросков и передышек – коротких остановок в маленьких деревушках, где их набивали в примитивные хижины, в качестве еды выдавали щепотку риса или проса, а вместо воды – растаявший снег. Дальше – горы, разрывающий ветер и снежные заносы по колено. Китайцы, которые вроде бы должны были следить за ними, давно наплевали на них, а северокорейцы, в задачу которых входило подгонять отстающих, вместо этого забавлялись, убивая их.

По подсчетам Тибора, отряд находился в пути примерно девять или десять дней, когда они вошли в глубокую клинообразную долину. Крутые спуски по обеим сторонам блокировали любой свет, кроме жалкого осколка солнца. Спускаясь все ниже и ниже, люди ковыляли среди теней устрашающе высоких хребтов и пиков.

Грязная дорога продолжала сужаться до тех пор, пока не превратилась во впадину. Далеко впереди Тибор увидел нечто, напоминавшее два ряда брошенных железнодорожных вагонов. Подойдя ближе, он понял, что это какой-то поселок – по меньшей мере дюжина бесцветных, одноэтажных хибар, расставленных по обеим сторонам однополосной дороги и ручья, питавшегося из гор. В полутора километрах к северу, чуть выше, был еще один ряд хибар, из которого хорошо просматривался первый поселок в долине.

Тибора и еще шестнадцать человек забили в небольшой коридор, в который, по-хорошему, кое-как могли вместиться человек восемь – площадью он был три с половиной на три с половиной метра. Им весь день не давали ни еды, ни воды, но никто не жаловался. Они устали так, что на голод было плевать – свалились в кучу, руки и ноги сплелись, как у кукол, которых заскучавший ребенок бросил в углу комнаты.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >