23 [июля]

23 [июля]

На 6-й Торпан тоже не из последних:

— Был я на ф-ге у нач. ф. Сивуха. Ну и расправлялся иногда по-своему. Дашь прямо в морду при всех, аж кровь хлынет. И не обижались, и не продавали урки. Завели следствие, приехали, вызывают одного: «Бил тебя дежурный?» — «Что? Бил? Нет! Да он пальцем не тронет!» И так все. Надо вывесть на работу, захожу и прямо на верхние нары: «Ну, вы, глоты, пойдете на работу?» Все как один: «Пойдем!» А на Сивуху с доской бросаются.

На 6-й встречается Морозов. И никакой политработы признавать не хочет. Я стрелкам внушаю — конец строительства, считанные дни, приказы, а он прямо:

— Что бы Гришакова ни говорила, не снимут, как работала, так и будет работать.

Ругается матом и старается показать, что охр. ничто.

— Сколько бы вы не писали, все равно ничего не будет Гришаковой. Не ваше это дело и не наше.

Не говорят обо мне, стараясь не упоминать, умышленно или еще почему, но выражаются так, намекая на меня.

Камушкин:

— Плохо у Криворучка, или еще у кого и т. д. Руководят из кабинета и никакой практической помощи.

Пример. В присутствии Камушкина стрелок стреляет в убегающего через зону, а з/к кричит: «Мимо, еще раз!» Спросишь, что же предпринял Камушкин? Молчит, о себе ни слова, и изменился сразу тон на милостивый, когда поставили вопрос резко о применении оружия.

Ходзько так и заявил:

— Надо изъять обрез, а то побьют народу черт знает сколько!

Мне хочется хоть раз услышать ваше руководство, начальники над нами, не в виде приказа о дисциплинарном взыскании и обещании Ревтриба, а оперативное занятие. Всякие меры воздействия, т. е. политязык и здесь: «Вы, каждый, будете не забыты с концом строительства».

Я думаю, что так и будет, кого выгонят, кого в другие лагеря. И в виде добавления: «Кое-кто из вас плохо, преступно относится к строи тельству».

Я пришел к заключению, что как ни веди дело, конец один и плохой, лучше надо скорей кончать. План по отделению не выполняется четыре м-ца подряд. Это, по-видимому, вызвано хорошим руководством? Родионов-помполит дремлет и получает замечания от нач. 3-ей.

И все же сейчас нач. 3-ей сознается, что Москвин и Голубев колбасили, увлекшись кубиками, и из-под конвоя выпускали и перебрасывали рецидив на безконвойные ф-ги в виде поощрения.

Снова наседают на меня за побеги с 11-й. Так и говорят, что это за счет Чистякова, и его надо отдать под суд. Потом следуют слова: «Вы сами осудите его», — и удар рукой по столу. «Это отношение к делу. Эти цифры дойдут до 3-го отдела, и выводы будут. Не хочет человек работать и все, в чем тут дело? Вам, тов. Камушкин, придется объясняться за 11-ю ф-гу. Не включились в работу, не хотите создать, умышленно это или нет, не знаю, но будут отдельные жертвы!»

Таким, как Криворучко-Сергеев, достаточно сказать, «что вы проявляете бдительность», так они чувствуют себя на седьмом небе.

Так весь разговор и идет, то за проведение в жизнь одного мероприятия, то против, и ни черта не поймешь, что правильно, что нет.

Бренч… за свою шкуру, выгонят еще, сваливает все на меня, стараясь продвинуться и показать себя идейным.

— Комвзвода не живет на 11-й и относится с холодком к работе.

На ф-ге № 19 новых людей принимает [неразборчиво] гимнастерках.

Ходзько:

— Сержанты.

Криворучка:

— В 1-м взводе стрелки ходят в тапочках. Разуты и будут отказниками.

Выяснилась и роль посещения нас на квартире Родионова. Хренков проговаривается:

— Чистяков рисует, ходит с палитрой на ф-ги, на что тратит половину времени. Фотографир.

Плуг:

— Надо признаться, что лагерь разложился, я проехал от Урульги до Тамарчукана и нигде, как у нас, безобразий не видел.

На что Ходзько отвечает, что Плуг — это оппортунизм на практике.