XXIV

XXIV

Покинув Калтех, я больше никогда не видел Фейнмана – только по телевизору.

Начало 1986 года. Долгая борьба с раком ослабила его, но он все равно согласился быть единственным ученым в Американской президентской комиссии по расследованию крушения космического челнока «Челленджер». Терпения на бюрократию ему не хватало, и он полетел через всю страну – проводить свое собственное маленькое расследование. Вскоре он пристрелялся к главной причине катастрофы, коя осталась бы загадкой, если б не глянули «под ковер» – на утерю одним из ключевых уплотнительных колец челнока упругости при низких температурах. На публичной телевизионной встрече 11 февраля 1986 года Фейнман макнул уплотнительное кольцо в стакан с ледяной водой и продемонстрировал, насколько оно стало неупруго при сжатии. Тем прославившимся простым экспериментом Фейнман показал, что ответственность за крушение в значительной мере лежит на управленцах НАСА, не обративших внимания на призывы инженеров отменить запуск из-за необычайно холодного тогдашнего утра – двадцать девять градусов по Фаренгейту (самая низкая температура при предыдущих запусках составляла пятьдесят три градуса по Фаренгейту)[17]. Фейнман, теперь уже знаменитость, написал доклад о добытых сведениях, которые комиссия желала скрыть, поскольку они компрометировали НАСА. Но Фейнман добился их включения, и они были опубликованы в приложении к сводному докладу.

Сражаясь с раком, Фейнман пережил еще две операции – в октябре 1986-го и в октябре 1987-го. От последней, четвертой, он уже толком не оправился. Был слаб, уныл, страдал от болей. Но физика по-прежнему бодрила его. Он все еще читал курс по квантовой хромодинамике. В последние месяцы жизни он решил все-таки изучить струнную теорию. Учил его Марри, на еженедельном приватном «семинаре».

В среду, 3 февраля 1988 года Фейнман поступил в Медицинский центр Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Он поначалу не знал, насколько все серьезно, но быстро понял. У него осталась одна почка – и она уже отказывала. Врачи предложили непрерывный диализ, но качества у жизни при этом не останется почти никакого. Он отказался. Принимал морфий для облегчения болей, а также кислород – и приготовился к последствиям. Сказал, что это будет его последнее открытие: каково это – умирать. Сообщил одному своему другу, как в семь лет понял, что это когда-нибудь произойдет, – и не понимал, как теперь можно жаловаться. Сказал, что опыт ему будет интер-ресен.

Жизнь постепенно покидала его. Сначала он перестал говорить. Потом двигаться. И наконец дышать. Он сделал свое последнее открытие. Оно произошло 15 февраля 1988 года, за несколько месяцев до его семидесятилетия. Он жил с раком десять лет, существенно преодолев рубежи, на которые давно закладывался. И продержался достаточно, чтобы побороть свое величайшее сожаление – он увидел, как выросла его дочка Мишель.

Через полтора месяца после смерти Фейнмана в Калтехе состоялась поминальная церемония, праздник его жизни; на сцену один за другим поднимались вспоминавшие его. В программе значился и Марри, но он не явился.

И у него на то была веская причина.

Он собирался на церемонию, но тут к нему в дом вломились вооруженные федералы в бронежилетах. Оказалось, что увлечение Марри древними культурами – и их артефактами – привело его к приобретению кое-каких объектов, ввезенных в страну контрабандой. Марри отдал их, оказал содействие американским таможенникам и, наконец, слетал в Перу, где его почествовали как достославный пример для подражания, вручив ключи от города Лимы.

Но Марри все же воздал дань памяти Фейнману в специальном мемориальном выпуске журнала «Physics Today». В некрологе Марри написал о личном стиле Фейнмана нечто, подпадающее под определение «смешанный отзыв». В физическом сообществе из-за этого текста приподнялась не одна бровь.

В стиле Ричарда мне всегда нравилось, – писал Марри, – отсутствие помпезности. Я устал от теоретиков, облекающих свои работы в причудливые математические термины или изобретающих претенциозную подачу своим зачастую довольно скромным вкладам. Идеи Ричарда, нередко мощные, изобретательные и оригинальные, всегда были представлены в прямолинейной манере, кою я считал свежей. А вот другая хорошо известная сторона стиля Ричарда впечатляла меня меньше. Он окружил себя мифологическим облаком и тратил много своего времени и сил на создание баек о себе самом… Многие из этих баек выросли из историй, рассказанных самим Ричардом, и в них он обычно выступал героем, и эти истории непременно выставляли его, по возможности, умнее остальных. Должен признать, что за прошедшие годы мне стало неуютно от ощущения, что я ему соперник, которого он желал превзойти; и работать с ним было не так приятно, поскольку он, похоже, более мыслил в терминах «ты» и «я», а не «мы». Возможно, ему было трудно привыкнуть сотрудничать с кем-то, кто не просто обертка для его собственных идей…

Марри с Фейнманом были соперниками. Но, тем не менее, я поразился, что Марри решил выступить жестко. Вот он, весь Марри, все еще состязается, все еще мается. Однако предпочитаю думать, что на самом деле насупленность Марри связана лишь с тем, что он в день написания этого некролога встал не с той ноги. Но, так или иначе, я не считаю, что Фейнман обиделся бы – прямота ему всегда нравилась. Как ни парадоксально, Марри, когда писал эту критическую заметку, трудился над значительным исследованиям на основе ранних работ Фейнмана по формулированию квантовой теории в терминах траекторий, или историй. Вскоре по окончании этой работы Марри ушел из Калтеха. Ныне он живет и работает в Санта-Фе, Нью-Мексико.

Ко времени ухода Марри из Калтеха Джон Шварц уже не нуждался в нем как в наставнике: в 1984 году Шварц и Майкл Грин совершили исторический прорыв. Проработав над задачей пять лет, они обнаружили искомое математическое чудо и разрешили последнее большое противоречие струнной теории. Сама теория проще от этого не стала, однако убедила многих ведущих физиков – особенно Эдварда Виттена, – что теория струн слишком уж полна чудесных свойств, чтобы сбрасывать ее со счетов. Холмс или, вернее, Рокфорд сказал бы: «Совпадение? Вряд ли». В считанные месяцы струнная теория превратилась из посмешища всея физики в знойнейшую ее тему.

В следующие два года сотни теоретиков частиц пали жертвой этого поветрия и написали более тысячи статей. Нынче исследования в струнной теории главенствуют в поле теорий элементарных частиц. Прежде днем с огнем не сыскать было тех, кто трудился бы над струнной теорией, а теперь не сыщешь теоретика элементарных частиц, который бы над этой теорией не трудился. К концу 1984 года Марри наконец добыл Шварцу «настоящую работу» – ставку профессора Калтеха. Но и тогда это оказалось непросто. Один чиновник сказал: «Мы не знаем, изобрел ли этот человек нарезной хлеб, но даже если так, люди все равно скажут, что он добился этого в Калтехе, так что незачем его тут держать».

В 1987 году Шварц получил престижную премию Макартура, а в 1997 году его избрали в Американскую академию наук. В 2002-м Американское физическое общество и Американский институт физики наградили его премией Дэнни Хайнемана за «ценный вклад в математическую физику». Невзирая на славу, струнная теория все еще в стадии разработки – ей далеко не только до доказательства, но и до глубокого понимания. Шварц говорит, что никогда ни о чем не жалел, даже когда казалось, что его работу никогда не примут. Ныне Шварц обитает в старом кабинете Фейнмана и по-прежнему работает над струнной теорией. Пока не известно, как он справится без помощи Хелен Так – ей теперь далеко за семьдесят, и она оставила работу факультетского секретаря[18].

Фейнман не был поклонником теории струн, однако Шварца уважал. Почему бы и нет? Если кто и не шел за толпой, так это Джон. Всякий раз, когда слышу, как отметают чьи-нибудь идеи или критикуют цели чьей-нибудь жизни как недостижимые, я вспоминаю Джона Шварца. И Фейнмана, ибо одному он точно меня научил: как важно быть полностью преданным тому, к чему стремишься.

Примерно год назад я копался в пыльных коробках, которые сдал на склад далеко за городом. В одной, среди многолетней давности записей со времен колледжа, я обнаружил дешевые старые диктофонные кассеты, записи с которых легли в основу этой книги. Фиксируя наши разговоры, я не знал, что хочу написать книгу – или что вообще на такое способен, но не сомневался, что хочу писать о Фейнмане. Мне представлялось, что любой, кто знал его и имел склонность к литераторству, чувствовал бы то же самое. Но вот не писал я о нем, и пленки лет двадцать дремали себе спокойно. Думаю, все дело в том, что в те времена у меня просто не было цели.

Переслушивая их заново, по прошествии стольких лет, я скучал по Фейнману – по ворчливому, необщительному учителю, чей дух не удалось сломить даже неизлечимому раку. И я скучал по тому, кем был сам, – пылкому, невинному студенту, у которого вся жизнь впереди. И вот тогда цель этой книги прояснилась.

В эпилоге «Фейнмановских лекций по физике», которые я давным-давно читал в киббуце в Израиле, он обозначил цель: «Больше всего я хотел, чтобы вы оценили этот чудесный мир и то, как на него смотрит физик». Он поскромничал: взгляд на мир, открывающийся в его книгах, – не просто любого физика, а отчетливо его личный. Именно этой цели достиг, надеюсь, и я – в этой книге. Ибо Ричард Фейнман всегда знал, как добиться от мира всего, что тот мог предложить, и как извлечь все возможное из таланта, коим Бог – или просто генетика – наградил его. Это все, на что можно уповать в жизни, и за годы с его смерти я обнаружил, что это – ценный урок.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

XXIV

XXIV Чтобы перейти от слов или, скорее, от мыслей к делу, мне потребовалось много времени. Несмотря на показную браваду беспризорника и смелость, с которой я воровала, я стеснялась стучать в двери и проситься в прислуги. Воровать и работать на других людей – очень


XXIV

XXIV Утром 23 июня 1914 года так называемая «Вторая эскадра» английских дредноутов подошла к балтийскому порту Германии Килю для участия в Кильской регате. Адмирал Уоррендер нанес визит вежливости на германский флагманский корабль «Фридрих Великий».Ответный визит, посетив


XXIV

XXIV Мне казалось, что, так как я исполнил почтенное желание моего доброго отца, то всякое дело должно мне удаваться к чести и славе. И вот я с превеликим рвением принялся заканчивать вазу, которую начал для Саламанки. Этот епископ был весьма удивительный человек, богатейший,


XXIV

XXIV На следующий вечер Эрика снова зашла к Лубенцову. Она постучалась, он сказал по-русски: «Войдите», — и она медленно открыла дверь.Войдя, она бросила любопытный и боязливый взгляд на полутемную комнату, освещенную только настольной лампой. Боязливость ее взгляда


XXIV

XXIV Год, долгий год проходит в работе над картинами «Времена года». Каждая следующая — новая ступень. Каждая следующая говорит о том, как изменился Брейгель, как далеко он ушел от самого себя, от того, каким был прежде. Символы и аллегории больше не нужны ему. Их здесь нет.


XXIV

XXIV Покинув Калтех, я больше никогда не видел Фейнмана – только по телевизору.Начало 1986 года. Долгая борьба с раком ослабила его, но он все равно согласился быть единственным ученым в Американской президентской комиссии по расследованию крушения космического челнока


XXIV

XXIV Галина:Мы с Максимом мчимся на велосипедах по комаровским дорожкам, мы заглядываем за все заборы и громко кричим:— Том! Томка! Томка!Пропал, сбежал наш любимый пес. Это, конечно, и раньше бывало, но всегда доставляло нам массу волнений. Чаще всего мы находили своего


XXIV

XXIV За эту зиму наша Ханна стала опять хворать. Это очень заботило и огорчало моих родителей. Кроме того, Ханна получала из Англии одно грустное известие за другим.Еще летом она узнала, что умерла ее любимая старшая сестра, оставив вдовца с двумя маленькими девочками.Потом


XXIV

XXIV Тысяча девятьсот первый год принес в жизнь Врубеля событие, которое по значительности своей для его судьбы он мог сравнить только со встречей с Забелой и браком. Надя ждала ребенка, и этот будущий маленький член их семьи ожидался ими обоими, и; Врубелем в частности, с


XXIV

XXIV Поезд пришел в Ревель в 5 часов утра 2 ав­густа 1920 года. Меня встретили двое лиц. Первый был инженер Анчиц, которого я знал еще в Петербурге, где он в дореволюционное время был старшим инженером на одном из заводов "Сименс и Шуккерт". Второго я не знал. Небольшого роста,


XXIV

XXIV Спустя несколько дней Элена в первый раз приехала в Лайатико. Амосу так не терпелось показать ей эти дорогие его сердцу места, с которыми были связаны самые чудесные воспоминания детства и ранней юности, что он решил немедленно повезти ее в родную деревню, несмотря на


XXIV

XXIV Визит к министру и графу Толстому. — Разочарование в Васильеве. — Письмо графа. — Самойлов в роли Грозного. — Нижегородские гастроли. — Мой дебют в роли Иоанна в Петербурге. — Внимание графа Толстого. На следующий после бенефиса день я отправился благодарить