А.В. Лазарева Воспоминания воспитанницы дореформенного времени

А.В. Лазарева

Воспоминания воспитанницы дореформенного времени

...Невольно мысль моя перенеслась в то далекое прошлое, и в памяти восстали давно забытые образы. Во имя этих последних хочу сказать несколько слов о Патриотическом институте, в котором я пробыла с 1852 по 1858 год <...>. С теплым чувством вспоминаю <...> о всех лицах, с которыми пришлось соприкасаться в продолжение шести лет.

Вероятно, благодаря тому, что институт наш был небольшой, начальницы его могли уделять более времени как на надзор за порядком в нем, так и на более близкое знакомство с воспитанницами. К тому же традиции института не требовали от них чрезмерной важности, вот почему они все были доступны. А личные свойства: сердечная доброта и мягкость характера ? давали тон всему институту.

Как просто и сердечно относились начальницы к воспитанницам института, видно из рассказа г-жи Яковлевой о Л.Ф. Вистингаузен[44], бывшей 30 лет начальницею Патриотического института (с 1818 по 1847 год). Опытная воспитательница, женщина редкой души, она не жалела себя в своих заботах о вверенных ей воспитанницах. Она была с ними беспрестанно в дортуарах, и классах, и за столом. Однажды государь Николай Павлович, неожиданно посетив институт в обеденное время, застал Луизу Федоровну, обедающую с детьми. Это очень понравилось государю, и он, вернувшись во дворец, сообщил о том императрице. Луиза Федоровна знала лично каждую воспитанницу, следила за всеми и всем. Бледное личико, скучное или грустное выражение лица останавливали на себе ее внимание и вызывали желание узнать, в чем дело, чтобы помочь. При трудно больных она проводила ночи, ухаживая за ними, как за собственными любимыми детьми. Никакие родства и связи не имели влияния на ее отношение к детям.

В Смольном было другое дело. <...> Говорю это по личному опыту.

В 1880 году, желая дополнить образование дочери моей, я решила поместить ее в один из петербургских институтов. К сожалению, по некоторым, не зависевшим от меня обстоятельствам выбор мой остановился на Николаевской половине Смольного. Тринадцатилетняя, хорошо приготовленная девочка была принята в 3-й класс, где большинство подруг ее были 15-17 лет.

Тихая, застенчивая, впечатлительная и нервная, она терялась при каждом окрике. А с поступления в институт она ничего, кроме крика, брани, толчков, не слыхала и не видела. Никто не сказал ей доброго слова, никто же не принял участия, никто не помог ей. Все, на себе испытавшие, знают, какое тяжелое время переживают вновь поступающие, особенно если они попадают в класс, прошедший уже несколько лет институтской жизни. Ежедневные крики, брань, издевательства над новенькой, вроде обливания холодной водой, когда она засыпала; одно: «Пошла прочь», когда больная от непривычного света глазами, с расширенными от атропина зрачками она умоляла по очереди всех воспитанниц разрешить ей послушать, как они приготовляют урок, иначе ее ожидает наказание за незнание его; крики классной дамы за все и про все, когда, отвечая урок французской литературы, девочка, прекрасно зная язык, осмеливалась заменить одно слово другим, а требовалось отвечать «в зубряшку», то есть слово в слово ; крики инспектрисы, чуть не каждый день отчитывавшей класс, и т.д. — все это не могло не подействовать на девочку. Она не выдержала, и я через три месяца вынуждена была взять ее совсем из института по совету профессора Мержеевского, предупредившего меня, что девочку ожидает столбняк, если я ее не возьму немедленно.

И долго потом я ничем не могла вызвать улыбки на ее лице. Когда же в разговоре с инспектрисою (до начальницы меня не допустили) я высказала ей, что сама воспитанница института, о котором вспоминаю с удовольствием и благодарностью, я менее, чем кто-либо, могла ожидать такое бессердечное отношение, такую грубость и такие беспорядки, то в извинение получила в ответ: действительно, класс невозможный, он за четыре года выжил семь немецких классных дам.

Время, конечно, берет свое, все, <...> упомянутое мною, нужно думать, отошло в область преданий. Теперь, как я слышала, в Смольном другие порядки, и одна из моих внучек, недавно вышедшая из него, добром поминает и крепко стоит за свой институт.

Но вернусь к Патриотическому институту. Я в нем была при двух начальницах: Засс и Безобразовой, и обе были так ласковы с нами, что мы безбоязненно обращались к ним с нашими маленькими горестями, что было со мною не однажды.

Характера я была очень живого и хотя имела прекрасные баллы не только за учение, но и за поведение, тем не менее очень часто попадалась в разных погрешностях. Так, однажды священник на уроке Закона Божия советовал нам: «Если кто обидит тебя и явится желание ответить на обиду каким-нибудь резким словом, то возьми в рот воды и держи ее, пока не успокоишься». Вслед за уроком нас повели в рукодельный класс, которым заведовала несимпатичная немка Беккер. Говорила она с каким-то акцентом, и ее грубый, трескучий голос делал ее непрерывную воркотню особенно неприятной. На этот раз не угодила ей работою я, и когда она стала грубо выговаривать мне, то я, чтобы смолчать, сделала вид, что беру воду в рот, а затем на все ее причитания только махала головой и указывала на рот. Конечно, это вызвало смех подруг, что окончательно взбесило Беккер, и она поспешила к классной даме с жалобой на меня. И как я ни старалась уверить последнюю, что всему виною батюшка со своим советом, тем не менее за мой haut-fait[45] приходилось платиться приемом, то есть в первый приемный день я лишалась свидания с родными, кто бы ни приехал навестить меня. День был субботний, и такое наказание, всегда неприятное и конфузное, было мне тем больней, что назавтра, в воскресенье, я ожидала приезда родителей, редко посещавших Петербург. Долго не думая, я в первую свободную минуту отправилась к maman и поведала ей и мое преступление, и раскаяние, и горе и получила отпущение греха своего. И мое обращение к ней не вызвало осуждения ни со стороны подруг, ни классной дамы, так <как> оно считалось обыденным делом. Вообще, у нас не существовало неприязни к хорошим воспитанницам. Не было у нас и «отчаянных».

Поступила я в институт месяца за два до <очередного> выпуска и попала в класс, три года проведший в институте[46] . Естественно было ожидать целый ряд экспериментов над «новенькою», но класс принял меня самым симпатичным образом. Правда, вышучивали меня иногда, задавая, например, вопрос: «Ела ли я физику с молоком?» — вопрос, на котором часто попадались новенькие, желавшие показать, что дома они пользовались всеми без исключения деликатесами. Но все шутки были так добродушны, что я с удовольствием поддавалась им. А когда в числе фамилий воспитанниц класса я услышала знакомые мне по Курску, <...> то скоро установились добрые отношения, которые продолжались и когда этот класс перешел в старший.

Классными дамами того отделения, куда я временно попала, были m-me Липранди и m-lle Розен. Последней я обязана первым большим удовольствием, испытанным в институте.

Как-то вечером, сидя в рекреационном голубом зале, следила я за играми подруг. Вдруг стремительно входит Розен, берет меня за руку и, ни слова не говоря, так же стремительно ведет меня с собой. Не успела я оглянуться, как очутилась в белом зале на коленях среди выпускных, репетировавших к акту балет pas de chales[47]. Оказалось, что кроме восьми—десяти воспитанниц младшего класса, уже принимавших участие в этом балете, нужна еще одна маленькая девочка, чтобы держать конец голубой шали, долженствовавший изображать «А» — вензель государыни, вот Розен и вспомнила меня. Много приятных минут доставило мне это, особенно же счастлива я была, когда стало известным, что акт будет во дворце ввиду легкого нездоровья императрицы. Быть во дворце, видеть царскую семью, любоваться всеми чудесами, которые моя детская фантазия облекала в волшебные образы, казалось маленькой провинциалке недосягаемым блаженством!

С понятным нетерпением ожидала я это радостное событие. Уже с утра в день акта весь институт был в волнении. Наконец настал момент — все готовы, юные личики так веселы, белые воздушные платья так нарядны. Придворные кареты доставили нас во дворец. Акт начался, как всегда, музыкою, затем шло пение, характерные танцы с pas de chales в конце. По окончании этого последнего государыня Александра Федоровна подошла к нам и со словами: «Ты не заснула, крошка?» — подала руку маленькой Березовской (круглой сироте, привезенной шести лет в институт), сидевшей в середине вензеля со сложенными ручонками.

Затем начался бал. Государыня удалилась во внутренние покои, предоставив молодежи веселиться без стеснения. Наследник Александр Николаевич и все великие князья танцевали с выпускными, мы же, маленькие, сгруппировались в конце зала, любуясь танцами.

Вдруг подходит к нам государь Николай Павлович со словами:

? Не скучно вам, детки? Нравится вам у меня? Хотите видеть всю мою хатку?

На наше повторенное: «Да, да, Ваше величество», — государь повел нас по всем залам дворца, Зимнему саду, и наконец мы пришли в комнату, вероятно, кабинет государыни, где она сидела в кресле возле стола. Государь быстро подошел к ней и, став на колени, поцеловал ее руку, а свои обе заложил за спину. Этим примером воспользовались мы, став кругом государя на колени, старались целовать его руки, но он отбивался, говоря:

? Не кусаться, дети! Не кусаться!

По возвращении в зал нас напоили чаем, оделили сладостями, которые разрешено было взять с собой.

Об этой поездке долго вспоминали, много было рассказов о тех и других подробностях. Так, между прочим, рассказывали о комическом инциденте с одной из выпускных, так волновавшейся, что забыла снять большие калоши, в которых и танцевала весь вечер.

Наступил выпуск, мои временные подруги перешли в старший класс, а я попала в 1-е отделение младшего, классными дамами которого были Гаген и Бюсси де Рабютен. Первая простенькая, и не могу сказать, чтобы очень развитая, но добрая, незлобивая, старалась по силе уменья помогать воспитанницам и своим мягким обращением если не заслужила горячей любви всех, но и не возбуждала неприязни.

Что же касается Бюсси де Рабютен, то это была выдающаяся личность. Хорошей фамилии, прекрасно образованная, всегда спокойная и ровная в обращении, религиозная без ханжества, в высшей степени выдержанная, она имела громадное, благотворное влияние на воспитанниц. Внимательно следя за классом, она вела его твердой рукою и в конце концов вполне овладела им. Ее слово неодобрения имело гораздо более значения, чем десять наказаний. Огорчить ее считалось преступлением, и класс берег ее. Конечно, случались и шалости и недоразумения между детьми, но она умела дать всему верную оценку и своим влиянием облагородить понятия детей и взаимные их отношения.

В рекреационное и свободное от занятий время лучшим нашим удовольствием была беседа с нею. Она умела и заинтересовать рассказом, и остро пошутить, и незаметно навести на добрую мысль, и преподать урок нравственности. Враг шпионства, наушничества и всяких низменных побуждений, она умела и нам внушить это. Трудно поверить, но за четыре-пять лет ее пребывания в классе ни одна воспитанница не была ею наказана. Класс гордился этим и считал бы себя обесчещенным, если бы кто заслужил наказание. Всегда при более крупных проступках (как, например, помню раз при потере из кармана одной из воспитанниц куска сладкого пирога, поданного за обедом) весь класс чуть не со слезами умолял не наказывать виновной.

Много с детства испытавшая в жизни, m-lle Бюсси (она была дочь эмигрантов, все потерявших во время <Французской> революции) не придавала значения ни знатности, ни богатству, тому же учила нас.

К большому нашему горю m-lle Бюсси не довела класс до выпуска. Застарелая, многолетняя болезнь вдруг обострилась, и ей пришлось покинуть институт. Но добрые семена, посеянные ею, дали такие крепкие ростки, которых никакие дальнейшие превратности не могли уничтожить. Класс продолжал жить дружно без всяких разделений на богатых, и бедных, и «отчаянных» и сам уже следил и наказывал за всякий недостойный поступок.

Я не называю и ничего не говорю о дамах других отделений и классов, потому что менее знала их; но и между ними были достойные личности. Одни пользовались большей симпатиею, другие меньшей; были и такие, которых не любили, но <...> все классные дамы без исключения заботились о вверенных им воспитанницах, старались выдвинуть их, обижались при случае за своих и принимали к сердцу интересы класса.

Для облегчения менее способным во всех отделениях младшего класса выбирались лучшие по успехам и способностям девочки, и им поручали по две-три ученицы, за успехами которых они обязаны были следить.

Часто даже классные дамы обращались к воспитанницам старшего класса, прося их в каникулярное время подвинуть хороших учениц, которым почему-либо не давался тот или другой предмет. Так, одно лето я занималась математикой с несколькими ученицами 2-го отделения младшего класса.

Очень многие классные дамы летом помогали детям составлять подвижные игры. Вообще, не только летом, но и всегда во внеклассное время не запрещались и не преследовались ни игры, ни шум, ни танцы, ни беготня. И нужно признаться, что мы пользовались ими с наслаждением. Пробегаться хорошо, после многих часов сидения на месте — какое удовольствие!

В моем отделении, когда мы уже были в старшем классе, образовалось нечто вроде кружка любительниц подвижных игр, к которому, конечно, принадлежала и я. Классы наши помещались в среднем этаже институтского здания, в верхнем же были дортуары[48], и вот любительницы игр в праздники, а иногда и в будни, когда уроков для приготовления было меньше, отправлялись в свой дортуар и там по дортуару и прилегающему коридору безустанно бегали и играли, пока звонок не напоминал об ужине. Розовые, довольные, спешили мы в класс.

И так бы долго продолжалось, если бы не несчастный случай. Однажды, заснув блаженным сном после такого приятного времяпрепровождения, я и моя соседка были разбужены одною из участниц игр (кажется, по фамилии Булгаковой), сказавшей, что она не знает, почему у нее кровь идет горлом. Мы по неопытности не придали этому должного значения и только утром заявили о том классной даме, которая сейчас же отправила больную в лазарет. Месяц проболела бедная девушка, и так серьезно, что, несмотря на наши усиленные просьбы, нас ни разу к ней не допустили, и мы увидели ее только... на столе.

Тут, кстати, скажу, что наш институт эпидемические болезни редко посещали и смертность была очень небольшая. За шесть лет пребывания моего в институте я кроме Булгаковой помню только еще о смерти Барышевой (выпуска 1855 года). Это была красивая, стройная, грациозная девушка, отлично училась, прекрасно танцевала. Вдруг за год до выпуска у нее стали болеть глаза очень сильно, потом заболели ноги, и она с трудом ходила. Раз даже упала с лестницы, но не соглашалась идти в лазарет, боясь отстать в занятиях, пока наконец болезнь не сломила ее. Что у нее было, не знаю, но, раз попав в лазарет, она из него не вышла. Особенно тяжело ей стало, когда наступил выпуск, все подруги разъехались и она осталась одна. Только я с несколькими приятельницами навещала бедную больную. Родные Барышевой жили где-то на юге и, за отсутствием железных дорог, не могли приехать к ней. Институтское начальство сделало для нее все, что было возможно, и очень баловало ее. Отдельная комнатка ее казалась такой светленькой, стол заставлен был всякими лакомствами, все желания ее исполнялись, но ничто спасти бедняжку не могло.

Вообще, уход за больными в институте был прекрасный. И доктор, и лазаретная дама были добры, ласковы, начальница часто навещала лазарет. Мне все это пришлось испытать на себе много раз, так как я часто болела, а последние годы каждую весну проводила приблизительно по шести недель в лазарете.

Мои родители даже одно время хотели взять меня совсем из института, но я со слезами умоляла оставить меня, говоря, что мне так хорошо живется.

Говорят, что институтки много сами вредили своему здоровью, считая, что «бледность» и «эфирность» — необходимые качества молодой девушки, а потому ели мел, грифель и т.д. Может быть, так было раньше, но в мое время эти дикие понятия уже не существовали.

Мы, правда, любили покушать, но все более существенное и питательное. Мысленно возвращаясь к прошлому, я задаю себе вопрос: действительно ли нас плохо кормили? И мне кажется, что не так качеством страдал наш стол, как малым количеством выдаваемого, что наблюдается и теперь в институтах. Голодом, как и холодом, мы не страдали, как смолянки, но здоровые, молодые организмы требовали лучшего питания, и нет ничего удивительного, что каждый лишний перепадавший нам кусочек доставлял большее удовольствие. С каким наслаждением некоторые, придя в дортуар после ужина, находили у себя под подушкой огромные ломти черного хлеба, которыми добрые феи в лице дортуарной прислуги оделяли счастливиц.

Не имея, вероятно, возможности обильней кормить нас, начальство разрешало нам на наши деньги, хранившиеся у классных дам, покупать булки, сладости и все другое. Должна признаться, что в младшем классе бывали случаи незаконной покупки ситников, маковников, паточных леденцов и т.д. — но кто же без греха?

По обычаю институтскому многие именинницы угощали класс шоколадом. Заказывали мы иногда в складчину пироги и другие вещи, подгоняя обыкновенно заказ ко дню именин общего предмета «обожания» (и, вероятно, М.М. Стасюлевич и другие преподаватели не знали и не подозревали то количество вкусных вещей, которое съедалось почитательницами во здравие их).

Родным и знакомым не запрещалось приносить в приемные дни и передавать воспитанницам на руки всякого рода гостинцы. Мы же предпочитали хоть попроще, да всего побольше и посытнее. Помню, как за месяц приблизительно до выпуска, по окончании инспекторского экзамена, мы просили maman разрешить нам отпраздновать это событие танцами между собой. Maman охотно согласилась и обещала нам музыку, но угощенье должно было быть наше. Мы разделились на кружки в шесть—восемь воспитанниц, и каждая должна была внести в кружок что-нибудь по силе возможности. Меня родители очень баловали, а потому мне подруги назначили доставить что-нибудь особо хорошее.

В первый приемный день, когда ко мне съехалось много родных и родственников, я, радостная, оживленная, рассказывала и об счастливо окончившихся экзаменах, и о предполагаемом вечере и просила мать мою прислать мне что-нибудь из ряда вон вкусное.

? Хочешь особых каких конфект, пирожков?

? Нет, мамочка, дорогая.

? Фруктов, винограду, ананасов?

? Нет... нет.

? Может быть, свежей клубники? (Время было зимнее.)

? Ах, нет, мамочка, что-нибудь получше.

? Да что же наконец?

?Ну вот, например — курицу жареную.

Общий взрыв хохота, и затем эта несчастная курица долго служила поводом подразнить меня.

Действительно, институтками того времени жареная курица или утка считались самыми тонкими изысканными деликатесами, и от кусочка того или другого никогда не отказывались даже классные дамы.

Упомянув выше об «обожании», не хочу пройти молчанием этого вопроса. Естественная потребность в сердечной привязанности заставляла девочек, на долгие годы оторванных от семьи и лишенных ласк, внимания и забот родных, искать, на ком сосредоточить свою нежность, кому проявлять участие и от кого ждать доброго чувства. И вот в результате:

1) Дружба воспитанниц между собой.

2) Обожание.

Кроме дружеских отношений между несколькими подругами, очень часто две соседки, или случайно сошедшиеся во вкусах и понятиях воспитанницы, заключали между собой нечто вроде обета дружбы.

Существовавший для этого кодекс обязывал друзей во всем помогать одна другой, беречь и в случае нужды защищать друг друга, а также делиться всем, что выпадет на долю той или другой. Преступлением считалось даже съесть конфетку, не уделив другу половины. Если один из друзей по болезни вынужден был пойти в лазарет, то оставшийся обязан был навещать его, и не с пустыми руками. Если же никто к этому последнему на прием не приходил, а следовательно, нечем было побаловать больную, то другу вменялось в обязанность просить более счастливых подруг уделить что-нибудь из лакомств для больной — и никогда отказа не было, живо наполнялся мешочек к радости просившей.

Такие дружбы длились годами и много скрашивали институтскую жизнь и не давали заглохнуть светлым чувствам в юных душах.

Что же касается «обожания», то прежде всего нужно задать себе вопрос, что такое обожание?

Взгляните, вот у одной из стен рекреационного зала неподвижно сидит маленькая девочка. Выражение лица ее такое грустное, жалкое. О чем тоскует она? Или вспомнился ей родной дом, который она только что покинула? Обидел ли ее кто? А может, заданный урок ей не удалось хорошо приготовить? Но видно, сильно болит ее сердечко. Случайно проходит мимо нее воспитанница старшего класса. Грустное личико обратило на себя ее внимание, и невольно рука протянулась, чтобы приласкать девочку, и тихий голос шептал слова ободрения — ведь и она, старшая, когда-то прошла через то же. И личико маленькой озарилось радостной улыбкой, кто-то пожалел ее, ей легче, она уже не одна.

И вот начинается «обожание». При всяком случае маленькая старается увидать ту, которая пожалела ее. К ней обращается она со своими затруднениями, к ней робко ласкается она, и всегда личико ее сияет при этом. Проходит год, другой — маленькая уже привыкла к институту, подружилась с подругами и не тоскует более, но доброе чувство к той первой, приласкавшей ее, остается навсегда. Воспитанницы младшего класса обожали только воспитанниц старшего.

Теперь зайдем на первый урок только что перешедших в первый класс воспитанниц. Как оживленны лица этих 13- 14-летних подросточек! Как весело они оглядывают друг друга — ведь они уже не в зеленых платьях, а в коричневых; они уже большие, с ними иначе обращаются! Вот сейчас войдет новый учитель!

Какие-то учителя в старшем классе и что дадут они своим ученицам? Ведь мысль их просыпается, умишки начинают работать, им уже нужно чего-то большего! Да что же нужно, спрашивается, этим подросточкам от учителя? Всего две вещи: умственной пищи и вежливого обращения. И если преподаватель с первого же урока сумел заинтересовать своей лекциею слушательниц, да при этом не груб, то «обожание» готово. Правильнее было бы назвать почитанием, уважением, но институтки не знают для определения своих чувств другого слова, как обожание. И как невинны эти «обожания»! Ничего не требуя взамен, выражалось оно лучшим приготовлением уроков, тщательнее записанной лекцией, чище переписанной тетрадкой, лучше очинённым для предмета пером, да еще разве съеденным в честь его пирогом. Все это смешно и наивно, но все-таки что-то неясное, милое оставляли в душе девушек эти детские увлечения. <...>

О преподавателях и преподавательницах младшего класса я ничего сказать не могу — мало сохранила их в памяти. Помню только учительницу русского языка Никифорову, очень толково и понятно преподававшую русский язык. Ей мы обязаны тем, что наша орфография не хромала.

На иностранные языки уже с младшего класса было обращено особое внимание. Кроме уроков нам иначе не позволяли говорить — и между собой, и с классными дамами — как по-французски в дежурство m-lle Бюсси, и по-немецки — в дежурство m-lle Гаген. Благодаря этому приобрели практическое знание языков не только знавшие их до поступления, но и начавшие изучать их в институте. Ко времени выпуска почти все свободно и бегло говорили по-французски и очень порядочно по-немецки. Меньшим успехом немецкий язык обязан тому, что мы его не любили.

Для поощрения каждое воскресенье и праздник девочкам младшего класса раздавали ленточки или, верней, тоненькие шнурочки с кисточками на конце — голубой за хорошее поведение, а красный — за успехи в науках. Не помню, продолжалось ли это и в старшем классе. <...>

Вдруг разнеслась весть о болезни, а затем — о кончине 18 марта 1855 года императора Николая Павловича. Горько плакали воспитанницы. Все члены царской семьи, часто посещая нас, очень баловали нас вниманием, но ни от кого институтки не видели столько ласк и забот, как от государя Николая Павловича. Всегда у него находилась милая шутка, доброе слово для них, а потому больно было думать, что его уже нет.

Последний раз мы видели государя на пожаре у нас. Загорелся Белый зал. Он соединялся с главным зданием института не очень широким проходом. Это бы, кажется, должно было дать надежду, что пожар далеко не пойдет, но огонь могло перекинуть, а потому начальница приказала всем институткам надеть, на всякий случай, салопы (известные под названием «клоки»), безобразные капора и идти в церковь, самое отдаленное от зала место, имевшее отдельный выход на улицу. Как только пожар был замечен, о нем немедленно дано было знать государю, и он тотчас же приехал и оставался на пожаре, пока не удалось отстоять все постройки и пожар не стал затихать.

Желая успокоить институток, государь пришел в церковь. Мы его обступили, и он шутил с нами, говоря, что мы совсем не храбрые, так как испугались такого маленького пожара.

Весь институт оделся в траур по случаю кончины государя.

Она совпала с переходом нашим в старший класс. Как всегда, были экзамены, по окончании которых 26 апреля лучшим ученицам были розданы награды — книги. Мы сбросили зеленые платья и надели коричневые и с того времени формально считались состоящими уже в старшем классе. Какую радость испытали мы! С нами стали обращаться как со взрослыми, допускали пользоваться большей свободой, стали вывозить нас, хотя очень редко, но и это было большим развлечением. Так, возили нас: смотреть панораму въезда государя императора Александра Николаевича в Москву на коронацию[49]; в Эрмитаж, где мы осматривали все редкости; каждую Масленицу ездили мы в придворных каретах под балаганы; наконец, лучших воспитанниц возили на акты: одних в Смольный, других в Екатерининский институт. К последним принадлежала и я[50].

С переходом в старший класс стали изменяться методы преподавания. Так, при изучении как иностранной, так и отечественной литературы нас стали знакомить с произведениями их. Господа Миналь, Розе и учитель русской словесности (фамилии его не помню) стали устраивать вечерние чтения. Эти чтения мы очень любили.

Преподавали у нас естественную историю и физику на русском языке. Был у нас физический кабинет, и мы с большим интересом присутствовали на опытах. <...> Недурно знали мы и математику, в пределах тогдашних требований. <...>

Но самым любимым нашим предметом была история, благодаря талантливому лектору Михаилу Матвеевичу Стасюлевичу. Молодой тогда адъюнкт-профессор, он, увлекательно читая, умел сосредоточить внимание воспитанниц и глубоко заинтересовать их. А тонкая ирония, в случае незнания урока или неудачного ответа, заставляла всех без исключения готовиться к классу. Лекции Михаила Матвеевича приходилось записывать и составлять для класса, который их переписывал, по исправлении Михаилом Матвеевичем. <...> У меня до сих пор хранится объемистая тетрадь с собственноручной надписью Михаила Матвеевича на заглавном листе: «Исторический сборник отдельных рассказов, анекдотов, характеристик и объяснений к общему курсу всемирной истории». Хорошей поверкою наших знаний была предложенная им работа составить «Реку времени» как по древней, так и по средней истории, с чем нам удалось удачно справиться.

Так как одновременно с нами Михаил Матвеевич преподавал историю и великим княжнам Лейхтенбергским — дочерям великой княгини Марии Николаевны, то очень часто составленные нами исторические карты, а также и «Река времен» служили Их высочествам на уроках. <...>

Но не в одном умении заинтересовать слушательниц лекциями заслуга Михаила Матвеевича, главное то, что ему удалось внушить нам, что труд и полезное общественное дело дают смысл жизни, что можно не задаваться чрезмерными задачами, так как всякое даже самое маленькое дело почтенно и достойно подражания. Он советовал нам и на институтских скамьях приучаться к работе и не терять время, особенно летом, когда у нас так много свободных часов. <...>

Закон Божий у нас проходили довольно подробно, но не очень мучили заучиванием текстов. Священника своего (кажется, по фамилии Макиевский) мы любили и уважали. Постились мы не так много, посещение церкви нас не утомляло, и наше религиозное чувство не утрачивалось. Напротив, я лично никогда не говела с таким благоговением, как в институте. Был у нас хороший хор церковный из воспитанниц.

Рукоделием нас тоже не обременяли. В младшем классе учили шить, а в старшем — вышивать (по канве, гладью, золотом). И знание, вынесенное в этой отрасли, вполне было достаточным для домашнего обихода. Не помню, чтобы мы много готовили подарков.

Пенью, кроме церковного, и музыке обучали за отдельную плату желающих.

Танцам нас учила какая-то дама, но раз великая княгиня Мария Николаевна, застав нас за уроком, осталась недовольна нашей мазуркою, вследствие чего был приглашен Стуколкин.

Рисование шло не особенно успешно, да и трудно было ожидать успехов при одном уроке в неделю.

Что касается кулинарного искусства, то нужно сознаться, что его каждой из нас пришлось изучать уже дома.

Незаметно пролетели последние три года, и вот настали экзамены. Первые и самые серьезные назывались инспекторскими. Это была настоящая проверка знаний, решавшая вопросы о наградах и аттестатах. Длились они довольно долго, так как на каждый предмет давалось по три-четыре дня для приготовления. <...>

По окончании этих экзаменов мы просили maman разрешить нам отпраздновать это знаменательное событие вечером с танцами. Очень весело прошел этот наш последний семейный институтский вечер.

Затем было еще два экзамена: публичный, на который приглашались все родные, и царский — специально для членов царской семьи. Каждый из этих экзаменов кончался одним днем, и на тот и другой назначались лучшие ученицы, причем на каждый предмет выбиралось по восемь— десять воспитанниц. Выбор предметов, по которым нужно было отвечать на этих экзаменах, предоставлялся воспитанницам, и можно было ограничиться одним предметом, но дозволялось отвечать по двум-трем; билеты заранее никому не назначались, а их приходилось выбирать из кучи, лежавшей перед начальницею, и потому нам очень рекомендовалось не растеряться, если бы попался билет менее знакомый.

Благополучно окончились и эти экзамены, и настал день акта, который в том году был в институте. Ни государя, ни государыни не было, но были великие княгини Мария Николаевна, Александра Иосифовна и другие, великие князья, принц Ольденбургский, начальница со своими гостями, попечители института, инспектор, учителя, родственники воспитанниц, смолянки и екатерининки. Программа вечера была обычная: музыка, пение и танцы.

Награды же раздавала нам во дворце государыня Мария Александровна, после чего нам был предложен завтрак, сервированный на маленьких столиках, причем за каждым из них присутствовал кто-нибудь из членов царской семьи.

Еще несколько дней, и мы покинули наш милый институт, где жилось так покойно и весело, покинули, не зная, что ждет каждую в дальнейшей жизни. <...>

Все общественные явления подчинены законам эволюции. Развитие общественной мысли повело в 1860-х годах к новым запросам, новым требованиям и стремлениям. Понятно, выяснилась необходимость изменения устарелых педагогических форм и приемов. Но очень возможно, что институты еще долго бы ждали так необходимых им преобразований, если бы не явилось такой энергичной, талантливой и душу в дело положившей личности, как К.Д. Ушинский. <...>

Но и дореформенный Патриотический институт, несмотря на все несовершенства своего строя, много давал своим воспитанницам. Конечно, институт не выпускал и не мог выпускать из стен своих вполне умственно развитых и готовых к жизненной борьбе членов общества. После шестилетнего затворничества в 16—17-летних девушках оставалось много юной наивности, мечтательности, безоблачной веры в жизнь, но большинство из них выходили вполне готовыми к дальнейшему развитию, выходили с жаждой знания, с стремлениями к возможно полезной деятельности. Привычка в продолжение многих лет надеяться главным образом на себя вырабатывала характер, самостоятельность, умение найтись во всех случаях и положениях жизни и приучала к чувству общественности.

К сожалению, служба моего мужа прошла почти вся на разных окраинах, а потому я редко бывала в Петербурге, и мне мало пришлось встречаться со своими однокурсницами. Ввиду этого я не могу сказать, что сделала жизнь, к чему привела она большинство из них. Но о тех, с которыми мне пришлось свидеться, могу сказать, что они вполне исполнили свое назначение, одни как прекрасные жены и матери, другие как незаменимые труженицы на педагогическом поприще, третьи как общественные деятельницы. <...>

Что касается меня, то все то, что мне удалось сделать, когда благодаря жизненным удачам я имела возможность приложить свои силы на служение обществу, — все это я всецело отношу влиянию института, тому, что он дал, чему научил меня...

Лазарева А. Воспоминания воспитанницы Патриотического института дореформенного времени // Русская старина. 1914. Т. 159. №8. С. 229-248.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Отпуск по семейным обстоятельствам в разбомбленный Фрайбург и воспоминания о школьном времени

Из книги На танке через ад [Немецкий танкист на Восточном фронте] автора Брюннер Михаэль

Отпуск по семейным обстоятельствам в разбомбленный Фрайбург и воспоминания о школьном времени Фрайбург (Брайсгау), который до этого налеты авиации щадили, 27 ноября 1944 года пережил ужасную бомбардировку. Я обратился с рапортом о предоставлении мне отпуска по семейным


Татьяна ЛАЗАРЕВА

Из книги Страсть автора Раззаков Федор

Татьяна ЛАЗАРЕВА Известная телеведущая («ОСП-студия», «Звезды на льду» и др.) в первый раз вышла замуж еще в студенчестве – в конце 80-х. Она тогда училась в Кемеровском институте культуры на отделении дирижера массовых зрелищ, однако ее избранником стал вовсе не студент, а


Глава 4 Мыс Лазарева

Из книги Поживши в ГУЛАГе. Сборник воспоминаний автора Лазарев В. М.

Глава 4 Мыс Лазарева В один из последних дней августа 1950 года под усиленной охраной с собаками нас повели на товарную станцию Второй речки, там загрузили в вонючие товарные вагоны. Постели не было, только двухэтажные нары из досок; здесь же, в вагоне, и туалет, а вернее,


4. Кругосветное плавание М. П. Лазарева на корабле «Суворов» (1813–1816)

Из книги Отечественные мореплаватели — исследователи морей и океанов автора Зубов Николай Николаевич

4. Кругосветное плавание М. П. Лазарева на корабле «Суворов» (1813–1816) Кругосветные плавания русских военных моряков начались в очень тревожное время наполеоновских войн и с 1808 по 1813 год ни один корабль не выходил из Кронштадта в Русскую Америку.9 октября 1813 г. из


7. Кругосветное плавание Беллинсгаузена и Лазарева на шлюпах «Восток» и «Мирный» и открытие Антарктиды (1819–1821)

Из книги Три кругосветных путешествия автора Лазарев Михаил Петрович

7. Кругосветное плавание Беллинсгаузена и Лазарева на шлюпах «Восток» и «Мирный» и открытие Антарктиды (1819–1821) Отечественная война 1812 г., по своим последствиям, как отмечал В. Г. Белинский, была «… величайшим событием в истории России после царствования Петра Великого.


11. Кругосветное плавание М. Лазарева на фрегате «Крейсер» (1822–1825) и плавание Андрея Лазарева на шлюпе «Ладога» к русской Америке (1822–1823)

Из книги Открытие Антарктиды автора Беллинсгаузен Фаддей Фаддеевич

11. Кругосветное плавание М. Лазарева на фрегате «Крейсер» (1822–1825) и плавание Андрея Лазарева на шлюпе «Ладога» к русской Америке (1822–1823) 36-пушечный фрегат «Крейсер» под командой капитана 2-го ранга Михаила Петровича Лазарева и 20-пушечный шлюп «Ладога», которым


12. Кругосветное плавание Хрущева на шлюпе «Аполлон» (1821–1824) и возвращение в Кронштадт шлюпа «Ладога» под командой Андрея Лазарева (1823–1824)

Из книги Институты благородных девиц в мемуарах воспитанниц автора Коллектив авторов

12. Кругосветное плавание Хрущева на шлюпе «Аполлон» (1821–1824) и возвращение в Кронштадт шлюпа «Ладога» под командой Андрея Лазарева (1823–1824) 28 сентября 1821 г. вышли из Кронштадта в совместное плавание 28-пушечный шлюп «Аполлон» под командой капитана 1-го ранга Иринарха


ПЕРВЫЕ ГОДЫ СЛУЖБЫ М. П. ЛАЗАРЕВА В ВОЕННО-МОРСКОМ ФЛОТЕ (1800–1813 гг.)

Из книги Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя. Том 1 автора Кулиш Пантелеймон Александрович

ПЕРВЫЕ ГОДЫ СЛУЖБЫ М. П. ЛАЗАРЕВА В ВОЕННО-МОРСКОМ ФЛОТЕ (1800–1813 гг.) Отношение генерал-адъютанта Х. А. Ливена в морской кадетский корпус об определении в корпус трех сыновей П. Г. Лазарева – Андрея, Михаила и Алексея 25 января 1800 г. Государь император указать соизволил


ЭКСПЕДИЦИЯ КАПИТАНА 2 РАНГА Ф. Ф. БЕЛЛИНСГАУЗЕНА И ЛЕЙТЕНАНТА М. П. ЛАЗАРЕВА К ЮЖНОМУ ПОЛЮСУ И ОТКРЫТИЕ ЕЮ АНТАРКТИДЫ (1819–1821 гг.)

Из книги автора

ЭКСПЕДИЦИЯ КАПИТАНА 2 РАНГА Ф. Ф. БЕЛЛИНСГАУЗЕНА И ЛЕЙТЕНАНТА М. П. ЛАЗАРЕВА К ЮЖНОМУ ПОЛЮСУ И ОТКРЫТИЕ ЕЮ АНТАРКТИДЫ (1819–1821 гг.) Проект экспедиции к Южному полюсу вице-адмирала Г. А. Сарычева [предположительно конец 1818 г. – начало 1819 г.]Из Бразилии идти к острову Георгию, а


СЛУЖБА М. П. ЛАЗАРЕВА НА БАЛТИЙСКОМ И ЧЕРНОМОРСКОМ ФЛОТАХ (1826–1851 гг.)

Из книги автора

СЛУЖБА М. П. ЛАЗАРЕВА НА БАЛТИЙСКОМ И ЧЕРНОМОРСКОМ ФЛОТАХ (1826–1851 гг.) Из рапорта М. П. Лазарева А. В. Моллеру о переходе кораблей «Азов», «Иезекииль» и шлюпа «Смирный» из Архангельска в Кронштадт 19 сентября 1826 г. После учиненного в Архангельске 4 августа вверенному мне


Основные даты[225] жизни и деятельности адмирала М. П. Лазарева

Из книги автора

Основные даты[225] жизни и деятельности адмирала М. П. Лазарева 1788 г.3 ноября (14 ноября по новому стилю). Родился в гор. Владимире.1800 г.8 февраля. Зачислен в Морской кадетский корпус.1803 г.23 мая. Произведен в гардемарины.3 июня – начало августа. Проходил морскую практику на


М.С. Угличанинова Воспоминания воспитанницы сороковых годов

Из книги автора

М.С. Угличанинова Воспоминания воспитанницы сороковых годов ...Мы жили в Галиче Костромской губернии, где отец мой служил по выборам дворянства, на лето уезжая в усадьбу в трех верстах от города. <...> Он был, как говорили знавшие его люди, от природы человек очень умный, но


VI. Воспоминания Н.Д. Белозерского. - Служба в Патриотическом институте и в С.-Петербургском Университете. - Воспоминания г. Иваницкого о лекциях Гоголя. - Рассказ товарища по службе. - Переписка с А.С. Данилевским и М.А. Максимовичем: о "Вечерах на хуторе"; - о Пушкине и Жуковском; - о любви; - о т

Из книги автора

VI. Воспоминания Н.Д. Белозерского. - Служба в Патриотическом институте и в С.-Петербургском Университете. - Воспоминания г. Иваницкого о лекциях Гоголя. - Рассказ товарища по службе. - Переписка с А.С. Данилевским и М.А. Максимовичем: о "Вечерах на хуторе"; - о Пушкине и