Глава девятая ПРИГЛАШЕНИЕ НА КАЗНЬ

Глава девятая ПРИГЛАШЕНИЕ НА КАЗНЬ

Крепко жму Вашу лапу!

Из письма Горького Сталину

«Замечательный грузин»

В феврале 1913 года, накануне возвращения Горького из итальянской эмиграции в Россию, Ленин написал ему письмо, выражая в самом начале свои обыкновенные опасения по поводу здоровья Горького: «Что же это Вы, батенька, дурно себя ведете? Заработались, устали, нервы болят. Это совсем беспорядки». Ленин снова и снова набрасывается на уже разгромленный им «махизм» и Богданова лично: «А Богданов скандалит: в „Правде“ № 24 архиглупость. Нет, с ним каши не сваришь! <…> Тот же махизм = идеализм, спрятанный так, что ни рабочие, ни глупые редактора в „Правде“ не поняли. Нет, сей махист безнадежен, как и Луначарский…»

Но важно это письмо не этим, а тем, что в нем произошла заочная смычка «Ленин-Горький-Сталин». Отвечая на какое-то письмо Горького по поводу разгула национализма (проблема, которая сильно волновала Горького накануне Первой мировой войны), Ленин писал: «Насчет национализма вполне с Вами согласен, что надо этим заняться посурьезнее. У нас один чудесный грузин засел и пишет для „Просвещения“ большую статью, собрав все австрийские и пр. материалы. Мы на это наляжем. Но что наши резолюции (посылаю их в печати) „отписка, канцелярщина“, это Вы зря изволите ругаться. Нет. Это не отписка. У нас и на Кавказе с.-д. грузины + армяне + татары + русские работали вместе, в единой с.-д. организации больше десяти лет. Это не фраза, а пролетарское решение национального вопроса. Единственное решение. Так было и в Риге: русские + латыши + литовцы; отделялись лишь сепаратисты — Бунд. То же в Вильне».

Ленин был неисправим. По его убеждению, есть только одна национальность — партия, его секта. Всё прочее — тонкости и сложности национальных отношений — должно перед этим стушеваться.

По-видимому, Ленина, по крайней мере, до его размолвки со Сталиным, устраивало, как решал национальный вопрос «замечательный грузин», как устраивало его и то, что с Кавказа, в бытность там Сталина и Камо, в большевистскую кассу поступали деньги от «эксов», то есть в результате грабежей. Ленина вообще устраивало всё, что не противоречило его пониманию партии. И этот принцип Сталин несомненно перенял у Ленина. Так что он был искренен, когда потом, оказавшись на вершине власти, смиренно называл себя его «верным учеником».

В нашу задачу не входит анализ отношения Ленина и Сталина к национальному вопросу. Достаточно оценить, как Ленин относился к собственной стране и ее населению. В письме Горькому (конец января 1913-го) Ленин писал: «Война Австрии с Россией была бы очень полезной для революции (во всей Восточной Европе) штукой, но мало вероятно, чтобы Франц Иозеф (так у Ленина. — П. Б.) и Николаша доставили нам сие удовольствие».

«Сие удовольствие» большевикам доставили в августе 1914 года, но они сумели воспользоваться им только после февраля 1917-го.

Поражает не столько цинизм Ленина в отношении к своей родине и своему народу, сколько та откровенность, с которой он высказывает свою точку зрения Горькому. Ведь Горького разгул национализма волновал именно из опасения новых расколов, раздоров, войн.

И все-таки проблема притяжения-отталкивания между Лениным и Горьким более или менее понятна. Авторитеты, большие «человеки». Пусть один из них «сектант», второй «еретик». Между этими категориями есть полярность, но существует и взаимопритяжение.

Главное — Ленин в глазах Горького был «интеллигентом», и это для Горького являлось решающим обстоятельством. Ленин был умницей, эрудитом. Вне партийного раскола он мог вести беседу в тональности, которая была понятна и приятна Горькому.

Легко поверить, что Ленин действительно проверял простыни в гостиничном номере Горького в Лондоне — не сыроваты ли? И едва ли Горький выдумывал, когда писал, что Ленин «заразительно смеялся», как ребенок. «Заразительный» смех Ленина не один Горький отмечал, как не один Горький отмечал загадочный ленинский магнетизм, его способность влюблять в себя партийцев, не только простых, но и лидеров, даже своих оппонентов, как Богданов и… сам Горький.

Но что нашлось общего у Горького со Сталиным, кроме густых усов? Понятно, что могло сближать его с «интеллигентом» Львом Каменевым или с «любимцем партии» Николаем Бухариным. Даже с Зиновьевым у Горького до 1921 года были почти теплые отношения. Но об отношениях Горького со Сталиным до того, как они вступили в переписку в конце 1920-х годов, ничего неизвестно, кроме грубого окрика Сталина в газете «Рабочий путь»: «…русская революция низвергла немало авторитетов. Ее мощь выражается, между прочим, в том, что она не склонялась перед „громкими именами“, она их брала на службу либо отбрасывала их в небытие, если они не хотели учиться у нее. Их, этих „громких имен“, отвергнутых потом революцией, — целая вереница: Плеханов, Кропоткин, Брешковская, Засулич и вообще все те старые революционеры, которые только тем и замечательны, что они старые. Мы боимся, что лавры этих „столпов“ не дают спать Горькому. Мы боимся, что Горького „смертельно“ потянуло к ним, в архив. Что ж, вольному воля!.. Революция не умеет ни жалеть, ни хоронить своих мертвецов».

Впервые Сталин проявил себя в Гражданскую войну, а до этого был неприметной фигурой в партии, хотя входил в Политбюро и принадлежал к старой большевистской гвардии. Будучи назначенным после Октября комиссаром по делам национальностей, Сталин имел стол в общей комнате с табличкой на нем, написанной от руки. От Сталина того времени до всесильного тирана, которого писатель Анри Барбюс назвал «лицом» стомиллионного советского народа, расстояние почти космическое.

Но ни тот ни другой Сталин не могли быть близки Горькому, который всегда любил больших «человеков», но не терпел тиранов. Негативные стороны вождизма Горького проявились лишь в самом конце его жизни и только в статьях, написанных как будто другим человеком. Почитайте его письма к членам писательского товарищества «Серапионовы братья» Лунцу, Зощенко, Каверину, Вс. Иванову, Федину и другим. Сколько в них неподдельной любви к «молодым»! Но главное — сколько в них потрясающего такта! И это понятно. У Горького была «школа» переписки с Чеховым, Толстым, Короленко. Горький органически не умел нагрубить начинающему таланту, для него это было все равно что наступить сапогом на пробившийся из земли росток.

Зато грубость Сталина отмечали многие. Он был жесток и с писателями, хотя ценил творчество многих из них. Только с Горьким он не мог себе позволить грубого тона. Лишь после охлаждения отношений с Горьким, с 1934 года, Сталин в письмах к нему позволял себе тон если не снисходительный, то достаточно едкий и иронический.

Однако наша задача совсем не в том, чтобы развенчать Сталина и на его фоне приукрасить Горького. В конце концов, из предыдущей главы ясно, что в 1928–1931 годах между Горьким и Сталиным была заключена сделка, даже если она не была оформлена устно. Из дальнейшего повествования будет понятно, что ни Сталин, ни Горький своих условий до конца не выполнили. Именно это стало причиной расхождения между ними. Так что Горький вовсе не был «жертвой» Сталина. Скорее он был жертвой логики своей судьбы, своего богоборческого разума.

Важней выяснить другое. Почему от «дружища» Ленина Горький в 1921 году бежал, а к «тирану» Сталину вернулся, да еще и со словами хвалы на устах? Каким «золотым ключиком» к душам человеческим обладал этот «замечательный грузин», что сумел «заманить» к себе Горького и использовать его мировой авторитет?

Данный текст является ознакомительным фрагментом.