Блокадный дневник Лены Мухиной

Блокадный дневник Лены Мухиной

Считай потерянным для себя тот день, когда ты не узнал ничего нового, не научился ничему полезному!

Каждый может стать ловким, сильным, мужественным. Для этого нужно только одно — воля!

Воля побеждает.

Волевой человек — это человек настойчивый, упорный.

Человек не рождается смелым, сильным, ловким. Этому он учится настойчиво, упорно, как и грамоте.

Сегодня 22 мая

Я легла спать в 5 часов утра, всю ночь учила литературу. Сегодня встала в 10 часов и до без у 1/4 1-ого зубрила опять поганую литературу. В без 1/4 1 пошла в школу.

У подъезда вижу — стоят наши Эмма, Тамара, Роза и Миша Ильяшев, уже сдали и счастливые такие. Желают нам счастливого пути. Я поздоровалась с Люсей Карповой и с Вовой. Звонка на урок еще не было, мы ожидали в зале. В нашей группе все наши мальчики, кроме Вовки Клячко. Я спросила Вову, успел ли он все повторить. Он сказал, что не все, я бы хотела еще что-нибудь ему сказать, но он пошел к своим мальчишкам.

Прозвонил звонок, мы поднялись по лестнице и вошли в класс. Все очень волновались, я же была спокойна, так как была уверена в том, что провалюсь: биографии все перепутались, даты тоже. Кроме того, я не успела даже прочесть некоторое. Надо отдать справедливость, что я за себя меньше волновалась, чем за других.

Явные описки исправлены без оговорок, однако лексические и стилистические особенности текста дневника сохранены. Пунктуация дана согласно современным требованиям русского языка. В квадратные скобки заключены недостающие слова или части слов. Отдельные неразобранные слова обозначены в тексте знаком (нрзб.).

В постраничных примечаниях оговорены ошибки, имеющие смысловое значение, неразборчиво написанные в тексте слова, а также недописанные предложения. Краткие комментарии, предназначенные для уточнения некоторых реалий военной, в том числе блокадной, жизни и деятельности ленинградцев даны в конце дневника. — От публикаторов.

Мы сели с Люсей за предпоследнюю парту. А перед нами сели Леня, Яня, а в середине Вовка. Начали вызывать. А я больше думала о Вовке, чем о испытаниях. И не то что я за него волновалась, нет, даже хотела б, чтоб он провалился. Нет, мне хотелось с ним общаться, с ним разговаривать, чувствовать на себе его взгляд и вообще как можно ближе быть к нему. Если б он провалился, то он был бы грустный и печальный, а я так люблю видеть его таким. Когда он печален, мне кажется, что он так близок, хочется положить ему руку на плечо, утешить его, чтоб он посмотрел в глаза и ласково, признательно улыбнулся. И сейчас он был так близко, вот немного протянешь руку и дотронешься до его локтя, который он положил на нашу парту. Но нет, мне не решиться на это, он так далек, сзади сидят девочки, они поймают мое движение, рядом с ним сидят его товарищи. Они заметят, что-нибудь подумают, и тогда это будет не то, не то. Что не то? Сама не знаю. Я сидела, подпершись руками, и так, чтобы никто не видел, следила за Вовой. Нет, не следила, а так просто смотрела на него. Мне доставляет удовольствие и большое удовлетворение смотреть на его спину, на волосы, на уши, на нос, на выражение лица. Вова сидел вполуоборот, смотрел на отвечающего Димку и изредка переговаривался то с Я ней, то с Леней. Хоть бы раз ко мне оглянулся. Почему с Янькой и Леней переговаривается и переглядывается, а со мной как будто меня нет. Но нет, куда мне до них: Вова не девочка, я не мальчик. И потом разве я исключение, ведь с другими девочками он же тоже не переглядывается. Я на минуту забылась, уткнув голову в парту. Но когда опять взглянула на него, нет, не могу, чего я боя[ла]сь, он, дорогой Вовка, совсем такой, как тогда в театре, и в том же костюме, и улыбка та же. Мою робость как рукой сняло, и вот его-то я люблю больше всех других, подумала я, нисколько не смутилась от таких мыслей. Я подвинула к себе Люсину тетрадь с программой по литературе и написала на обложке: «Желаю тебе сдать на отлично». Толкнув его за локоть, я придвинула к нему написанное. Он сразу же обернулся, и, вероятно, ему это было приятно, он весь просиял и пожелал мне того же. Я издала что-то нечленораздельное и мотнула как-то головой, я этим хотела показать ему, что уверена, что провалюсь.

Потом меня вызвали, я села на вторую парту, ни разу не обернувшись на ребят, так что не видела Вовку и не знаю, интересовался ли он моей участью. Я сидела и знала, что за мной сидят еще не вызванные ребята и Вовка. Мне так хотелось бы, чтобы Вова в это время думал бы обо мне, беспокоился. Может быть, это так и было. Право, не знаю. Вскоре вызвали и его, он сел передо мной.

Мне попался жуткий билет, и я ни первый, ни второй пункты не знала. Я решила подождать немного и переменить билет. Мне ничего другого не оставалось делать. Вова сидел, согнувшись в три погибели, и, вероятно, нервничал. Листок, который он только что исписал, он рвал и теребил в своих руках. Потом начал лохматить свои волосы, потом задумался и начал снова писать. Раза два-три он обернулся, и в один из них мы встретились глазами. Он как-то беспомощно, я вопросительно. Знаешь? Он неопределенно мотнул головой. Потом он снова стал что-то писать…

Я взяла другой билет и сразу, взглянув на него, поняла, что еще не все погибло:

1) Мотивы лирики Пушкина.

2) Сентиментализм.

3) Композиция «Героя нашего времени».

Второе я знала хорошо, третье тоже, а первое надо было вспомнить. Но я уже знала, что литературу сдала. Вова уже подготовился и сидел на самом краю парты, он часто оглядывался. Я на него не смотрела. Я мучительно старалась вспомнить лирику Пушкина. Но я видела, что Вова за меня беспокоится. Он, наверно, не пропустил мимо своих ушей, что я сижу над вторым билетом, да еще и вид у меня был такой печальный.

Но вот что ужасно. Когда я добиваюсь того, чего хочу и на меня кто-нибудь начинает обращать внимание, я стараюсь всеми силами стать незаметной, так как боюсь, что окружающие что-нибудь заметят. Не правда ли, как глупо! Но это так. Вова добился того, что спросил, глядя мне в глаза (он всегда, когда разговаривает, смотрит прямо в глаза, что часто не могу сделать я), знаю ли я. Я кивнула утвердительно головой, и он успокоился.

Потом, после Гришки, он отвечал. Он говорил четко, ясно, быстро. Ему не давали договаривать, и, не спросив ничего дополнительно, отпустили. Пошла отвечать я. Вова вышел из класса. Тут я о нем забыла, не знаю, быть может, он поинтересовался и через дверь видел, как я отвечаю. А может от радости и забыл обо мне. Пошел искать своих ребят. Ведь не век же ему обо мне думать.

Так. 2 испытания с плеч долой.

Сегодня. Весь день баклуши била. Успокоилась моя душа. 3 дня еще впереди, успею. Так всегда бывает, стоит мне решить немножко отдохнуть, трудно взять себя обратно в руки. И как незаметно день проходит. Слушала [по] радио «Немецкие баллады», а я баллады очень люблю. После передачи взяла я Пушкина и прочитала все баллады подряд. А все же хорошо, что нет на свете никаких нечистых душ. А то они бы житья нам не давали.

Сейчас около 10 часов. А я маме обещала в 9 лечь. Она каждую минуту может придти. И выйдет, что я слово не сдержала. А это удар по моему самолюбию. Да и просто совест[но]. Но никак не кончить. Расписалась.

Я теперь решила аккуратней вести свой дневник. Потом же самой будет интересно. Боже, Ака{1} в комнату пришла, а я еще не в кровати. «Ты же обещала, нужно лежать[1]». «Да, да, да, — говорю я. — Сейчас». А сама пишу (Ака ушла из комнаты). Я хочу писать в своем дневнике все свои переживания, все, все, как Печорин это делал. Ведь как интересно читать его дневник. Но я такое преступление сделала. Пишу-то я на маминой записной книжке, она может рассердиться. Ну ладно, как-нибудь уговорю ее, а пока положу-ка я все на место.

23/V

Черт подери, меня никто не разбудил. Проснулась в 10 часов. Опять не сделала зарядки. Слушала передачу для детей «Юность Амунсона»{2}. Какой был упорный человек. Он захотел, и он добился. Если б я была мальчишкой, то, наверно бы, подражала Роальду. Но я ни разу не читала, чтобы девочка так над собой работала. А страшно самой начать.

Я бы хотела, чтоб Вова мечтал бы быть полярником, исследователем, альпинистом. Но он, кажется, не увлекается этим, не желает «ломать» свою голову в ледниковых трещинах. А впрочем, надо будет его спросить. Но только когда спросишь. Вот, может быть, я поеду к нему в гости на дачу, и тогда мы с ним поговорим. И о делах 9-ого класса, и о его будущности, и о моей. Если, конечно, он захочет со мной разговаривать. А может быть, я ошибаюсь, может быть, я ему совсем не нравлюсь. Нет, не может быть. Хоть немножко, вот столичко, а я ему нравлюсь.

Ну, пора за книги. Зубрить немецкий.

Уже 10 часов вечера. Возвращаюсь за перо. Была у Люси Карповой. И узнала итоги испытаний. Вова, Гриша, Миша Ильяшев, Лева, Леня, Яня, Эмма, Тамара, Люся, Беба, Зоя, Роза — сдали на отлично. Димка, Миша Цыпкин — хор[ошо] и еще несколько человек. А остальные — посредственно]: Кира, я, Люся, Лида Клементьева, Лида Соловьева, Яся Баркан…

За сегодняшний день я очень мало сделала. Вечером только взялась как следует. Выучила 4 §. Мы с Люсей ходили сегодня гулять в садик{3}. Ребят — масса. Как в муравейнике. Вики — нет.

Мне все чего-то не хватает. Ощущаю пустоту. Вот с Люсей ходила гулять, была у ней, и все не то. Нет, Люся меня не удовлетворяет. А больше никого у меня нет. Это особенно ощущается сейчас, в дни подготовки. Мне лучше готовиться вдвоем. Особенно по немецкому. Люся хочет готовиться одна. Да и вообще, Люся мне не пара, я это давно знаю. Я глубоко завидую нашим ребятам. Эмма с Тамарой занимается, Роза с Бебой, Люся тоже с кем-то. И другие девочки тоже как-то устроились. Наши же мальчики все время поддерживают друг с другом связь. Вот Вовка занимается один, так он сам хочет, а надоест быть одному, так он сейчас же окружен товарищами. Да и не только Вовка, все они также. А я совершенно одна, у меня нет хорошей подруги, ни товарища.

Мама иногда хочет, чтоб я ее поцеловала, ласкается ко мне, а я хожу грустная, потому что невеселые думы у меня в голове. Так хочется расплакаться, раскричаться. Но я себя внешне сдерживаю, а внутренне никак не могу. Все время чувствую, что чего-то недостает. Когда мамы нет дома, я хочу, чтоб она пришла, когда она дома, я жажду ее не видеть, не слушать. Мне они надоели. И мама, и Ака.

Я хочу новых лиц, новых встреч, нового. Чего-нибудь нового. А его нет — и я не могу. Мне хочется сейчас убежать куда-нибудь далеко-далеко, что[бы] никого не видеть, не слышать. Ни одного человека. Нет. Я хожу, хочу пойти к своей закадычной подруге, которая меня любит, и рассказать ей свои печали. Все, все. И тогда мне будет легче.

Но у меня никого нет, я одинока. И никому об этом нельзя сказать. Маме сказать. Она поцелует, поласкает, скажет: «Что ж делать». Она думает, что у меня нет подруг, потому что я лучше, а они все хуже меня. Глупая, она не понимает многого. Очень многого. Я совсем обыкновенная, я ничем от них не отличаюсь. Разве мыслей у меня в голове больше. Так ведь это не преимущество, а порок. То, что я все время думаю, а главное, то, что я каждый свой шаг анализирую, разбираю по косточкам, — разве это не порок? Если я хоть немножко б меньше думала, была бы беспечна, мне бы легче жилось на свете. Ну, пора спать.

28 мая

Прошла испытания по-немецки. Все благополучно. Мы получили 13 отл[ично]. Вова получил хор[ошо]. Не знаю почему. Он отвечал еле-еле на посредственно]. А у него был очень легкий билет. Завтра буду сдавать алгебру. Скоро, скоро я буду свободна. У меня есть много планов.

Мы не поедем в этом году на дачу. Нет денег. Ну и не надо, даже очень хорошо, я давно лето не проводила в городе. Буду обязательно работать. И куплю себе какую-нибудь одежду. А то мне уже 16 лет, а я не имею ничего приличного, «модного». Кроме того, я каждый день, начиная с 7-ого июня, буду заниматься по-немецки, чтобы в 9-ом классе быть хорошей ученицей и не слышать слова «слабенькая». Потом мне стыдно ползти по химии на посредственно]. Я так часто видела (нрзб.) Анну Никифоровну и ее Адька…[2] Нет, я должна в 9 кл[ассе] учиться по химии на отлично. 9-ый класс сдает экзамены по химии. И я должна весь год проучиться хорошо по химии и сдать испытания на отл[ично]. А для этого[3]

30 мая

Погода хорошая. На сердце ноет. Сегодня у мамы день рождения, а ничего нет. Мама поехала работать и добывать деньги. Правда, мы не голодаем, но в этом мало радости. Мы все это время живем на чужие деньги. Мама все занимает и занимает. Стыдно показаться на глаза в квартире, всем мы должны. Еще никогда мы так не жили.

Вчера сдавали алгебру. У Вовы хор[ошо], у меня — отл[ично], у Люси — посредственно]. Об остальных ничего не знаю. 28[-ого] я весь вечер провела у Вовки. Мы: Вова, я и Дима решали задачи и примеры по алгебре, но больше трепались. Вовка очень остроумно умеет трепаться. Отношения у нас с ним лучше, чем зимой. Он всегда теперь здоровается со мной как с хорошим товарищем. И мне это очень приятно. И вообще, чем больше я бываю с ним, т. е. у него, тем меньше я думаю о любви к нему. Но стоит мне долго его не видеть, я снова его начинаю любить. А хотели этим летом как-нибудь собраться и поехать к нему погостить денек. Но теперь раздумали, это излишне, не надо, лучше я все лето не увижусь с ним. А осенью, когда мы встретимся, поздороваюсь с ним как со старым знакомым и этим еще более сближусь с ним. Надо обязательно перед тем, как расстаться на лето, попросить его сняться крупным форматом, а осенью, как только мы встретимся, опять попросить его сняться, это будет интересно и для меня, и для него, ведь интересно, как он изменится за целое лето. Еще мне хотелось бы получить карточку от Димки, ведь он мне обещал, и от Миши Ильяшева, а также от Эммы, Люси Ивановой, Тамары Артемьевой и Бебы, но эти карточки достать труднее.

Завтра у меня геометрия. И потом останутся только два испытания. Анатомия и физика. Анатомии я не боюсь, а физику боюсь очень. На физику только 2 дня. Это очень мало. И еще что плохо — на физику нашей группе приходить к 9-ти часам утра. Физик тогда совсем свежий и очень требователен. А II гр[уппе] лучше. Он уже устает и дремлет. Отвечать тогда легко.

А Вовка хороший мальчишка, ей Богу, хороший. Если б он был председателем в 9-ом классе. Но нет, это только мечты. Он, наверно, теперь и думать не хочет об этом. Ну, да его дело.

Вот где я чувствую себя как рыба в воде. Это в Вовкиной семье, всегда, после того, как я побываю у них, я чувствую себя так бодро, так хорошо, и жизненный поток для меня — ручеек по колено.

Когда кончилась консультация по алгебре, ребята столпились вокруг Веры Никитичны. Вова и другие мальчишки стояли у окна. Я подошла к доске, прислонилась, окликнула Вову, он живо обернулся и подошел

ко мне, с ним и Леня.

— Ты решал задачи по алгебре?

— Нет, не решал, не хочется.

— Слушай, давай порешаем немножко.

— Ой, Лена, мне так не хочется.

— Знаешь, Вова, — говорю я, пачкая мелом доску, — я совсем забыла, как решаются некоторые задачи. Я завтра могу срезаться на этом.

— Ну, что ты, завтра же будут легкие задачи.

— Ну, все-таки. Я сейчас пойду к тебе. Хорошо? Он кивнул головой:

— Ленька, пошли ко мне. Я эти искусственные приемы не знаю. Решим парочку?

— Нет, Вовка, сейчас никак не могу…

Мальчишки все вместе вышли из школы. Я шла рядом с Вовой, а потом с Яней. Я говорю: «Вовка, почему ты так неважно немецкий отвечал». Вова ничего не ответил. Яня за него: «Разве он плохо отвечал. Он же хор[ошо] получил».

— Дело не в отметке, а отвечал он неважно.

— А ты разве хорошо отвечала?

— Это уже другой вопрос. Ведь в данном случае я говорю не о себе, а о Вовке.

— Леночка, ты бы так не говорила, если б видела его перед испытаниями. Вовка тогда был умирающим Гамлетом.

Сейчас ходила в садик. По дороге встретила Геню Николаева. Поздоровались мы с ним. Немного поговорили. Но я, как всегда, была дурой и осталась ею же. Я бы могла его о многом расспросить. Я же, вот дура, два-три слова с ним сказала и уже — до свидания. А он широко улыбается и спрашивает:

— Ну, а вообще как дела. Отметки какие?

Я, вот дура, быстро оттараторила ответ. И даже за руку не простилась, бегом от него и даже не оглянулась. А он, наверно, оглянулся и подумал: «Какая смешная». Какая я дура, просто идиотка. Встретилась с Геной и не могла хорошенько поговорить. Нет, если я с ним в другой раз где-нибудь встречусь, я извинюсь за свою неловкость и расспрошу его, как он живет, как собирается провести время летом. О многом можно его расспросить. И наконец, попросить у него его карточку.

31 мая

Сегодня последний день мая. Завтра уже июнь — лето. Сдала геометрию на хор[ошо]. Правда, мне везет, все такие легкие билеты вытягиваю. Теперь остались только анатомия и физика.

По правде говоря, я геометрию только 3 часа учила. 2 часа — вчера и сегодня утром час. Но провалиться на геометрии было невозможно. Лида Соловьева ничего не знала, ни 1-ый билет, ни 2-ой билет, и ее все-таки вытянули на посредственно]. Если я была бы на ее месте, то на сообразительность взяла. А она ничего не соображала.

Теперь я уже не могу идти к Вовке — нет предлога. Неудобно. Я бы ему так и сказала: «Знаешь, Вова, жаль, что я не мальчишка. А то я бы к тебе часто приходила. В твоей семье я себя очень хорошо чувствую. Когда я к тебе раньше приходила, у меня был предлог заниматься алгеброй или геометрией. А без предлога мне неудобно». Только я боюсь, что он рассердится и скажет: «Какая ты „умная“. А для меня нет особенной разницы между мальчиками и девочками». Или что-нибудь в таком роде.

Ну ладно, иду учить анатомию.

2 июня[4]

Сдала анатомию на отл[ично]. Почти все сдали на отл[ично].

Сегодня ужасная погода. Шел град, а потом снег большими хлопьями. Холодный ветер пронизывает насквозь. Время от времени появляется солнце и снова исчезает.

Осталось сдать только физику. Время летит незаметно. Скоро начнется лето. Много дел ждет меня впереди. Это лето ни на атом не должно быть похоже на прошлое. Прошлое лето — это потерянное время. Это лето будет не таким, в этом я даю честное слово Советского Школьника. И это совсем не трудно. Только ни на минуту нельзя себя распустить. Дело в том, что в то время, когда школьник сдает испытания, он переживает большой нравственный подъем: он сознает, что должен учиться и отвечать, когда же последний экзамен сдан, школьник ощущает какую-то пустоту, ему кажется, что все кончилось, что впереди пустота. И вот тут-то и попадаются некоторые, они сдаются и… и тогда все идет как по маслу. Шатание по улицам, кино, раз в месяц книга, вставанье по утрам в 10 часов, ложенье в 12 часов. Так и проходит все лето. Однообразно тянутся дни, неожиданно подкрадывается день явки в школу.

Но совсем по-другому пойдет летнее время, если не сдаться и пересилить лень. Лень, что такое лень? Лень — это недостойное качество Советского школьника. Значит, лень необходимо побороть.

Я буду жить так.

В 7 часов вставать. Делать под радио зарядку.

Первое время. Я буду ездить с мамой в Пушкино{4}, там буду работать. В перерыв пойду погулять. В 5 часов я буду оттуда уезжать. В 7 часов я уж обязательно буду дома. С у2 8-ого до у2 9-ого я буду заниматься немецким, а потом пить чай, слушать радио или читать. У2 [11]-ого я пойду мыться, сделаю зарядку и в 11 ложусь спать, закрывая радио на самом интересном.

Когда потом, после того как мама кончит работать в Пушкино и мы вместе займемся чертежами, я так распределю время: в 7 часов вставать. Делать зарядку под радио. В 9 часов начну работать. В 4 часа кончу. Пойду гулять. Когда приду, выпью чаю. 1 час буду с Акой заниматься по-немецки. Потом читать, слушать радио.

4 июня

Завтра испытания по физике. Я иду в первую смену. Следовательно, на утро надеяться нечего, а я так распускаюсь, выставляя напоказ свое малодушие. Стыдно признаться, что я не могу взять себя в руки. Ведь последний экзамен. Еще одно, последнее усилие, и я буду свободна. Неужели под конец я сдамся. Раскисну. Нет, нет, этому не бывать. Я сейчас же буду учиться и пусть проучусь до часу, но завтра сдам. Ведь если я завтра не сдам, ведь это смешно, значит, зря я напрягала свои последние силы.

Это же последний экзамен. Напряги же остаток своих сил, Лена, и завтра, завтра ты свободна. Свободна, понимаешь, свободна.

Да, я не малодушна. Я сдам завтра физику!..

5 июня

Вот я и свободна. Сдала физику на хор[ошо]. Недаром я всю ночь сидела над книгой. Итак, впереди заслуженный отдых. Каникулы начались. Здравствуй, свобода.

6 июня

Я проснулась в 10 часов. Меня пожалели и не будили. Ака дала мне в кровать чай. Я только хотела пить, вдруг два звонка. Мама пошла открывать. Слышу голоса: мамин и мужской какой-то. У меня в голове мелькнуло, наверно, маме что-нибудь принесли, подмакетник{5} или еще что-нибудь. Я быстро потушила свет, сняла очки и завернулась в одеяло. Мама кому-то говорит: «Подождите минутку». Потом вошла в комнату и говорит мне: «Вова пришел за книгами, можно ему войти».

— Вова, конечно, пусть войдет.

— Извините, что так рано, мне нужны книги.

— Мама, дай ему книги, они здесь на полке. А я как раз хотела к тебе придти, отнести книги.

— Ну вот, видишь, я тебя опередил, — сказал он, сдержанно смеясь.

Мама стала рыться на полке.

— Вова, вот это она уже прочла, — и показывает ему книгу «Левине»{6}.

— Да нет, мне не эти книги, мне учебные.

Тут я только вспомнила. Ведь Вова назначен ответственным по сдаче учебников в школу.

Мама стала собирать книги. «Вова, садись», — говорила она поминутно.

— Нет, ничего, я постою. Меня там ребята ждут. Мама еще спросила его, куда он едет. Он сказал, что

еще не знает.

— Вова, поедемте с нами на Волгу. Копите деньги.

— Где же столько денег достать.

А я ему говорю: «Слушай, Вова, приходи как-нибудь в эти дни. Поговорим о девятом классе и вообще».

Он не сразу ответил: «Хорошо, зайду как-нибудь».

Когда он уходил, я еще раз сказала: «Вова, заходи, пожалуйста». Он промолчал.

— Ты что, Вова, решил по домам ходить и собирать книги?

— Да.

— А у кого ты уже был?

— Ни у кого, я с тебя начал.

— Почему с меня, а Роза, Люся.

Он спросил Люси телефон, сказал, что пойдет к Розе.

Потом я узнала, он был у Розы, а Люсе позвонил.

В час, как Вова сказал, я пошла в школу за деньгами. В классе, где происходила сдача книг, от потолка до пола возвышались кипы. Здесь были наши ребята. Вова, Яня, Миша Ильяшев, Ася, Тамара, Роза, Люся Иванова.

Из школы мы вышли все вместе. Сперва девочки: Роза пошла с Тамарой в ту сторону, потом я и позднее мальчики. Девочки со мной не простились, как будто чужие. Я уже отошла на несколько шагов от школы и не могла не обернуться. Мальчики как раз в это время вышли, и Вова мне поклонился, вернее, не поклонился, но сделал прощальный жест такой. Нет, он, наверно, не придет. Я же к нему не пойду. 9-ого на поклассном мы встретимся, и я его спрошу, почему он не пришел, и попрошу его придти. А может, не надо? Посмотрим.

7 июня

Сегодня начала день по-настоящему. В 1/4 8-ого встала, сделала под радио зарядку, умылась, причесалась, постелила постель и пошла в садик. Там еще никого не было. Сердитый сторож доканчивал уборку садика. В садике очень хорошо. Поют птицы, перелетывают с куста на куст.

После садика пришла домой, слушаю по радио о подводниках. Какой сложной и серьезной [является] учеба и жизнь наших советских подводников. Они, например, учатся обслуживать корабль в темноте, на ощупь. Жизнь всей лодки зависит от каждого учащегося в отдельности. Обязанности так распределены, что даже кок не только готовит пищу, но в часы боевой тревоги он бежит на свой пост в оружейный расчет. Изо дня в день так тренируются бойцы со своими командирами, и, когда враги нападут на нас, а этого не миновать, рано или поздно война будет, мы будем твердо уверены в победе. У нас есть что защищать, чем защищать, кого защищать.

Однажды бойцы: летчики и подводники, устроили товарищескую встречу. И стали говорить друг другу о своих специальностях. Летчики говорят, опускаться в глубины на дно морское, нет, это страшно. То ли дело летать в небесах. А подводники отвечают: летать над землей и морем, нет, это слишком страшно, то ли дело под водой[5] — плаваешь как рыба.

Вчера я купила две литературы для 9-ого класса. И, увидев, какая обширная программа, решила начать читать сейчас же. Начала с Тургенева, благо он у меня есть.

Сейчас я читаю «Рудин». Вот выписки оттуда:

«Нет ничего тягостнее сознания только что сделанной глупости».

«Ведь это тоже своего рода расчет: надел на себя человек маску равнодушия и лени, авось, мол, кто-нибудь подумает, вот человек, сколько талантов в себе погубил. А поглядеть попристальнее — и талантов-то в нем никаких нет».

«Отрицайте все, и вы легко можете прослыть за умницу».

8[6] июня

Сегодня вдруг решила, позвонила и пошла к Тамаре. Я шла и думала, о чем бы мне с ней говорить. Но все обошлось благополучно. Тамара во многом похожа на меня. У меня мало времени, чтобы все рассказать подробно, уже двенадцатый час.

Но скажу только то, что я ей много говорила о Вове и предложила ей: «Пойдем завтра вместе к Вове». Я бы, кроме Тамары, никому этого не предложила, пойти к Вове. Ведь Вова не особенно любит наших девочек, но Тамара исключение, он к ней очень хорошо относится. Когда я Тамаре предложила это, я сразу поняла, что она пойдет, хотя я об этом не могла даже думать, пока шла к ней.

Сперва Тамара говорила, что очень неудобно без всякого повода идти к нему. Но я ее стала горячо убеждать, что Вова очень хороший мальчик, что дома он совсем другой… и т. д. И она согласилась.

Мы решили, что не можем мириться с такой несправедливостью, что мальчики и девочки так далеки друг от друга, не ходят к друг другу домой, как настоящие товарищи. Мы решили пойти к Вове. А предлог выбрали. Тамара спросит у него какие-нибудь книги, а я отнесу его две книги. Да, это очень интересно, как это все будет. Может быть, перед нами раскроется что-нибудь иное. Может быть, мы втроем [п]одружимся и будем близки друг другу. Это все еще не известно. Но я воспрянула духом. Опять новые стремления, новые надежды, новые мечты. Может, мы не сблизимся все трое, но, откуда знать, это поможет сдружиться Нам с Тамарой. А вот Тамара для меня действительно то, что я хочу. Вот она могла бы быть мне настоящей подругой. Да, впереди еще много неизвестного.

9 июня

Сегодня произошли такие события, что я [не] могу о них умолчать. Постараюсь описать все очень кратко.

После поклассного собрания, которое происходило в помещении учительской и на котором мы получили табели, мы решили пойти домой. Наши мальчики ушли раньше девочек. Девочки где-то задержались, и я решила, что пойду без них, одна, домой. В раздевалке я встретила наших мальчиков, они уже оделись и вскоре ушли, попрощавшись со мной и Тамарой, которая тоже решила идти домой. Мы с ней оделись и решили подняться наверх и узнать, начались ли там танцы и каковы намерения наших девочек. Мы их встретили на лестнице. Мы вышли из школы, остановились у подъезда. Эмма говорит: «Ой, девочки, как не хочется идти домой. Я хочу танцевать». Вскоре все девочки, а их было немало: Тамара, Беба, Эмма, Роза, Зоя, Надя, Дыся, почувствовали, что они до безумия хотят танцевать, и не в школе, и не одни, а именно у кого-нибудь в квартире, с мальчиками. Начались проклятия — черти проклятые, негодяи, нахалы — это все по адресу мальчиков, они удрали, а мы должны здесь страдать. Кто-то высказал ту мысль, что если бы мальчикам сейчас сказать, что мы хотим танцевать, они бы без разговоров согласились бы. Тогда кто-то предложил: «Девочки, давайте проучим их хорошенько». И сразу созрел план. Кто-нибудь из нас позвонит или Димке, или Мишке, или Гришке и скажет, что у нас есть блестящая идея, чтоб через 5 минут они пришли бы к школе. А мы сами спрячемся в парадном[7] напротив школы и вдоволь насмеемся над ними. Мы решили тут же привести свой заговор в исполнение.

Мы отправились на почту, намереваясь оттуда позвонить. На почте было много народа. Надя и Зоя отправились звонить, а мы остались их ждать под сенью строительных лесов. Вскоре они пришли. Гришки и Мишки нет дома, Димка разговаривать не пожелал и повесил трубку. Итак, наша затея окончилась неудачей.

Мы долго стояли и думали, что нам теперь делать. Вот когда нам нужны были наши мальчишки, как путнику в пустыне вода. Мы напрасно вглядывались в каждого парня, напрасно смотрели по сторонам. Мы чуть ли не умирали от досады, от злобы, от обиды, но мальчики наши не думали идти. Мы считали себя самыми несчастными существами на свете, и чем больше продолжалось наше томление, тем жарче разгорались мы страстью видеть их.

И мы решили идти, куда глаза глядят, и идти до тех пор, пока наткнемся на них. Что они гуляют где-нибудь, в этом мы были уверены. Одним словом, мы решили умереть, но найти наших мальчиков именно сегодня. Мы двинулись в путь, как вдруг кто-то из девочек крикнул: «Вот они». Все обернулись, куда указывала Надя, и увидели их, наших долгожданных мальчиков. Они тоже увидели нас, остановились, всплеснули руками и дружно перешли через дорогу. Мы начали разговаривать, и я сразу заметила, что горящие желанием видеть мальчиков сразу стали холодными и равнодушными. Так нашим девочкам казалось, что они держат себя с достоинством. Не долго мы разговаривали. Вскоре мы разошлись в разные стороны. Но когда мальчики порядочно отошли от нас, мы поняли, что сделали глупость.

— Девочки, что же мы делаем. Зачем мы расстались. Ведь мы же хотим танцевать… с ними.

— Пошли!

— Куда?

— За ними.

— Пошли.

Мы все повернулись и пошли за мальчиками. Все быстрее и быстрее, а потом просто побежали. Мы сами не давали себе отчет в том, что мы делаем и что нам от мальчиков хочется. Мы только хотели их догнать, не выпускать их опять из виду.

Расстояние между нами и ними быстро уменьшалось. Мы хохотали, не в силах сдержаться. Расстояние стало так мало, шагов 10, что мальчики не могли не слышать нас, они, оборачиваясь, ускорили шаг. Вот и почта. Вдруг наши мальчики заворачивают в подъезд почты и, давясь от смеха, скрываются там. Мы пролетаем мимо, сворачиваем на Разъезжую и идем, идем. Дошли до Мишкиного дома, решили, что надо наконец повернуть обратно. «Девочки, если мы их встретим, делайте вид, что не замечаем». Мы повернулись и пошли. Дошли до дома Веры Прокофьевой и видим, наши мальчики идут по той стороне. Они нас увидели, раскланялись, а Миша Ильяшев ножкой расшаркался. Мы прошли еще немного и остановились, смотрим на них, они стоят, переговариваются, пересмеиваются и смотрят на нас. Потом они ушли к Кире Крутикову. Тут только девочки опомнились. Что мы наделали, мы теперь сгорим от стыда, они нам жить не дадут (но оказалось, мальчики наши были настолько воспитанны, что на другой день ни намека, как будто ничего не было).

Началась жестокая битва между мной и девочками. Я защищала мальчиков, они их разоблачали. Постепенно я начала сдавать. Сраженье выиграли они. Я признала все, только в одном пункте я не сдалась. Я не согласилась с тем, что Вова хуже всех мальчишек, вместе взятых. Хотя на этом фронте они больше всех меня атаковали, особенно Роза. Она расписала мне Вову так, что я не знала, что и сказать. «Самолюбивый, самомнительный, кроме себя, всех считает за ничтожество! Заставляет плясать под свою дудочку всех ребят, смотрит на всех свысока. Задает тон всем мальчишкам. Кто первый начал ухаживать? Вовка! Кто первый начал играть в глупую игру, чтобы спрашивать, кого ты любишь, кто тебе нравится? Вовка! Кто первый завел манеру подавать пальто девочкам? Вовка. А ты, Лена, уверяешь, что он хороший. Да я уверена, — продолжала Роза, — что когда Мишка Ильяшев издевался над тобой перед всеми мальчиками, Вовка недалеко ушел от него».

— Ты думаешь, — спросила я, — что он тоже издевался надо мной?

— Конечно. А неужели ж нет, — уверенно ответила Роза.

Я замолчала, что мне с ней спорить. Она же так уверена в правоте[8] своих слов. А мне же все-таки смешно это слышать, потому что я ясно представляю себе Вову и дома, и в школе, и на вечеринке… — и ничего общего.

Да Вова даже не знает, что притягивает к себе мальчиков. Он просто не сознает этого. Ему кажется, что так и должно быть. Нет, нет, нет и еще раз нет. Роза врет. Она просто его не знает. Или она хочет отбить его от меня. Ей, наверно, кажется, что он влюбился в меня и забыл ее. Все это ерунда.

22 июня 1941 г.

В 12 часов 15 минут вся страна слышала выступление тов. Молотова{7}.

Он сообщил, что сегодня в 4 часа утра германские войска без объявления войны начали наступление по всей западной границе. Их самолеты бомбардировали Киев, Житомир, Одессу, Каунас и др. города. Погибло 200 чел.{8}

В 5 часов германский консул{9} объявил от имени своего правительства о начале войны, т. е. что Германия пошла на нас войной. Итак, самое ужасное из всего, что можно было ожидать, совершилось.

Мы победим, но победа эта будет не легкая, это тебе не Финляндия. Война эта будет дикая, ожесточенная.

Если в теперешней войне химические вещества еще не применялись, но, в этом нет сомнения, на нас нападать[9].

Уже 11 часов 30 мин. вечера, а сводки все нет. Почти без перерыва по радио звучат боевые песни, стихи и объявления о военном положении, о мобилизации. А самолеты летают, кружат над городом, и хотя знаешь, что там, за штурвалом, наши советские летчики, а все-таки не по себе.

Ведь так же будут реветь моторы вражеских бомбардировщиков. Это ужасно. Неужели не скажут сводки. Если б мы одержали хоть небольшую победу, то об этом известили, но, наверно, победы еще нет. Да, там, на фронте, идут сражения.

Те, которые приходят с улицы, говорят, что там с песнями идут мобилизованные{10}. Их провожают жены, дети, любимые девушки.

За нами победа, товарищи!

В 2 часа ночи меня разбудил заунывный вой сирены. Мы с мамой быстро оделись, пошли на кухню, было очень тихо, самолетов слышно не было. Потом послышались глухие, отдаленные удары. Мы прижались к друг другу и подумали: «Бомбы!» Но самолетов не слышно, а удары немного приблизились и больше не приближались. Это наши зенитки. Мы прислушались: зенитки били, били ожесточенно. На дворе завыла сирена, не смолкала канонада зениток, а облака равнодушно плыли по бледному небу, и звезды сверкали местами между ними. Было очень страшно. Через 1/2 часа был дан отбой. Мы с мамой, не раздеваясь, легли в кровать и заснули.

23 июня 1941 года

Утром сказали долгожданную сводку.

С 4-ех часов утра 22-ого июня 1941 года регулярные войска Гитлера перешли нашу границу и стали углубляться на нашу территорию. Крупные соединения германских бомбардировщиков сбросили бомбы на мирные города и села нашей страны; но уже в 6 часов германцы столкнулись с регулярными частями Красной Армии. В продолжение всего 22 июня происходили ожесточенные, кровопролитные бои, в результате которых германские войска на протяжении всего фронта отступили, неся тяжелые потери. Только в некоторых пунктах гитлеровцы продвинулись и захватили небольшие города и селения в 30–40 километрах от границы.

Германские бомбардировщики совершили налеты на города и села нашей родины, но везде их встретили наши истребители и огонь зениток. Сбито по всему фронту 65 германских бомбардировщиков.

Английское командование и генерал Черчилль заявили, что сделают все возможное, чтобы помочь русским, а им помогут США. Гитлер просчитался, он думает, что до наступления зимы он справится с Советским Союзом и тогда расправится[10] с Западной Европой окончательно. Гитлер думает, что его враги на Зап[адном] полушарии ослабли и не смогут помешать ему, пока он будет осуществлять свои дальнейшие планы.

Но он просчитался, мы будем бить врага и днем и ночью с умноженной силой. Мы сделаем все, чтобы помочь русской стране. Мы все сделаем, чтобы спасти человечество от тирании. С самого утра у нас на дворе и на чердаке началась работа. На дворе строят спешно газоубежище, которое будет занимать все помещение подвала. На чердаке разрушают все перегородки, клетушки. Ведь они деревянные, и если на чердаке будет пожар от бомбы, то эти клетушки будут прекрасным горючим материалом.

Иван Иванович недавно только приехал. Он всю ночь с 70 подчиненными рыл в Удельном траншеи. Он не видел вражеских самолетов: они летели очень высоко, чтобы их не доставал огонь зениток. Но он слышал их гул, слышал и видел огонь зениток. Про бомбы он ничего не знает. Дворник как будто говорил, что другая группа самолетов прорвалась и сбросила бомбы на завод «Большевик»{11}. Не знаю, насколько это верно, но не думаю, чтобы дворник распространял ложные слухи, дворник более нас осведомлен.

Но, если сказать правду, мы, наша квартира, не готовы к случаю нападения: мы не знаем где мед. пункт, обмывочный пункт, где бомбоубежище, где штаб ПВО{12}. Что нам делать при попадании фугасной, зажигательной бомбы. Я знаю, что надо засыпать их песком, но песка у нас в квартире нет. По-моему надо (как показывали в кино) наклеить бумажные пакеты, заполнить их песком и сложить их небольшими кучками у дверей каждой комнаты, в коридоре.

Мы с мамой были на Марсовом поле. Там на центральной площадке стоят 6 зенитных орудий, здесь же стоят друг на друге тяжелые ящики со снарядами. К орудиям близко не подпускают.

Только с сегодняшнего дня город начал преображаться.

24 июня

В ночь на 24 спали спокойно.

Днем пошла гулять по улицам. Около Чернышева моста{13} в круглом садике во всю его длину расположился серебристый, похожий на лежащую на боку рыбу, аэростат. Его удерживают тросы. Рядом лежит груда баллонов с газом. В саду на площади Островского, в саду Дворца пионеров спешно роют глубокие траншеи глубиной в человеческий рост, шириной в метр. Среди работающих много интеллигенции.

Во всех почти дворах навалено строительного материала, постройка газоубежищ. Во многих дворах привезен песок.

Сегодня мне из школы сообщили, чтоб я в 5 часов немедленно пришла.

В 5 часов я была в школе, в голубом зале. Пришли человек 60–69. Большинство девочек. Директор кратко сообщил нам, что наши силы будут нужны. Из нашего класса были Миша Ильяшев, Яня, Вова Клячко, Тамара, Белла Кацман, Галя Вирок, Соловьева Лида, Зоя Белкина.

Мы, все присутствующие, быстро разбились на бригады. Две бригады мальчиков, пять бригад девочек. Мы все попали в одну бригаду. Бригадир наш — Чеботарева Мая. Мы будем выполнять все поручения штаба.

Ложусь спать. Неизвестно какая будет сегодня ночь!

25 июня

Ночь прошла спокойно. Днем два раза была В. Т.{14} Во время воздушной тревоги я вместе с другими девочками находилась в школьном бомбоубежище. Дело в том, что утром мне позвонила Мая и сообщила о том, что надо оклеить окна в школе. Вот мы и работали. Нас было человек 20 девочек. Из наших: Мая, Тамара, Лида Соловьева, Нина Александрова. После отбоя второй тревоги я пошла домой, сказав, что поем и снова приду. Но я больше не пришла. Клеить осталось очень мало. 2–3 класса, не больше. И я решила, что они и без меня справятся, и я нашла себе другую работу, более нужную. Я с бригадой женщин нашего дома таскала доски с чердака в подвал. Мы работали 40 минут без передышки, работали конвейером, очень быстро. Потом я пошла отдыхать, а в 6 часов снова принялась за работу. Работа очень трудная. Под стать здоровым мужикам. Но мы, женщины, справились, тяжелые доски поднимали вдвоем.

В 8 часов вечера в жакте{15} состоялось собрание жильцов нашего дома. После доклада агитатора из райкома обсуждались все важные вопросы. Моя мама записалась в санитарную дружину нашего дома. В дружине всего 6 человек.

Завтра опять горячий день. А сейчас надо проверить квартиру и ложиться спать. Какая будет ночь?

25[11] июня

С утра меня вызвали в школу. Нас там разделили по командам. Я записалась в пожарную. Потом мы таскали песок на чердак. Потом я пошла домой, так как совсем обессилела. Я, наверно, вчера надорвалась.

Каждый день в 6 часов утра передается новая сводка Информбюро. На фронте все время идут ожесточенные бои. Перевес на нашей стороне. Немецкие солдаты идут в бой пьяными. В тылу румынских солдат установлена фашистская артиллерия. И все же солдаты врага при первой же возможности сдаются нам в плен. Экономическое положение Германии с каждым днем ухудшается. Чтобы хоть как-нибудь обеспечить армию и промышленных рабочих в самой Германии, фашисты выгребают последние запасы продовольствия из оккупированных ими стран. В Голландии, Бельгии, Югославии, Болгарии, Франции, Румынии, Норвегии, Дании и др. растет и ширится недовольство, скапливается ненависть против этих кровавых извергов. И, несмотря на ужасающий террор, несмотря на то что за каждое слово, за каждую подозрительную улыбку тюрьма, расстрел, концентрационный лагерь, несмотря на все это, все чаще порабощенные нации выражают открыто свою ненависть. В тылу у немцев более опасный противник, чем на фронтах, — голодные, доведенные до крайности фашистским режимом народные массы. И фашисты это прекрасно сознают. Нападение на Советский Союз — это отчаянная попытка тонущего ухватиться за что-нибудь, это отчаянная попытка человека, которому не хватает воздуха, глотнуть этого живительного газа.

Нападая на Советский Союз, фашисты, заблужденные в том, что их армия непобедима, хотели попытаться поправить свою экономику, захватив Украину, Белоруссию и др. районы нашей родины. Но враги просчитались, если даже их армия была бы во много раз лучше вооружена, чем наша, то даже и тогда бы мы победили бы, ибо в фашистской армии нет единства, солдат насильственно гонят воевать, солдаты устали, солдаты беспокоятся за своих родных, солдаты не хотят воевать с Советским Союзом. Не только простые солдаты, но и фашистские летчики, танкисты и другие стремятся попасть в плен. Силы этих людей, физические и нравственные, истощены.

В воздушных боях, когда встречаются лицом к лицу два самолета, оба новейшей конструкции, оба с одинаковыми летными качествами, побеждает всегда тот самолет, который ведет наш летчик. И только потому, что расшатанные нервы вражеского летчика первые не выдерживают, и достаточно одно мгновение неуверенности, чтобы хозяином воздуха стал тот самолет, которым управляет летчик, нервы которого выдержали, а таким летчиком является почти всегда советский летчик, ибо он защищает свою родину, своих родных, друзей, ибо он уверен в победе и в своих товарищах, которые, как он знает, все как один в трудную минуту бросятся ему на помощь. В то время как вражеский летчик не уверен в успешном исходе боя, не уверен в победе, не уверен в своих «товарищах», ибо он знает, что в опасную минуту каждый будет спасать себя, свой самолет, свою жизнь. Он не уверен в победе, ибо летит нападать, часто не зная для чего.

Только закоренелые летчики-фашисты ведут бой более уверенней, нанося нам потери, но и те не могут долго устоять против выдержанных, хладнокровных людей, между которыми царит героизм, единство, способность пожертвовать своей жизнью в любую минуту и вместе с тем первоклассная выучка, закаленные многочисленными тренировками мускулы и нервы, здравый расчет, отнюдь не безумный риск, находчивость, уверенность.

Врага побеждает наш советский лозунг: «Один за всех, и все за одного!!»

28 июня

В 4 часа утра был дан сигнал В. Т. Пошли в подвал. Но весь почти дом не пошел, а остался на месте. В 5 часов был дан отбой. Мы вышли на улицу, косые яркие лучи солнца мощным потоком били из-за Владимирской колокольни. Ярко горели на солнце многочисленные аэростаты воздушного заграждения. Было так красиво, что не хотелось идти домой. Проехал грузовой трамвай, нагруженный бидонами с молоком и ящиками с бутылками с молоком. Так хорошо, так радостно на душе. Так спокойно.

1 июля

Уже 3 дня, как идет эвакуация детей{16}. Каждое утро из жактов, из очагов{17}, из детских организаций едут в автобусах на вокзал дети от 1 года до 3 лет и старше. Одни на Витебский, другие на Октябрьский{18}. Всем очень тяжело. На сто человек прикрепляются 1 руководитель и 1 нянька. Сегодня уезжают Грета, Ира и Женя. Ревек[к]е Григорьевне посчастливилось, она уезжает в качестве руководителя. Налетов не было уже два дня. По радио рассказывают боевые эпизоды, говорят о бдительности, о борьбе с болтливостью, часто напоминают о том, что город Ленинград находится на военном положении, учат, как себя надо вести во время налета, как тушить зажигательные бомбы и зажигательные листочки{19}.

По всему городу заканчивается строительство бомбоубежищ, траншей, щелей. Вышли указы об обязательной трудовой повинности, об обязательной сдаче населением всех радиопередающих установок{20}, чтобы ими не мог воспользоваться враг. А врагов у нас в тылу достаточно. Воздушные десанты являются излюбленным приемом врага. Он сбрасывает их в огромном количестве, но благодаря бдительности советских граждан, колхозников, трудящихся большинство их уничтожается в момент приземления. Остальные же вылавливаются нашими специальными истребительными отрядами работников НКВД совместно с трудящимися. Но много еще их не выловлено. Они разгуливают по нашим городам в форме работников милиции или в штатском. Задание этим парашютистам-диверсантам: найти нужные сведения, взорвать важнейшие пункты, поджечь колхозы, распустить ложные слухи, устроить панику, завербовать новых агентов, повредить радиосеть, телеграф, телефон.

Среди них имеются и женщины. По поводу этих шпионов по городу бродят различные нелепые слухи, толки вроде таких, что на Невском недавно приземлились два самолета противника…

Но совсем закрывать на это глаза нельзя. Среди задержанных работниками милиции было немало «посторонних».