КАК МНОГО СВЕРХУ НЕБА… (Ещё о Татьяне и Сергее)

КАК МНОГО СВЕРХУ НЕБА…

(Ещё о Татьяне и Сергее)

Жизнь певца тебе светила,

Чуть мерцая из угла…

Г. Букалова

В молодости я была к ним глубоко равнодушна. В университете мы были разных поколений – я окончила, они только начинали. Они были физики, я – химик. По неписаной студенческой этике, переведенной на воровской жаргон, физикам с химиками дружить западло.

К тому же с телевизионных экранов семидесятых годов на меня смотрели этакие комсомольские энтузиасты, борцы за мир во всем мире. Они были мне неинтересны. Жизнь наша текла разными руслами. Никитины ездили укреплять дружбу с народами ближнего и дальнего зарубежья, я в это время моталась внутри страны, больно ударяясь о ее железные границы: несла свет популярных знаний работникам химчисток, строителям электростанций, чабанам вместе с их баранами, а, случалось, и зэкам. Путь за границу был мне заказан. Зато уж по Советскому Союзу я наездилась всласть, с южных гор до северных морей, залетая в самые невероятные медвежьи углы…

Дороги наши пересеклись в палаточном лагере московского Дома ученых на латышской речке Гауе.

Помню, мы с полчаса как приехали, ставили палатки. Мимо нас по узенькой тропинке, лихо перескакивая через выступающие корни, неслась на велосипеде шестилетняя Юлька Коган и самозабвенно орала:

– Вы полагаете, все это будет носиться? Я полагаю, что все это следует шить!

– Трогательно, что дети поют наши песни, – сказала откуда-то взявшаяся Татьяна.

Я была смущена. Я не знала, что это песня Никитиных. Более того, я вообще не догадалась, что это была песня. После ужина я подозвала Юльку:

– Что это ты пела на велосипеде?

– «Диалог у новогодней елки» Никитиных. Юлька была откровенно поражена моим невежеством.

– А еще что-нибудь никитинское знаешь?

– Конечно!

– Споешь?

Юлька не заставила себя дважды просить.

Так, в исполнении шестилетней Юльки, началось мое знакомство с никитинским репертуаром.

А вскоре состоялся вечер Никитиных на Гауе. И тут, неожиданно для меня, под телевизионными масками открылись интеллигентные, красивые и обаятельные лица. А репертуар! Я ахнула! Сергей пел:

Три вещи в дрожь приводят нас,

Четвертой не снести.

В великой книге сам Агур

Их список поместил.

Все четверо проклятье нам,

Но все же в списке том

Агур поставил раньше всех

РАБА, ЧТО СТАЛ ЦАРЕМ!

Пусть шлюха выйдет замуж – что ж,

Родит, и грех забыт.

Дурак напьется и заснет,

Пока он спит – молчит.

Служанка стала госпожой —

Так не ходи к ней в дом.

НО НЕТ СПАСЕНЬЯ ОТ РАБА,

КОТОРЫЙ СТАЛ ЦАРЕМ!

Он в созиданье бестолков,

А в разрушении скор…

Он глух к рассудку —

Криком он выигрывает спор.

Когда ж он глупостью теперь

В ад превратил страну,

Он снова ищет, на кого

Свалить свою вину.

Когда не надо, он упрям,

Когда не надо – слаб.

О РАБ, КОТОРЫЙ СТАЛ ЦАРЕМ, —

ВСЕ РАБ, ВСЕ ТОТ ЖЕ РАБ!

Сергей пел, а у меня мурашки бежали по коже – да и сегодня бегут, когда я слушаю в записи эту песню. Речитатив Сергея был наполнен необычайным внутренним драматизмом. Конечно, это слова Киплинга. Конечно, написал эти слова по-русски не сам Сергей, а его учитель и друг – Лев Блюменфельд. Но чтобы петь такое в начале восьмидесятых годов в присутствии сотни малознакомых людей – а среди них есть разные, – нужно немалое мужество.

Еще они пели тогда Шпаликова, Левитанского, Самойлова, Юнну Мориц, Коротича. «Друзей теряют только раз…», «Каждый выбирает для себя / Женщину, религию, дорогу..», «Давай поедем в город, / Где мы с тобой бывали…», «Переведи меня через майдан…».

Я слушала, затаив дыхание. Они меня пронзили. Они ворвались в мою жизнь без предупреждения, со взломом. Оказалось, что музыка, которую пишет Сергей, – это моя внутренняя музыка. Я писала бы, наверное, точно такую же, если б умела. Барды ведь есть всякие. Иной раз мне нестерпимо хочется извлечь стихи обратно из их песен. А у Сергея абсолютный слух в поэзии, помноженный на замечательное музыкальное дарование. Его музыка органична замечательным стихам, которые он выбирает; мелодия и поэзия в его песнях настолько срощены воедино, что для их разделения потребовалась бы кровавая хирургическая операция. Бывает, хочется просто почитать эти стихи глазами – ан нет, внутреннее ухо уже слышит их мелодию, и внутренний голос их поет…

Думаю, для песенного искусства и для нас с вами большая удача, что Никитин стал заниматься музыкой профессионально. Для физики, наверное, потеря. Недавно Сергей совершенно поразил меня острым физическим умом, интуицией и научной эрудицией. Профессии ведь ревнивы, как женщины, и обычно не прощают, когда их бросают. Физика явно осталась с Сергеем в нежной дружбе. Это было для меня тем более неожиданно, что я наблюдала, как много лет назад Сергей писал на Гауе кандидатскую диссертацию. Татьяна давно уже защитила свою, а Сергей все тянул и вынужден был работать летом. Вся база разъезжалась за грибами и ягодами, а бедняга Никитин оставался сидеть за столом на поляне, обложенный бумагами и графиками. Он терпеливо ждал, когда автомобиль, увозивший двух Татьян – Никитину и Гердт, – скроется из виду. Тотчас из своей палатки появлялся Зяма, в руках у Сергея вместо авторучки оказывалась гитара, и вдвоем с Гердтом они с упоением пели джаз, не забывая зорко поглядывать на лесную дорогу. К моменту возвращения дам из лесу Сергей прилежно работал за столом, и, наверное, жаловался сокрушенно, что день был не особенно продуктивным. Наш общий друг, выдающийся физик, говорил мне, что в конце концов Сергей защитил очень хорошую диссертацию.

Но хватит о Сергее. В творческом союзе Никитиных он играет первую гитару, но не первую скрипку. Каждая семья – это ведь миниатюрное государство. В государстве Никитиных роль премьер-министра явно принадлежит Татьяне, как и другие ключевые портфели. Яркая, красивая, общительная, острая, быстрая в реакциях, очень собранная, Татьяна – прирожденный организатор и лидер. Не удивительно, что именно ей в эпоху «перестройки» выпало представлять советскую культуру в должности замминистра. Со временем Татьяна сошла с административной стези; остался у неё, однако, богатый опыт организационной работы и широкие связи в мире международной культуры. И меня осенила блестящая идея – познакомить Татьяну с моим другом, гениальным художником Михаилом Туровским.

Как раз в это время произошли драматические события в жизни представлявшего Туровского французского художественного агента, и Миша остался без европейского представителя. Татьяна взялась за дело и справилась блестяще. По свидетельству самого Туровского, на открытии организованной ею в Мадриде выставки не было, пожалуй, только короля Хуана Карлоса… Выставка имела и художественный, и материальный успех.

Сергей Татьяной откровенно гордится и в творчестве во многом полагается на ее вкус и интуицию.

Со временем творческий дуэт Никитиных превратился в трио: подрос сын Саша. Быть сыном Никитиных, расти в тени – или в свете – их славы, наверное, очень нелегко. Но Татьяна – незаурядная мать. Саша вырос, умудрившись сохранить удивительную чистоту и трогательную детскость, совершенно непопулярные в наш циничный век. Есть расхожее мнение, что природа отдыхает на детях. Когда появлялся на свет этот ребенок, природа была, по-видимому, в отличной форме и отдых ей не требовался. Саша многообразно одарен литературно и музыкально, артистичен и голосист. Но главное даже не в этом, а в исключительной доброжелательности, открытости и обаянии.

Я очень люблю историю о том, как Саша поступал в музыкальную школу. Учительница выставила взволнованных родителей за дверь, и за происходящим им пришлось наблюдать в щелку. Саша угадал все предложенные ему ноты, взял все аккорды и спел все песенки. Растроганная учительница спросила: «Ты, мальчик, я вижу, очень любишь музыку?» Торжественно одетый в бархатный костюмчик Сашка вытер бархатным рукавом нос, шумно втянул размазанные под носом остатки и сообщил учительнице: «Вообще-то не очень!» Таким трогательно открытым и вырос.

Сергей – человек молчаливый, задумчивый, интровертный, страстный любитель рыбной ловли и других тихих занятий, не требующих интенсивного общения. А впрочем, может, я и ошибаюсь, что Сергей молчалив от природы. Может, ему просто интереснее слушать других, чем говорить самому. Татьяна ведь блестящая рассказчица. Начнет Сергей что-нибудь рассказывать – и максимум через тридцать секунд нетерпеливая Татьяна перехватит инициативу, и вот уже вся аудитория, включая самого Сергея, принадлежит ей. Ему остается самовыражаться в музыке…

То, чем они занимаются, – настоящее миссионерство от поэзии. Уверена, что ко многим замечательные поэты пришли через никитинские песни. Мне Никитины открыли Шпаликова, Левитанского и Юнну Мориц.

Гердт недаром писал о Никитиных: «…Потом, например, меня возвышает их культурность. Да. Да. Культурность во всем – в облике, в манере держаться…»

И тут же со свойственным ему юмором сознавался: «Я глубоко пристрастен к Сергею и Татьяне Никитиным. Мы давно близки не только по стремлению к художественному, но и по человеческому существованию. Так что верить мне не очень-то надо…»

Я тоже глубоко пристрастна к Татьяне и Сергею – наверное, это просвечивает и сквозь мои записки. Но вы все-таки мне верьте. Так много пережито вместе и прекрасных минут, и длинных тяжелых дней. Смерть Сахарова, смерть Гердта, смерть Окуджавы – как-то так случалось, что через эти несчастья мы проходили вместе.

Смерть Зямы… Сообщила мне о ней Татьяна – Никитины в это время были в Америке, у Саши. Таня и Сережа потеряли одного из ближайших своих друзей, и я понимала, как рвутся сейчас их души за океан, в Москву… В моей жизни Гердты тоже играли очень важную роль, возможно, и не подозревая об этом. Смерть Зямы была и для меня огромным личным горем. Я полетела к Никитиным в Калифорнию, чтобы в эти дни быть с ними рядом…

И совсем уж по невероятному стечению обстоятельств мы с Татьяной оказались вместе, когда умер Окуджава. Я была на конференции в Швейцарии; воспользовавшись случаем, навестила своих итальянских коллег и на несколько дней заехала к Татьяне. Накануне отлета обратно в Америку я позвонила Володе, чтобы встречал. Мы долго договаривались и почти уже распрощались, когда он вдруг сказал:

– Знаешь, только что звонил Гришка из Сан-Франциско, у них там говорят, что умер Окуджава…

Очень хотелось думать, что это всего лишь нелепый слух. Звонить кому-нибудь в Европе было уже поздно, и до утра мы жили надеждой. Утром все подтвердилось…

Булат пережил Зяму меньше, чем на год. Не будет больше «божественных суббот». Ушла эпоха – та эпоха, в которой жили мой папа и Сахаров, Даниэль и Канели, Окуджава и Гердт. Моя эпоха…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

ГЛАВА 5 Строить сверху

Из книги автора

ГЛАВА 5 Строить сверху Однажды после второго концерта в Нью-Йорке меня, Хефцибу и Ялту отправили после обеда к себе, мы жили тогда в отеле “Колониаль” на 81-й улице. Время сиесты мы всегда послушно соблюдали, но в тот день я был слишком возбужден и не мог сомкнуть глаз, как,


Алкоголь сбоку, сверху и напротив

Из книги автора

На всех похож Прохожу мимо какого-то парня на улице, он мне:– Привет!– Привет. А когда мы познакомились?– Хы! Вчера за киосками соображали на троих.Я соображал за киосками?!В другой раз сижу на лавочке. Незнакомая женщина:– Ты где сейчас, Володя?– Почему Володя?– Ну, ты же


28. «Прости! Будь счастлива на много-много лет…»

Из книги автора

28. «Прости! Будь счастлива на много-много лет…» «Прости! Будь счастлива на много-много лет». Так путник в сумраке Альпийского ущелья Поет; на миг один озолотит веселье Дорогу трудную, и для кого поет? Поет он милую приветливую друга, — Но песни слабый звук ее коснется ль


106. «Как много, много их – повядших поздних роз…»

Из книги автора

106. «Как много, много их – повядших поздних роз…» Как много, много их, повядших, поздних роз, Усталых призраков померкшего былого… Как много, много их средь сумрака глухого, Невысказанных слов, невыплаканных слез… Они летят, скользят со всех концов земли, Как тени серые,


Прыжок. Вид сверху

Из книги автора

Прыжок. Вид сверху Гвозди б делать из этих людей: Крепче б не было в мире гвоздей. Н. С. Тихонов Не знаю почему, но мне было легче доложить командующему, что я лично зарезал солдата или съел грудного ребёнка, чем заикнуться о том, что у меня на прыжках травмирован боец. Это


РАБОТЫ ПРОВЕЛ МНОГО, ДАЖЕ ОЧЕНЬ МНОГО

Из книги автора

РАБОТЫ ПРОВЕЛ МНОГО, ДАЖЕ ОЧЕНЬ МНОГО Магго Петр Николаевич (1879-1941).Долго не получалось узнать, кто этот человек. Когда все-таки узнал, то сразу стали понятны и трудности поиска.Магго — один из команды исполнителей смертных приговоров. Проще говоря — палач.Информация о


Много-много чудных лет

Из книги автора

Много-много чудных лет Вернувшись в 1948 году во Францию, Шагал поселился сперва в Оржевале, потом на Лазурном Берегу Франции. Там-то шестидесятипятилетний художник и встретил свою новую супругу, уроженку Киева Валентину Бродскую (по-семейному Baby), вместе с которой он


XII. ЗВЕЗДЫ СМОТРЯТ СВЕРХУ ВНИЗ

Из книги автора

XII. ЗВЕЗДЫ СМОТРЯТ СВЕРХУ ВНИЗ Он заказал у типографа сорок оттисков статьи, часть из них преподнес друзьям, каждый раз снабдив первую страницу приличествующей надписью, а остальные разослал ученым, к чьему авторитету решил апеллировать.Известны имена только двух ученых,


ПИСЬМА ЕЛЕНЫ СЕРГЕЕВНЫ БУЛГАКОВОЙ ТАТЬЯНЕ АЛЕКСАНДРОВНЕ В ТАШКЕНТ (Публикуются впервые)

Из книги автора

ПИСЬМА ЕЛЕНЫ СЕРГЕЕВНЫ БУЛГАКОВОЙ ТАТЬЯНЕ АЛЕКСАНДРОВНЕ В ТАШКЕНТ (Публикуются впервые) ТАШКЕНТ. 10.VI.42Дорогая моя Тусенька, откладывала ответ на Ваше чудесное письмо, т. к. ждала оказии. Наконец сегодня, по-видимому, Таня Кондратова[74] едет и берет с собой письмецо и


МНОГО ХОРОШЕГО И МНОГО ПЛОХОГО

Из книги автора

МНОГО ХОРОШЕГО И МНОГО ПЛОХОГО В 1850–1851 годах проблемы творческого наследия Бальзака отступили на второй план перед угрозой ипотеки, нависшей над имуществом детей Евы Ганской в Польше.Пять месяцев спустя после смерти Бальзака Ева осознала, что напрасно поспешила


Много-много перетерпеть

Из книги автора

Много-много перетерпеть Разные люди помогали неопытному Андерсену в Копенгагене, некоторые увидели в нем проблески поэтического дарования; Рабек взял на себя инициативу добиться для него королевской стипендии, но организовал помощь и проследил, чтобы она принесла


«Я хочу жизни — много, много…» Дневник О. Ф. Берггольц: 1928–1930 годов

Из книги автора

«Я хочу жизни — много, много…» Дневник О. Ф. Берггольц: 1928–1930 годов Публикация Н. А. Прозоровой[151] Публикуемый дневник Ольги Федоровны Берггольц (1910–1975) посвящен началу ее поэтического пути, литературной жизни Ленинграда конца 1920-х годов, личным и творческим


Пробоина от винтовочной пули сверху крыла

Из книги автора

Пробоина от винтовочной пули сверху крыла По своей натуре я не был суеверным, но мне все время товарищи напоминали: «смени номер самолета». Дело в том, что на этот раз на войне у меня бортовой номер самолета был «13», и очень часто после возвращения из боевого задания