Глава 10. «КАК ХРИСТОС ПО ВОДЕ»

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава 10.

«КАК ХРИСТОС ПО ВОДЕ»

Хотя, решив действовать самостоятельно, Джугашвили лишился ценной методической помощи, он постарался компенсировать ее отсутствие смелостью и уверенностью в изложении азов социалистической теории. В своей статье «Партийный кризис и наши задачи», написанной в 1909 году, И. Джугашвили давал советы начинающим пропагандистам, очевидно, исходя из своего личного опыта: «Необходимо почаще выступать передовикам с рефератами на своих заводах и фабриках, «практиковаться вовсю», не останавливаясь перед опасностью «провалиться» в глазах аудитории. Надо раз и навсегда отбросить излишнюю скромность и боязнь перед аудиторией, надо вооружиться дерзостью, верой в свои силы: не беда, если промахнешься на первых порах, раза два споткнешься, а там и привыкнешь самостоятельно шагать, как «Христос по воде».

Этот методический совет Сталина начинающим ораторам свидетельствует о безосновательности утверждения Р. Медведева, который писал: «В революционной среде, где ораторские способности ценились особенно высоко, Сталин постоянно испытывал чувство неполноценности». Подобно другим биографам Сталина, Р. Медведев подчеркивает «слабость» Сталина как оратора. Так ли это? С одной стороны, все рассуждения о выступлениях Сталина предреволюционного периода беспочвенны, так как они не стенографировались, а уж тем более не записывались на аудиопленку. С другой стороны, известно, что Сталин не прославился как уличный трибун. Р. Медведев прав в том, что в период революционных бурь искусные ораторы, способные «зажечь» аудиторию, особенно ценились. Л.Д. Троцкий, наблюдавший яркие выступления европейских вождей социал-демократии и внимательно исследовавший их опыт, писал: «Кто ждет от оратора живописных образов, могучего голоса, разнообразия жестов, бурного пафоса, пусть слушает Жореса. Кто требует от оратора изысканной законченности стиля и такой же законченности жеста, пусть слушает Вандервельде… Сильнейшее орудие Адлера – его ирония… Как оратор-полемист, Адлер недосягаем».

Взволновать аудиторию яркой мелодраматичной речью умели и многие лидеры правых партий, например Уинстон Черчилль. Способностью довести аудиторию до буйных приступов ненависти к «врагам нации» владели Адольф Гитлер, Йозеф Геббельс, Бенито Муссолини. В эпоху революционных бурь в нашей стране ораторами, умевшими зажечь в сердцах слушателей восторженную любовь к революции или священный гнев к ее врагам, считались Александр Керенский, Лев Троцкий, Григорий Зиновьев.

Прославленные ораторы этого времени полагались на свои незаурядные способности интуитивно улавливать настроения собравшихся и умение с ходу превращать смятенные чувства аудитории в четкие, но эмоциональные аргументы, резкие, категоричные требования и красочные лозунги. Троцкий в книге «Моя жизнь» и Гитлер в книге «Моя борьба» почти в схожих выражениях описывали, как им удавалось «прочитывать» настроения собравшихся, а затем руководить ими. Гитлер утверждал: «Блестящий популярный оратор… всегда позволит, чтобы его несли большие массы таким образом, чтобы подходящие слова произносились его губами, для того чтобы они дошли до сердец его слушателей». Во время собственного выступления Троцкому казалось, «будто сам слушаешь оратора со стороны, не поспеваешь за ним мыслью и тревожишься только, чтобы он, как сомнамбул, не сорвался с карниза от голоса твоего резонерства».

Из этих замечаний следовало, что блестящие ораторы начала XX века стали таковыми потому, что умели «плыть» на волне разбушевавшихся людских эмоций, еще более взвинчивать эти эмоции и «гнать волну» в нужном для них направлении. Такой возбужденный стиль в наибольшей степени соответствовал возбужденному состоянию городской толпы, готовой слепо довериться любому, кто выражал разбушевавшиеся страсти.

Хотя мы не знаем ранние выступления Сталина, можно предположить, что его ораторская манера, так же не изменилась существенно, как и многие другие его привычки. Известные же нам выступления Сталина позволяют заметить, что его ораторский стиль принципиально отличался от стиля «уличных трибунов». Характеризуя Сталина как оратора, Лион Фейхтвангер писал: «Он больше, чем любой из известных мне государственных деятелей, говорит языком народа… Он медленно развивает свои аргументы, апеллирующие к здравому смыслу людей, постигающих не быстро, но основательно… Когда Сталин говорит со своей лукавой приятной усмешкой, со своим характерным жестом указательного пальца, он не создает, как другие ораторы, разрыва между собой и аудиторией, он не возвышается весьма эффектно на подмостках, в то время как остальные сидят внизу, – нет, он очень быстро устанавливает связь, интимность между собой и своими слушателями. Они сделаны из того же материала, что и он; им понятны его доводы; они вместе с ним весело смеются над простыми историями». Писатель верно подметил ряд особенностей сталинских речей: его стиль и тон были ближе к речам рассудительных патриархов на крестьянской сходке, чем к экзальтированным словоизвержениям демагогов на городских собраниях.

В то же время нельзя считать, как это может показаться из наблюдения Лиона Фейхтвангера, что Сталин умел выступать лишь перед «простонародной» аудиторией. Будучи опытным оратором, Сталин стремился добиться контакта с любой аудиторией, а потому учитывал особенности каждой из них. Обращаясь к русской аудитории, он мог для иллюстрации своего тезиса обратиться к тексту чеховского рассказа или басни И.А. Крылова «Пустынник и медведь». Когда же Сталин выступал перед иностранными рабочими делегациями, среди которых было немало французов, то он напоминал им содержание трилогии Альфонса Додэ про Тартарена из Тараскона, а выступая на объединенном заседании президиума ИККИ и ИКК 27 сентября 1927 года, он цитировал высказывание Генриха Гейне по поводу критика Ауфенберга. Он говорил в тоне политического инструктажа, обращаясь к активу хозяйственников в 1931 году, и в тоне застольной речи в Кремле на приеме работников высшей школы в мае 1938 года.

Выступая же в схожих аудиториях, он учитывал перемены во времени и настроениях людей. Это можно заметить, сравнив его речи перед избирателями Сталинского округа перед войной и после войны. Выступление в декабре 1937 года звучало в праздничном ключе, в котором проходила вся предвыборная кампания. В этой речи Сталин поздравлял собравшихся «с наступающим всенародным праздником, с днем выборов в Верховный Совет Советского Союза». Он открыл свое выступление в шутливом тоне, заявив, что «не имел намерения выступать. Но наш уважаемый Никита Сергеевич, можно сказать, силком притащил меня сюда, на собрание: скажи, говорит, хорошую речь». (Подобным образом Сталин не раз начинал свои речи.) Сталин говорил, что все, что «нужно было сказать перед выборами, уже сказано и пересказано…» Он иронизировал по поводу любителей «сказать эдакую легкую речь обо всем и ни о чем», а слово «легкую» произнес насмешливым тоном. Лишь после нескольких минут, заполненных такими замечаниями и смехом аудитории, он приступил к более серьезной части выступления, начав ее словами: «И все же, коль скоро я вышел на трибуну, конечно, приходится так или иначе сказать хотя бы кое-что».

Совершенно иным было содержание и тон предвыборного выступления Сталина в феврале 1946 года перед теми же избирателями Сталинского округа Москвы. Напомнив в начале речи, что «война является главным моментом истекшего периода», Сталин сделал свое выступление строгим по форме и содержанию. В нем он не использовал шутливых пословиц и поговорок и не обращался к комическим образам из художественной литературы. Речь 9 февраля 1946 года резко отличалась от речи 11 декабря 1937 года обилием статистических данных, аналитическими выводами о характере только что завершенной войны и изложением планов послевоенного развития.

В то же время, как и все опытные ораторы, Сталин не только учитывал особенности аудитории, к которой обращался, но также старался сделать каждое свое выступление ярким и выразительным. Тема противоборства, которая постоянно звучала в его выступлениях, позволяла Сталину поддерживать напряженный настрой в речах. Противопоставление общественных сил в масштабах одной страны или всего мира, полемика с реальными или гипотетическими оппонентами или борьба с возможными сомнениями в правильности политического курса лежали в основе драматической завязки каждого выступления Сталина. Драматичный конфликт определял основную сюжетную линию выступления, ее развитие, удерживая внимание слушателей.

Он поддерживал драматизм в раскрытии темы своего выступления, ставя риторические вопросы. Ответы на эти вопросы позволяли Сталину останавливаться на еще не раскрытых сторонах обсуждаемой проблемы и подогревать интерес слушателей к содержанию речи. Наличие единой сюжетной линии позволяло Сталину разделять ее развитие на отдельные этапы, не теряя из виду центральную тему выступления. Ставя, например, в речи 9 февраля 1946 года вопрос: «Итак, каковы итоги войны?», он выделял три «главных итога» и обосновывал каждый вывод в нескольких абзацах своего выступления.

Выделение отдельных частей в развитии центральной темы придавало речи динамичный ритм, который подчеркивался повторявшимися словами. Так, в речи 9 февраля он не раз начинал новое предложение со слов: «Теперь речь идет о том…» Сталин усиливал ритмичность речи, начиная несколько предложений с одинаковых слов: «Известно, что наше вооружение по качеству не только не уступало немецкому, но в общем даже превосходило его. Известно, что наша танковая промышленность… Известно далее, что наша авиационная промышленность… Известно также, что наша артиллерийская промышленность… Известно, наконец, что наша минометная промышленность…»

Для своих выступлений Сталин находил нужные лексику и словесные конструкции, смысловые ударения и тональность. Казалось, в подготовке речей ему помогали впечатления от проповедей священников, опыт поэта и знакомство с музыкальной гармонией. Даже в своих отчетных докладах, изобиловавших цифрами и перечислениями основных событий в жизни страны, лаконичными оценками и сухими строками планов, Сталин, как и все опытные ораторы, придавал акцентам эмоциональную окраску. Его ораторский стиль никак нельзя было назвать сухим, как это утверждали его противники. Даже фраза, характеризующая хозяйственное развитие страны, была окрашена в яркие, часто контрастные тона.

Концовки его докладов на пленумах ЦК и съездах партии выглядели как оптимистические финалы проповеди, героической поэмы или музыкального произведения, в которых зло терпело поражение, а добро торжествовало. Такой оптимистический вывод позволял Сталину завершать свой доклад здравицами, которые вызывали аплодисменты и ответные возгласы восторженной аудитории.

Сталин мог создавать не только речи, проникнутые оптимизмом. Он был автором ряда выступлений, наполненных трагедийным пафосом. Ярким примером такого рода является выступление Сталина на II Всесоюзном съезде Советов 26 января 1924 года, известное как «клятва Ленину». В этом выступлении Сталин изображал борьбу рабочего класса не в оптимистическом ключе, а как патетическую трагедию: «Тяжела и невыносима доля рабочего класса. Мучительны и тягостны страдания трудящихся… Десятки и сотни раз пытались трудящиеся на протяжении веков сбросить с плеч угнетателей и стать господами своего положения. Но всякий раз, разбитые и опозоренные, вынуждены были они отступить, тая в душе обиду и унижение, злобу и отчаяние и устремляя взоры на неведомое небо, где они надеялись найти избавление. Цепи рабства оставались нетронутыми, либо старые цепи сменились новыми, столь же тягостными и унизительными».

Придавая своим выступлениям яркую эмоциональную окраску и насыщая их боевыми призывами, Сталин в то же время не превращал свои речи в поток бьющих через край страстей и не позволял взвинченной аудитории увести себя от темы. Он старался не выпускать эмоции из-под контроля и лишь использовал эмоциональный настрой своей речи, ее краски и ритм для того, чтобы легче перейти к изложению своих политических оценок прошедших событий и заранее намеченной программы будущих действий, добиться лучшего восприятия и усвоения их аудиторией.

Главным в речах Сталина была не форма, а содержательная сторона, производившая глубокое воздействие на слушателей. Уязвимым же местом многих ярких выступлений ораторов того времени была их внутренняя пустота. Пламенные речи Керенского производили сильное впечатление на аудиторию. Однако сам главковерх удивлялся, почему солдаты, которые с таким энтузиазмом выслушивали его призывы вести «войну до победного конца», отказывались потом идти в наступление. Секрет этого явления знал генерал А.А. Брусилов, который писал в мемуарах, что А.Ф. Керенский уезжал с фронта, а он оставался и видел, что через пару часов после отъезда премьера впечатления от его речи улетучивались и те же самые солдаты, которые только что вопили от восторга, слушая оратора, теперь проклинали его.

О слабой содержательности речей многих ярких ораторов начала и середины XX века свидетельствует их историческая судьба: подавляющее большинство из них давно забыто и не переиздается. Зачастую об идеях и творчестве этих прославленных политиков судят не по речам, а по их письменным работам. Некоторые слова из речей Черчилля вошли в историю (например о «железном занавесе», о готовности британцев к отпору германской агрессии или о летчиках, защищавших небо Англии), но современный читатель знает из творений премьера Великобритании лишь его мемуары и исторические монографии. Современному читателю творчество Керенского известно по книге его воспоминаний, но не по сборникам его речей, которые никогда не были изданы. Ныне о содержании работ и литературном стиле Троцкого знают по его книгам об истории революции 1917 года и политическим памфлетам, но мало кто перечитывает его речи. «Моя борьба» Гитлера гораздо лучше известна, чем сборники его речей, а о Геббельсе как авторе судят скорее по его дневникам.

Парадоксально, но Сталин, который никогда не считался блистательным оратором XX века, ныне известен прежде всего своими устными выступлениями, чем письменными работами. С одной стороны, это связано с тем, что наиболее значительные политические заявления и изложения своих многих теоретических положений Сталин сделал в форме докладов, речей или лекций. Лишь в начале и в конце своей деятельности он излагал идейно-политические взгляды главным образом в форме статей. Впрочем, даже письменные работы Сталина зачастую представляли собой ответы на поставленные вопросы или группы вопросов. Вероятно, что Сталину было необходимо видеть перед собой живую аудиторию или по крайней мере воображать своего собеседника, обращаясь к нему письменно в своей статье-монологе. Он не желал отрываться от живых людей, постоянно соизмеряя свою деятельность с их взглядами, их настроениями.

С другой стороны, очевидно, что причиной долгожительства речей Сталина стала весомость их содержания. Видимо, с того времени, когда Сталин понял, что оратор должен «самостоятельно шагать, как Христос по воде», а не плыть по течению среди бушующих волн эмоциональной аудитории, чтобы не сбиться с курса или не утонуть в этих волнах, он должен уверенно возвышаться над изменчивой стихией людских страстей. Иными словами, оратор должен был совершить чудо, поднявшись над страстями людей, пройти там, где прежде никто не ходил, а затем повести уверовавших в него за собой.

Для этого он должен был предложить некие истины, которые бы оказались выше сиюминутных настроений толпы. Именно к этому Сталин и стремился. В отличие от речей-однодневок многих ораторов XX века, сталинские речи и доклады до сих пор считаются важнейшими источниками для изучающих историю СССР.

Выступления Сталина, судя по его статье 1909 года, вначале не всегда были удачными. Вероятно, он «спотыкался», «промахивался» и даже «проваливался». Но очевидно и то, что он упорно совершенствовал свое ораторское искусство, продолжая вести пропаганду и агитацию идей революционного марксизма.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.