Выборы в Олимпийский комитет

Выборы в Олимпийский комитет

Я спустилась с гор, когда наш Центр начал потихоньку сдавать свои позиции. Сашка уже уехал жить в Москву, а я понимала, что приближается тот момент, когда и мне наступит пора перебираться домой. Я все чаще уезжала из Центра в поисках, чем мне в Москве заниматься. Потому что вновь попадать в родное фигурное катание под чуткое руководство Валентина Николаевича Писеева мне совсем не хотелось. Нельзя было сбрасывать со счетов еще одно обстоятельство. Прожив в родной стране много лет и все эти годы отстаивая свое «я», причем в такой компании, где все постоянно дружат против кого-то, я понимала, что мне никогда не захочется вернуться в «дружную» семью специалистов.

Конечно, такая потогонная работа, как в Америке, мне тоже надоела. Скорее всего, я устала от фигурного катания. Я очень люблю свой вид спорта. Но мне его в своей жизни в таком количестве уже не хотелось. Особенно после смерти Лены. Я понимала, что мне тяжело будет работать без нее, потому что сколько я проработала тренером, столько она находилась рядом. Она меня понимала, как и я ее, с полуслова, а порой и без слов. Человек, которому я могла все доверить и обо всем поговорить. В нашем профессиональном содружестве я могла ей целиком довериться как специалисту высочайшего уровня. Я считаю, что в нашем виде спорта хореографа такого класса не существовало. Она уникально работала с детьми. Своих детей Лена не имела, но у нее был огромный запас энергии на возню с малышами. Часто говорят, что те, у кого нет своих детей, люди черствые. К Лене такое высказывание никак не относилось. Она обожала детей.

Мы с ней много лет здорово работали. И с ее уходом я поняла: во мне что-то перегорело.

Я вернулась в Москву одновременно со Славой Фетисовым, может чуть раньше, и сразу получила от него предложение работать в одной команде. Планы у меня тогда были четкие — заняться строительством своего Дворца, но пришлось подключаться к организации общества «Спортивная Россия», где я позже стала председателем исполнительного комитета. Мы создали национальную премию «Слава», я вошла в Президентский совет по спорту, а позже — еще и в Общественную палату, помогала Ладе Фетисовой в благотворительном фонде «Республика Спорт». Было еще множество всяческих комитетов и комиссий, куда я входила. Но хотелось работать по максимуму, к этому меня приучил спорт. И я ввязалась в две избирательные кампании — в Думу и в Олимпийский комитет России. Я прекрасно понимала и отдавала себе отчет, что вступаю на чужую территорию. Но то, с чем я столкнулась, оказалось за границей моего разума, далеко не сильно испорченного американской демократией, — я к ней всегда относилась скептически. Но родная действительность превзошла все ожидания.

Начнем с Олимпийского комитета. В декабре 2005 года в нем по уставу должны были проходить выборы президента. Осенью 2004-го Фетисов и Тарпищев встречались с Самаранчем, и наиболее влиятельный в олимпийском движении человек сказал, что лучшей кандидатуры, чем моя, он в России не видит, добавив, что МОК всегда будет поддерживать трехкратную олимпийскую чемпионку, тем более все, кого он знает в Олимпийском комитете (а знает он, естественно, всех), ко мне расположены.

Я начала собирать команду и объявила о своем выдвижении. Газета «Известия» устроила опрос среди читателей. Напомню, что скандальный Солт-Лейк еще был у всех в памяти. Дальше, при Фетисове, Олимпиады прошли гораздо успешнее и, что самое важное, без скандалов, что как-то примирило общественность с «вечным» президентом Тягачевым. Но тогда читатели «Известий» проголосовали со счетом то ли 96: 4, то ли 97: 3 в мою пользу. Запахло жареным, и Тягачев исчез в кремлевских коридорах. Кого и как он уговаривал, мне неизвестно. Я даже доводов за него придумать не могу, но вот что происходило дальше.

Мои соперники оказались неумными, но очень хитрыми, давно в этом бульоне варившимися и в этом лесу кормящимися. Прежний президент ОКР Виталий Георгиевич Смирнов помогал в свое время Тягачеву выйти на первые позиции, но потом команда Тягачева его, можно сказать, отодвинула. Я собственными глазами видела, как велик его вес в Международном Олимпийском комитете, где он тогда занимал пост вице-президента. Это невероятно, но в МОКе он выглядел намного представительнее, чем дома. Там с ним считаются, его мнение там далеко не последнее, а здесь его загнали в закоулки Национального олимпийского комитета. Вся нынешняя верхушка, которая долго там рулила, на него никакого внимания не обращала. Не учитывать колоссальный опыт и знания такого человека, если это не сознательная позиция, исключительная глупость. Я совершенно четко почувствовала, особенно в последние дни перед Олимпийским собранием, что он очень хотел нам помочь.

По большому счету, если рассматривать все, что происходило на Лужнецкой набережной, с точки зрения Олимпийской хартии, нарушений набралось слишком много, и далеко не мелких. Другой вопрос, надо ли было превращать в скандал это «Олимпийское собрание»? Может, и надо, но эта свара не должна была исходить от меня. Это мероприятие превращалось в базар. Выборы, особенно те, когда определялся исполком, носили абсолютно непристойный характер.

Собственно, собрание началось с того, что высокопоставленный сотрудник Администрации президента заявил, что она поддерживает Леонида Васильевича. Удержавшийся Тягачев разыграл это собрание по своим картам. Грустная вышла картина, когда появился расстроенный и подавленный Александр Попов и снял свою кандидатуру. Потом металлургический магнат Лисин забежал на минутку — без галстука, в красном свитере, — и снял свою кандидатуру, затем сделали красивый шаг считавшиеся запасными вице-президенты НОК Хоточкин и Кузин, царство ему небесное. Я сидела, смотрела на все это и понимала, что, по большому счету, здесь борются только со мной. Близкий к Фетисову человек, который уже знал, чем все закончится, сказал: «Ира, здесь делать нечего, пойдем домой. Не будем устраивать им праздник». Но я отказалась. Хотела увидеть все до конца.

Поведение Валентина Балахничева тоже носило странный характер. А ведь Попов, Балахничев и я договаривались действовать вместе. Получилось, что мы показали, что у нас нет кулака. А если и есть, то плохой. Хороший кулак показывает, что людей объединяет, и они бьются за каждый голос. У нас же получилось, что у Саши Попова взыграли чистые амбиции. Я с ним разговаривала, он что-то мне объяснял, но красной нитью через весь разговор проходило, что ему без разницы все это олимпийское собрание. Главное — удержаться в Международном Олимпийском комитете. Через выдвижение он собирался продлить свое пребывание в МОКе. В последний момент собрали свою команду депутаты: Александр Карелин, Владислав Третьяк, борец Фадзаев, сенатор Лавров — все олимпийские чемпионы, плюс динамовская верхушка. Когда я стала разговаривать с Лавровым, он говорит: «Мне вообще это собрание по барабану». Я к Третьяку, он: «Ира, я вообще не знаю, что там происходит». Получается, что и их команда — чистая фикция.

Зато в той ситуации раскрылись абсолютно все. В самом глупом положении оказалась Татьяна Анатольевна Тарасова, не понявшая, что ее использовали. Так она еще и дальше себя опустила своими собственными руками, выступив с разоблачениями, какая я плохая и как пагубно это для замечательного органа, если я его возглавлю. Мне она больно не сделала, я слишком хорошо ее знаю. Я даже соглашусь со своим бывшим тренером, что я плохая, но почему со всеми остальными своими учениками, причем любимыми, она не общается? Исходя из этого я думаю: может, я не совсем уж негодный человек. Так что меня не сильно удивило и поразило ее выступление. Когда Таня заходится в экстазе, у нее с логикой делается плохо, это мы и раньше проходили.

Мы вышли с предложением, чтобы во все комиссии, в том числе и в счетную, вошли независимые люди. Естественно, их тут же безо всяких объяснений из всех списков убрали. Поэтому я даже не помню, с каким счетом меня победил Тягачев. Счет мог быть любым, кто это мог проверить? Когда первым выступал президент легкоатлетической федерации Балахничев, в том помещении, куда собрали прессу, звук выключился. На мне же не только звук выключился, но и изображение пропало. Скакал между этажами пресс-атташе Олимпийского комитета — из зала к прессе — и рассказывал, что происходит на собрании. Я слов не нахожу подобное комментировать. Знаю, что люди за меня переживали. Они видели, что с приходом Фетисова в Федеральное агентство, с приходом новых людей в государственные структуры происходят изменения к лучшему, того же движения ждали и в Олимпийском комитете. Молодые ребята, те, которые сейчас выступают и соревнуются, те, которые смотрят на меня как чуть ли не на легендарную фигуру, всегда поддерживали мои позиции, поддерживали мою борьбу с олимпийскими чиновниками, мои требования о прозрачности в финансовой деятельности ОКР. Для молодого поколения я перешла совершенно на другой уровень. Я ими воспринималась не как ветеран спорта, а как публичная личность, как человек, который может отстаивать их права и интересы.

У меня лично к Тягачеву нет ни симпатии, ни антипатии. Интриги перед выборами в ОКР шли только на одну тему: я был у президента, я поговорил с президентом, мне президент сказал. Все это, честно говоря, выглядело очень смешно.

Для меня выступление на Олимпиаде, особенно на первой Олимпиаде семьдесят второго года, о которой я так долго мечтала, оказалось самым тяжелым. Все сошлось: и катались мы плохо, и с Улановым плохие отношения. Я была совершенно одна, только Жук меня поддерживал. Я была вне коллектива, я была не с партнером, я понимала, что это наше последнее выступление, но шла вперед. Я столько работала все эти годы, что имела право выступать на Олимпиаде. Меня все в Саппоро потрясло: и открытие, и клятва олимпийца. Я пошла на закрытие, потому что считала, что, расставшись с партнером, больше никогда не попаду на Олимпиаду. После своих соревнований я пыталась как можно больше всего посмотреть: и хоккей, и прыжки с трамплина, и биатлон, и коньки. Везде, куда только можно было, пробивалась. Но и программа тогда была все-таки меньше, чем сейчас.

Когда ты уже на второй Олимпиаде, то понимаешь: человек, который представляет свою страну, действительно воин. В семьдесят шестом году в Инсбруке хоккеисты бились просто насмерть. Только четыре человека тогда в команде не заболели. Все остальные с гриппом. Дикая сложилась ситуация — в последние дни на Олимпиаде все оказались больны, эпидемия. Но как мужики бились!

Это совершенно особое состояние — представлять свою страну, биться за свое дело после клятвы олимпийца: бороться честно и уважать соперников. Но тут я столкнулась с чиновниками, а у них свои чиновничьи игры, они никогда на себе не испытывали то, что знаем мы. Они, да, переживают за нас, потому что большинство из них продлевают благодаря спортсменам свое пребывание в должности, а если мы провалимся, им эту сладкую жизнь могут и перекрыть.

Ты проходишь к вершине колоссальный путь, и я не знаю никого, кто мог бы сказать, что у него когда-нибудь Олимпиада или какой-то чемпионат мира прошел гладко. Мол, готовился, готовился, а потом приехал и выиграл, поскольку затратил на подготовку много сил, времени и здоровья. Не бывает такого, все проходят еще и через страшную борьбу. Люди по-настоящему сражались, шли к победам, теряя здоровье, теряя родных, не видя и не зная другой жизни, заодно теряя и друзей, потому что те уходили вперед и в карьере, и в образовании, пока ты за страну бился, у них другое отношение к твоим мукам.

По большому счету, Фетисов стал первым национальным героем, тяжело, вопреки системе выехавшим в НХЛ и ставшим там одним из лучших защитников. Я была первым тренером из Советского Союза, отправившимся за океан по частному контракту. Даже здесь мы оказались с ним впереди, за нами уже другие последовали. С той стороны нас не сразу признали, долго смотрели — можно ли с русскими работать, можно ли нас приглашать, что мы из себя представляем, насколько мы профессиональны, насколько можем работать в их условиях?

Мы там представляли не только себя, мы представляли нашу отечественную спортивную систему, все наши достижения, все наши знания, заложенные еще в Советском Союзе. Уже только поэтому мы больше государственники, чем любой спортивный функционер, просиживавший дома штаны. Пафосно я говорю, но это так.

То, что я пошла на выборы, — это утверждение нового в родном спорте. Наши противники пытались сохранить прежний баланс «спортсмен — чиновник». Радио, пресса, телевидение — все интересовались, чем дело кончится, но не развернулись в мою сторону, не писали в мою поддержку. Но и мы не потратили на рекламу ни одного рубля. И крики — сколько может стоить пиар-кампания Родниной? — полный бред. Никогда прежде в нашем спортивном движении такого не происходило. Первая попытка альтернативных выборов. В последнюю секунду все противники Тягачева снялись. И если бы за ними последовала я, они бы превратились в безальтернативные, что и случилось через пять лет.

И теперь я понимаю, что в тот момент, когда нам не дали устроить реальные выборы, и начался обратный отсчет времени Фетисова. Система меняться не стала, а нам ее поменять не позволили. Надежды сохранялись после победы Сочи в Гватемале, далеко не без нашего участия, но и они скоро исчезли.