«О МАРИНЕ, СЕСТРЕ МОЕЙ»

«О МАРИНЕ, СЕСТРЕ МОЕЙ»

Мальчик к губам приложил осторожно свирель,

Девочка, плача, головку на грудь уронила,

Грустно и мило,

Скорбно склоняется к детям столетняя ель.

Старая ель в этой жизни видала так много

Слишком красивых, с большими глазами, детей,

Нету путей Им в этой жизни. Их радость, их счастье – у Бога.

Море синеет вдали как огромный сапфир,

Детские крики доносятся с дальней лужайки,

В воздухе – чайки,

Мальчик играет, а девочке в друге – весь мир.

Словно читая в грядущем, их старая ель осенила,

Мощная, старая, много видавшая ель,

Плачет свирель…

Девочка, плача, головку на гридь уронила.

Легко ли поверить, что эти стихи написала девушка, еле перешагнувшая порог отрочества?.. Такова была Марина. Она все знала – заранее. Ее грусть, в ней зажженная еще в детстве, чуя все, что потом придет, делала ее в 15, в 16 лет – тою столетнею елью над теми детьми.

Отец наш писал о Марине: «Какие способности дала природа этой 13-летней девочке!

Как она будет жить с ними? Ей будет очень трудно жить!…»

Да, в 12 лет, приехав во Фрайбург (Южная Германия), где лечилась наша мать, поступила в интернат немецкой школы, она после экзаменов, ею пройденных, была определена: по предметам, ей чуждым – математике, химии, естествознанию в класс своего возраста, а по гуманитарным – истории, литературе и по языкам – в старший класс, к 17-ти – 18-тилетним.

В ответ на просьбу написать о Марине что хочу – захотелось об удивительном, с нею связанном.

В моей книге «Дым, Дым и Дым» (1916) есть страница, начинающаяся словами: «Маринина смерть будет самым глубоким, жгучим – слов нет – горем моей жизни». Нам было 24 и 22 года. Марина всегда, с детства, была здоровее меня. Как смогло перо мое написать о смерти ее слово «будет» -? Ничто не предвещало ее. Откуда было это душевное предвестие? Без всякого «если»! Как я смогла окунуться в силу, в ощущение этого горя – вдруг? С птичьего полета заглянуть из 1916 года в 1943, когда, два года бережа меня от вести о ее гибели, все же не смогли уберечь – весть дошла до Дальнего Востока, где я была на 10 лет в заключении. ОДНОГО не предугадала – что буду далеко от нее, не смогу даже мертвую ее увидеть, проститься.

На похоронах одного из братьев Гонкуров другой поседел. Но он на этих похоронах был. У меня было отнято даже это. Только силу удара я в 1916-ом вдруг ощутила.

Было еще и другое: был сон в конце августа 1941 – или в первые дни сентября – нет, первого сентября был, помнится, ликвидком (ликвидационная комиссия) проектно-сметной группы, где мы работали, а значит сон был в августе, когда решалась судьба Марины – сон о ее смерти. Я проснулась в таком испуге, что не дала себе осознать, кто умер, но и лгать не могла и определила, что сон был о смерти самой близкой мне женщины – имени не назвав?

Этот сон! Поданный мне, ее, по ее названию – «неразлучной» – и как он мог не быть подан? Узнала я, что он был правдой – только через два года. Но он был.

А что Марина умрет раньше меня, я написала и в пропавшем при аресте двухтомном романе «Нюренбергская хроника». Там семья наша была переселена в Германию. Мама звалась фрау Мария, мы – Беата и Эрика, и старшая из нас была невестой англичанина, когда разразилась мировая война 1914 года – и разлучила их. Тогда Беата поступает на курсы сестер милосердия, перебарывая нелюбовь к медицине и идет на фронт в фантастической надежде где-то в боях встретить своего жениха. И погибает. Младшая, Эрика, остается жить.

Откуда я знала, что Марину – переживу?

Идем дальше, узнав о Марининой гибели и об оставленных ею письмах, – сыну, мужу, дочери и Асееву (поручая ему сына) я спросила себя – и весь воздух, который только и могла спросить: как могла Марина уйти, не упомянув меня? Молчание в ответ было моим живым страданием. Но на этот вопрос я получила ответ и именно в эти дни. Вторая жена моего мужа Бориса, самый близкий мне человек после Марины, прислала письмо, где сообщила, что в бумагах своего погибшего в тюрьме второго мужа, Б-на, она нашла подобранное им в марининой квартире в Борисоглебском переулке (после ее отъезда из России) – письмо ко мне 1910 года, прощальное, написанное перед ее неудавшимся самоубийством и не уничтоженное ею с 1910 до 1922 года. «Я передам его при встрече, – писала Мария Ивановна, – а пока шлю его копию». Это было как удар грома в мои тоскующие и вопрошающие дни.

Увы, когда я пишу все это, у меня опять нет его со мной в мои 94 года, – но его содержание: Марина прощалась со мной, просила меня не бояться ее, знать твердо, что она никогда ко мне не придет даже призраком, помнить ее и в весенние вечера, петь те песни, детские, девические, которые мы пели вместе после нашей двойной любви к В. О. Нилендеру, – просила меня никогда ничего не бояться, ничего не жалеть. И была в конце фраза: «Только бы не оборвалась веревка! А то не довеситься – гадость, правда?»

Я держала листок копии этого письма, руки мои дрожали, я стояла на моей лагерной койке на коленях перед уже висящим на стене портретом, карандашным, увеличенным мною с присланной мне ее фотографии. Я стояла лицом к нему, к ней, спиной к комнате, к женщинам, моим спутницам по беде. Заливалась слезами…

Разве не чудо было читать его впервые теперь, в 49 лет, не чудо ли, что Марина не порвала его – разве оно не попадалось ей в руки? И не чудо, что оно пришло теперь, после ее самоубийства – узнать, что она не забыла меня, в ответ на мое горе оставленности?..

В 1960 году, когда я смогла поехать искать ее могилу в Елабугу, я узнала от А. Ив. Бродельниковой, ее елабужской хозяйки, что узнав ее имя и отчество, Марина повторила его и – «У меня есть сестра Анастасия Ивановна…» Так она за несколько дней до смерти произнесла мое имя.

В 1943 году, на Дальнем Востоке, в сталинском лагере, когда я узнала о смерти Марины (от меня два года скрывали), я все свободное время сидела за увеличением Марининых фотографий, портретов. И с лучшим из этих портретов произошло следующее: техника увеличения: крошечные клетки, легко начертанные на фотографии, автоматически повторялись в масштабе увеличения и ни йоты фантазии в этой работе не могло быть. Я начинала всегда – с глаз. Правый, затем – левый… Фотография, мне присланная, была, увы, неудачная по выражению лица: будничное, никакое. Я автоматически воспроизводила линии и тень между них, то есть автоматически повторяла, увеличивала глаз с неудачной фотографии. Но на меня глядел неуловимо себя утверждая, живой маринин глаз. Удивясь, я, туша радость, сказала себе – Идиотка! – ты сфантазировала тут что-то – и теперь между глазами будет несходство, психологическая косина! Но и со вторым глазом произошло то же и оба – правый и левый переглянулись единством на пустом листе…

И еще о Марине: с 1907 по 1910 год. Она жила на антресолях отцовского дома в крошечной комнатке – письменный стол, диван и портреты любимых героев – на стенах. А в 1910 году Марина сошла вниз, поселилась в бывшей кладовой, а позднее – в комнате экономки, двухоконной, окнами во двор. И подоконники она уставила горшками комнатных растений. Любимый ее цветок был «серолист» из семейства бегоний, листья которого усыпаны серебряным узором.

Итак, в 1943 году, на Дальнем Востоке, погруженная в свое горе, я увидела у одной вскоре освобождающейся женщины, у койки ее в большой кадке как бы увеличенный в лупу, как с ее подоконника, цветок, любимый Мариной, разросшийся в комнатное дерево – серолист. Я сказала о Марине владелице дерева и она подарила его мне, заповедав ежевесенне его пересаживать в новую землю. Дерево стало моим.

В тихий осенний вечер мы сидели, человек пять, пришедших с работ, кто за письмом, кто за вязанием, кто за чаем, в полной тишине – многие еще не пришли, и дерево с нами, как член горестной нашей семьи. Я – рисую Марину…

Было совсем тихо, никто не шел по мосткам, ведшим в маленький наш барак, и не было за окном ветра.

Внезапно, как бы в порыве сильного ветра, все ветки серолиста всплеснулись шумно.

Все мы пораженные смотрели друг на друга, молча, я – оторвавшись от марининого портрета. Дерево медленно успокаивалось…

Марина дала знать о себе?..

Моего заключения прошло 6 лет, оставалось еще четыре. Эти годы прошли без переездов, на станции Известковой. Каждую весну я пересаживала маринин серолист в новую землю. Переносили мне мою кадку из барака в барак – кто-нибудь из мужского барака – за полпайки. И рассталась я с ним в день освобождения 1 сентября 1947 года. У кого этот серолист дожил свой век?..

И последнее: с 1941 года жизни я впервые начала писать стихи. Сперва – английские, затем – русские. Поток стихов залил мои тюремные дни (стихи, рожденные в воздух, утвержденные памятью, ибо даже карандаш в советских тюрьмах был запрещен). Стихи продолжались и в лагере. Но с дня, когда я узнала о гибели Марины, стихи иссякли. И только через 31 год, в 1974 году я написала «Мне 80 лет», мое последнее стихотворение.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

МОЕЙ СЕСТРЕ

Из книги Серебряная ива автора Ахматова Анна

МОЕЙ СЕСТРЕ Подошла я к сосновому лесу. Жар велик, да и путь не короткий. Отодвинул дверную завесу, Вышел седенький, светлый и кроткий. Поглядел на меня прозорливец И промолвил: «Христова невеста! Не завидуй удаче счастливиц, Там тебе уготовано место. Позабудь о


Сестре

Из книги Колымские тетради автора Шаламов Варлам

Сестре Ты — связь времен, судеб и рода, Ты простодушна и щедра И равнодушна, как природа, Моя последняя сестра. И встреча наша — только средство, Предлог на миг, предлог на час Вернуться вновь к залогам детства Игрушкам, спрятанным от нас. Мы оба сделались моложе. Что


[К сестре]

Из книги Запечатленный труд (Том 2) автора Фигнер Вера Николаевна

[К сестре] Прощальный взгляд сестры любимой Доселе в сердце я храню; Тот взгляд любви невыразимой С сбой и в землю схороню. Казалось, в трудный час разлуки Все чувства вдруг проснулись в ней. И любящего сердца муки Отозвались в душе моей. В надежде увидаться снова Ушла… не


МАРИНЕ ВЛАДИ РОССИЯ БОЛЬШЕ НЕ НУЖНА?

Из книги Сильные женщины. Их боялись мужчины автора Медведев Феликс Николаевич

МАРИНЕ ВЛАДИ РОССИЯ БОЛЬШЕ НЕ НУЖНА? И снова Высоцкий! Очередные даты, мемуарные публикации… И хотя рождаются новые кумиры, интерес к Владимиру Высоцкому не угасает. Друзей Высоцкого разбросало по свету, ушел из жизни его отец Семен Владимирович. Лету не остановишь. По


Марине Мур

Из книги Мяч, оставшийся в небе. Автобиографическая проза. Стихи автора Матвеева Новелла Николаевна

Марине Мур Пусть Усмехнутся хмуро Или скажут, что я — чересчур, Но кроме Томаса Мура Была Марианна Мур. ????????У нас её знать не желали, ?????????Об ней и сейчас — тишина. ?????????Мне выпало много печали, ?????????Что я её книг лишена. Зачем судьба мне судила О Вас так поздно узнать? Ведь я


Опять Марине Цветаевой

Из книги Ты спросил, что такое есть Русь… автора Наумова Регина Александровна

Опять Марине Цветаевой Марина, мы всё чаще вместе, Вы повествуете о прошлом мне, Вас слушая, не усижу на месте, Дивлюсь ниспосланной судьбе. Я, как и вы, вот, за границей. Пишу стихи, влача тяжёлый быт. Мне, как и вам, моя Россия снится, И к ней душа во снах летит. Как и у вас,


XIV. Сестре (А. Р.)

Из книги Упрямый классик. Собрание стихотворений(1889–1934) автора Шестаков Дмитрий Петрович

XIV. Сестре (А. Р.) Букет цветов с родных полей А. Р. Ты пела, милая. Та песня пробудила В моей душе давно безмолвную струну. Ужель и мне блеснет мое светило? Ужели снова я и вспомню, и вздохну? Так, сердцу живо все, – глубоко и ревниво На темном-темном дне оно хоронит клад И


I. Сестре

Из книги Мои Великие старухи автора Медведев Феликс Николаевич

I. Сестре Милая, как бы с живым твоим чувством к природе Ты красотой, окружающей нас, любовалась. Как бы смотрела на эти косматые скалы, Темной щетиной растущие к ясному небу, На неоглядное это далекое море, Весь кругозор заключившее в свежих объятьях. Пусть уже смерть


XIV. Сестре (А. Р.)

Из книги Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя. Том 1 автора Кулиш Пантелеймон Александрович

XIV. Сестре (А. Р.) Букет цветов с родных полей А. Р. Ты пела, милая. Та песня пробудила В моей душе давно безмолвную струну. Ужель и мне блеснет мое светило? Ужели снова я и вспомню, и вздохну? Так, сердцу живо все, – глубоко и ревниво На темном-темном дне оно хоронит клад И


I. Сестре

Из книги автора

I. Сестре Милая, как бы с живым твоим чувством к природе Ты красотой, окружающей нас, любовалась. Как бы смотрела на эти косматые скалы, Темной щетиной растущие к ясному небу, На неоглядное это далекое море, Весь кругозор заключившее в свежих объятьях. Пусть уже смерть


Глава 26. Графиня Разумовская о Марине Цветаевой

Из книги автора

Глава 26. Графиня Разумовская о Марине Цветаевой «Здесь не было тех причин, которые заставили бы ее наложить на себя руки». «Автор книги „Марина Цветаева. Миф и действительность“, которая стоит у меня на цветаевской полке и которую я не раз перечитывал, живет в Вене?! Так


О Марине

Из книги автора

О Марине У моей сестры Марины хорошо сказано о том, что есть такие стихи, которые меньше, чем искусство, но они и больше одновременно. При этом она цитирует стихи одной малограмотной монахини: Что бы в жизни ни ждало вас, дети, В жизни много есть горя и зла: Есть


XV. Болезнь Гоголя в Риме. - Письма к сестре Анне Васильевне и к П.А. Плетневу. - Взгляд на натуру Гоголя. - Письмо к С.Т. Аксакову в новом тоне. - Замечание С.Т. Аксакова по поводу этого письма. - Другое письмо к С.Т. Аксакову: высокое мнение Гоголя о "Мертвых душах". - Письма к сестре Анне Василье

Из книги автора

XV. Болезнь Гоголя в Риме. - Письма к сестре Анне Васильевне и к П.А. Плетневу. - Взгляд на натуру Гоголя. - Письмо к С.Т. Аксакову в новом тоне. - Замечание С.Т. Аксакова по поводу этого письма. - Другое письмо к С.Т. Аксакову: высокое мнение Гоголя о "Мертвых душах". - Письма к сестре