ГЛАВА 6 БЕСТУЖЕВСКИЕ КАПЛИ ДЛЯ «ИРОДА»

ГЛАВА 6

БЕСТУЖЕВСКИЕ КАПЛИ ДЛЯ «ИРОДА»

Как мы помним, главной внешнеполитической проблемой, с которой столкнулась вступившая на престол Елизавета, была русско-шведская война. Покончить с ней миром сразу не удалось. Эта война была тягостна для новой императрицы, ибо она понимала, что стоит на пороге событий гораздо более важных, чем спор со Швецией за пустынную Финляндию. Действительно, в дипломатической жизни Европы того времени происходили головокружительные перемены. В конце 1730 - начале 1740-х годов разом сменились правители нескольких стран - умерли государи в Австрии, России, Пруссии и Швеции.

Октябрьской ночью 1740 года в Летнем дворце императрицы Анны Ивановны были замечены странные явления, которые повергли современников в страх. Дежурный гвардейский офицер, несший караул, вдруг увидел в темноте тронного зала фигуру в белом, чрезвычайно похожую на императрицу. Она бродила по залу и не откликалась на обращенные к ней слова. Бдительному стражу это показалось подозрительным - он знал, что императрица давно уже ушла почивать. Это подтвердил и поднятый офицером герцог Бирон. Фигура между тем не исчезала, несмотря на поднятый шум. Наконец, разбудили Анну, которая вышла посмотреть на своего двойника. «Это моя смерть», - сказала государыня императрица и ушла к себе. И смерть, действительно, вскоре пришла за ней. 17 октября 1740 года, прожив 47 лет, Анна умерла.

Примерно в те же дни призрак белой дамы появился и в резиденции императоров Священной Римской империи германской нации, в венском дворце Хофбург. Его видели многие из придворных императора Карла VI, который, откушав шампиньонов, умер 20 октября. Неизвестно, появлялась ли белая дама в Потсдаме, но и там вскоре был объявлен глубокий траур - Пруссия лишилась своего короля Фридриха-Вильгельма I.

Смерть прусского короля и австрийского императора резко накалили обстановку в Европе. Дело в том, что правивший с 1713 года Карл VI не имел потомка мужского пола, а между тем германская традиция предполагала, что императором может быть только мужчина. Это означало, что знаменитая железная корона Карла Великого будет увезена, и возможно навсегда, из Вены и окажется на голове одного из германских правителей. Такого поворота событий Габсбурги допустить не могли. Поэтому в 1724 году Карл VI издал так называемую Прагматическую санкцию - императорский указ о неделимости владений империи Габсбургов и о наследовании короны, при отсутствии мужского наследника, женщиной - дочерью императора Карла Марией-Терезией.

Ценой значительных уступок и подкупов Австрии удалось добиться признания Прагматической санкции сначала германскими государствами на традиционном Регенсбургском сейме, а затем великими державами - Францией, Россией, Пруссией, Англией, Голландией, Испанией. Подписались под обязательствами не нарушать завещание императора и правители других государств. Платой за российское утверждение Прагматической санкции стало, к примеру, признание германским императором титула российского императора, чего Петербург от других держав добивался многие десятилетия. Впрочем, все гарантии Прагматической санкции были весьма ненадежны, и потому выдающийся австрийский полководец и политик Евгений Савойский, мало веривший в силу подписанных бумаг, говорил, что настоящей гарантией Прагматической санкции может быть только полностью отмобилизованная 200-тысячная армия, которой у Австрии в 1740 году не было, а та, что была, с трудом закончила войну с турками, потеряв при этом Белград.

Весь труд семейственного императора Карла VI оказался напрасным уже в тот день, когда новый прусский король Фридрих II узнал о его кончине. Как признался шесть лет спустя сам Фридрих, получив известие о смерти Карла VI, он «немедленно решился поддержать неоспоримые права своего дома (Гогенцоллернов. - Е.А.) на Силезское княжество, хотя бы с оружием в руках». Обсуждать проблему «неоспоримых прав» Пруссии на одну из богатейших провинций Австрийской империи нет никакого смысла - их никогда не существовало. Зато была уверенность молодого короля, что никто не помешает ему, воспользовавшись всеобщим замешательством, захватить Силезию одним ударом. Потому-то, узнав во время маскарада, что австрийский император скончался, Фридрих и сказал своим адъютантам: «Мажьте сапоги! Мы выступаем!» (Брольи, р.140).

Да, он опасался гарантов Прагматической санкции - Англии и России, но полагал, что Англии не даст вмешаться в дело враждовавшая с ней и дружественная Пруссии Франция. Только в случае с Россией могли возникнуть сложности. Фридрих тогда писал, что Англия, Франция и Голландия не смогут помешать его планам и только «одна Россия способна причинить мне беспокойство. Но чтобы сдержать ее, можно пролить на главнейших сановников, заседающих в совете императрицы, дождь Данаи, что заставит их думать, как мне угодно. Если императрица умрет, то русские будут так поглощены своими внутренними делами, что у них не хватит досуга заниматься внешней политикой, во всяком случае было бы уместно ввести в Петербург нагруженного золотом осла» (PC, 1, pp.90-92). И тут помогла вышеупомянутая белая дама - русскому двору стало действительно не до Прагматической санкции. Сообщение из Петербурга о смерти Анны Ивановны и решило дело - потом Фридрих писал, что «обстоятельством, побудившим окончательно решиться на это предприятие (захват Силезии. - Е.А.), стала смерть российской императрицы Анны. По всему казалось, что во время несовершеннолетия молодого императора (Ивана. - Е.А.) Россия будет более занята поддержанием спокойствия внутри империи, чем охраною Прагматической санкции».

Расчеты прусского короля блестяще оправдались. В декабре 1740 года прусская армия, без объявления войны, грубо нарушив все прежние соглашения Пруссии с Австрией, вторглась в ее пределы и быстро, не встречая сопротивления гарнизонов слабых австрийских крепостей, оккупировала всю Силезию. Официально Фридрих заявил, что он совершил агрессию, опасаясь, как бы в начавшееся в империи междуцарствие кто-нибудь не посягнул на эту область. Сам же король тайно обратился к Марии-Терезии и предложил ей продать ему Нижнюю Силезию за 6 миллионов талеров. Это был гигантская сумма - она составляла несколько годовых бюджетов Пруссии. Но Фридрих не волновался - его родитель скопил в своей казне 8,7 миллиона талеров и при этом совершенно не имел долгов. Оскорбленная бесцеремонным вторжением пруссаков в Силезию и непристойным для памяти отца торгом, Мария-Терезия отвергла предложения наглеца, и Первая Силезская война началась.

Это вооруженное столкновение ознаменовало начало длительной общеевропейской Войны за австрийское наследство (1740-1748). Так как на дворе стояла зима, решение австро-прусского спора на поле битвы было перенесено на весну. 10 апреля 1741 года произошла печальная для австрийцев битва при Мольвице, недалеко от столицы Силезии Бреславля.

Эта победа стала боевым крещением не только короля - великого полководца и его армии, но и собственно Пруссии. После нее Фридриха стали уважать в Версале и Вестминстере. Впрочем, Силезская война знаменательна и тем, что впервые в XVIII веке одно немецкое государство напало на другое немецкое государство.

Битва при Мольвице оказалась переломной для международной обстановки в Европе. Победа пруссаков прозвучала сигналом для других гарантов Прагматической санкции. Они дружно напали на владения Габсбургов, намереваясь оторвать от них куски пожирнее. Франция открыто вступила в союз с Испанией и Баварией (Нимфенбургский договор, май 1741 года), и к нему присоединились Саксония, Неаполь, Пьемонт и Модена. Все эти государства предъявили территориальные претензии к Австрии, но для Вены опаснее всех, как и раньше, была Франция. Она вообще вынашивала планы раздела Германии и уничтожения могущества династии Габсбургов. В Версале считали, что Марии-Терезии будет достаточно Венгрии, Нижней Австрии и Бельгии, которую Франция как провинцию, оторванную от основных владений Марии-Терезии, могла бы потом легко присовокупить к своим владениям (Соловьев, 21, с.55). Настораживала и подозрительная возня противников Австрии вокруг претензий Баварского курфюрста Карла-Альбрехта на германскую императорскую корону. Его, больного и немощного, Фридрих II, вместе с другими противниками Австрии, подталкивал, подсаживал в опустевший после Карла VI трон императора Священной Римской империи германской нации. Претенденту на престол была обещана Прага, которую осенью 1741 года союзники и заняли. После этого курфюрст Карл-Альбрехт был провозглашен императором под именем Карла VII. Прагматическая санкция оказалась ничего не значащей бумажкой.

После Мольвица прусская армия могла бы двинуться вместе с французами на Вену, но Фридрих этого не сделал и тайно от союзников вступил в переговоры с австрийцами. Оказавшаяся в безвыходном положении Мария-Терезия пошла на заключение перемирия и согласилась уступить Пруссии Нижнюю Силезию. Так король реализовал свой излюбленный принцип: «Сначала взять, а потом вести переговоры». Соглашение подписали в сентябре 1741 года в Клейн-Шнеллендорфе. Но тогда Мария-Терезия еще не окончательно осознала, с кем приходится иметь дело. Как только Фридрих узнал о взятии французами Праги, он нарушил только что заключенное с австрийцами перемирие и двинулся в сторону Моравии. Вскоре выяснилось, что движение армии Фридриха преследует лишь одну цель - вынудить Марию-Терезию на еще большие уступки, заставить ее уступить Пруссии не только Нижнюю, но и Верхнюю Силезию.

Одновременно с военными действиями Фридрих предпринял массированное дипломатическое наступление. Ведя войну, он думал уже о мире, точнее - о признании своих новых приобретений не участвовавшими в прусско-австро-французском столкновении державами (Англией и Россией), которые могли бы стать посредниками в мирных переговорах Пруссии с Австрией. По поводу позиции Бурбонов, извечно враждовавших с Габсбургами, он не сомневался - в Версале будут рады всякой неприятности для австрийцев. Но и здесь имелась своя тонкость - дружбой с Францией кичиться было нельзя: это вызвало бы недовольство Лондона, который соперничал с Версалем в Европе, а особенно в Северной Америке и в Азии. А к позиции Англии, сидевшей на мешке с золотом, Фридрих был всегда чуток. Вот поэтому король писал своему министру иностранных дел Подевильсу: «Имея возможность опереться на Россию и Англию, мы не имеем причины торопиться с соглашением с Тюильрийским двором, следовательно, нужно водить его за нос, пока не станет ясен вопрос о посредничестве».

Когда же оказалось, что добиться посредничества России и Англии в этом конфликте нереально, король резко изменил политику и вошел в тесные отношения с Францией, добиваясь того, чтобы Версаль сумел натравить Швецию на Россию и тем самым отвлечь русских от среднеевропейских дел. Французским дипломатам, хозяйничавшим в Стокгольме, оказалось нетрудно подтолкнуть шведов к войне - как уже сказано выше, воинственные «шляпы» давно рвались в бой с русскими. С началом русско-шведской войны Россия уже никак не могла помочь Австрии реализовать Прагматическую санкцию и тем более вернуть Силезию. Фридрих был абсолютно уверен в успехе своего тонко просчитанного дела и довольно грубо заявил французскому посланнику в Берлине Валори: «Предупреждаю вас, что трактат наш рассыплется в прах, если вы не одержите полного успеха в Стокгольме, ни на каких других условиях я не соглашусь быть союзником вашего короля» (PC, 1, р.263). Французы, заинтересованные в союзе с сильной Пруссией против Австрии, сделали все, как требовал Фридрих, - летом 1741 года Швеция напала на Россию и, несмотря на поражение при Вильманстранде, продолжила войну в следующем 1742 году. Теперь в Версале ожидали решительных действий своего союзника против австрийцев.

И тут, вместо победных реляций с поля боя, французы получили текст Бреславского мирного договора от 11 июня 1742 года, по которому Австрия уступала Силезию в вечное владение Пруссии. Договор был подписан пруссаками в тайне от их союзников по антиавстрийской коалиции. Когда тот же посланник Валори узнал от Фридриха потрясающую новость о заключении Бреславского мира, он сказал королю, что это обман! Нет, возразил в ответ прусский король, «это значит не обманывать, а только выпутаться из дела».

В Версале также были шокированы поступком Фридриха. Умудренный опытом многих десятилетий дипломатической службы кардинал Флери - глава внешнеполитического ведомства Франции, писал Фридриху с детской наивностью: «Я питал столь безграничное доверие к неоднократно повторявшимся обещаниям Вашего величества не предпринимать ничего иначе, как по соглашению с нами, и мы, со своей стороны, так верно соблюдали заключенный трактат, что не могу выразить изумления, с которым я узнал о неожиданной перемене в вашем образе действий». Но Фридрих уже не церемонился со своим союзником и отвечал невежливо: «Справедливо ли укорять меня за то, что я не намерен еще двадцать раз драться за французов? Это было бы работой Пенелопы, ибо маршал Брольи (французский главнокомандующий. - Е.А.) поставил себе правилом разрушать то, что создавали другие. Следует ли сердиться на меня за то, что для собственной безопасности я заключил мир и постарался высвободиться из союза?» Да и вообще, о какой верности слову могла идти речь, когда дело касалось интересов Пруссии? «Скоропостижный мироломный король» (так его называли в России) всегда считал, что лучшие его союзники - собственные доблестные войска (Гуч, р.26).

Так ловко выйдя из войны, Фридрих внимательно наблюдал за тем, как другие расхлебывают заваренную им кашу. Бреславский мир 1742 года явно пошел на пользу Австрии. Освободившись от такого опасного противника, каким была Пруссия, Мария-Терезия начала успешно бороться с баварцами и французами, и вскоре ее войска вытеснили противника из Праги и Богемии. Затем австрийская армия заняла Эльзас, вторглась в Неаполитанское королевство. На сторону Австрии перешли Саксония и Пьемонт, союзником Марии-Терезии объявил себя и английский король Георг II. Франция оказалась в затруднительном положении и нуждалась в помощи. И в этот момент Фридрих опять протянул ей «руку дружбы» - в мае 1744 года он подписал с французами союзный Версальский трактат.

После этого король начал Вторую Силезскую войну с Австрией. Нарушив условия Бреславского мира, он напал на Богемию и занял Прагу, хотя вскоре ее оставил. Зато в Саксонии, на которую Фридрих напал следом, его ждали блестящие победы.

Прусские войска полностью оккупировали соседнее с Пруссией немецкое государство, выгнали саксонского курфюрста из его страны. При этом Фридрих был явно не прочь, при удобном случае, присоединить Саксонию к своему королевству. Однако такой большой кусок все же оказался ему не по зубам - Саксония занимала прочное место в системе тогдашних международных отношений и являлась важным партнером России и других держав в политический игре в Польше, ведь ее курфюрст являлся одновременно и польским королем Августом III.

Но все же не судьба Саксонии волновала тогда прусского короля - вдоволь пограбив ее жителей, он был готов очистить территорию государства от своих войск. Успехами в борьбе со слабой Саксонией и угрозами Праге он хотел воспользоваться для того, чтобы шантажировать Марию-Терезию и вынудить ее на новые территориальные уступки. При этом он сумел ловко вывернуться из крайне неприятной ситуации и обратить свои неудачи в успехи. Дело в том, что в 1745 году неожиданно умер ставленник Пруссии и Франции император Карл VII. Это была серьезная неудача союзников - подобрать нового кандидата на это место при явных успехах австрийских войск было трудно. Самого императора, о котором Фридрих цинично говорил: «Et Caesar et nihil» («И цезарь, и никто»), королю было нисколько не жаль, обидно же то, как писал Фридрих Людовику XV, что «император не мог умереть в более неудачную минуту для наших интересов» (Гуч, р.26). И тогда Фридрих снова решил бросить французов и превратить новый договор с Францией в клочок бумаги. Он совершил очередной кульбит - без согласования с Версалем, за его спиной, Фридрих предложил Марии-Терезии признать императором ее мужа, Франца Стефана Лотарингского… в обмен на всю Силезию и графство Глац в придачу. Так успешно и дорого он продал корону, которая ему не принадлежала. И опять Марии-Терезии пришлось пойти на сделку с коварным противником - у нее не было иного выхода. Дрезденский мир 25 декабря 1745 года завершил Вторую Силезскую войну. Франц Стефан стал императором Францем I, корона империи вернулась в Вену, Пруссия округлила свои владения и утвердила их полноценным международным договором.

* * *

Так что же за человек был этот «мироломный» прусский король Фридрих II, и откуда он вдруг появился на международной арене?

Фридрих родился в 1712 году в семье будущего прусского короля Фридриха-Вильгельма I и Софии-Доротеи Ганноверской. С раннего детства мальчик оказался в очень тяжелой обстановке. Его отец, получивший прозвище «коронованного сержанта» или «фельдфебеля на троне», отличался отвратительной грубостью, бешеным нравом и совершенной бессердечностью. Он был беспощаден не только к своим подданным, которых нередко избивал палкой на улицах Берлина, но и к собственным детям, жестоко наказывая их за малейшую провинность, а порой и без всякого повода. Есть предположение, что король болел редкой тяжелой болезнью, порфирией - нарушением обмена веществ, причинявшим мучительные страдания. С годами несчастный страшно растолстел, глаза выкатились из орбит, туго натянутая кожа блестела как полированная. Все это не улучшало его характера. Король-скряга, экономивший каждую марку, Фридрих Вильгельм имел только одну любовь, одну страсть. Ею была его армия, совершенствовать которую он не уставал никогда.

Вообще, армия имела колоссальное значение для истории Пруссии. Трудно представить в Европе более беззащитное государство, чем Пруссия. Королевство представляло собой конгломерат земель, разбросанных по всей Германии, не имеющих общих границ. Не было и естественных рубежей, на которых можно бы остановить противника, вторгшегося на территорию королевства. От любой из границ Бранденбурга - сердца государственного образования королевства Пруссия - неприятелю требовалось только двое-трое суток похода, чтобы подойти к ее столице Берлину и занять город. Сделать это было нетрудно - в начале XVIII века Берлин представлял собой малопривлекательный, похожий на большую деревню город, не имевший даже крепостных сооружений. Забегая вперед, скажем, что австрийские и русские легкие отряды дважды без труда захватывали прусскую столицу. Прусское королевство складывалось постепенно, работу по собиранию своих земель курфюрсты Бранденбурга (а из этой земли пошло расти королевство) вели долго и упорно. Как экономные бюргеры, у которых в хозяйстве ничто не пропадает, бранденбургские курфюрсты вели свое скромное государственное хозяйство (за бедность ее почв Пруссию называли «песочницей» Германской империи). Они пользовались любой возможностью, чтобы купить, обменять, приобрести каждое выморочное, пусть даже крошечное германское владение. Для этого они годами, десятилетиями выжидали, когда пресечется одна из трехсот германских династий, когда легкомысленные мелкие немецкие владетели увязнут в долгах и с радостью отдадутся под руку бранденбургского курфюрста. Так же некогда скромный московский князь Иван Калита собирал под своей рукой Московское государство.

Начало роста Пруссии как государства относится к 1618 году, когда бранденбургскому курфюрсту Иоанну-Сигизмунду удалось присоединить к Бранденбургу герцогство Пруссию - бывшую территорию распавшегося под ударами поляков и литовцев Тевтонского ордена (позже эта территория называлась Восточной Пруссией, теперь это Калининградская область России и ряд воеводств Польши). Потом бранденбургские курфюрсты присоединили к своим владениям Восточную Померанию и некоторые другие прибалтийские земли и города. В 1701 году бранденбургский курфюрст Фридрих III - дед Фридриха Великого - сумел добиться у германского императора титула короля и стал называться Фридрихом I. Но стать королем Бранденбурга ему не удалось, и королевством было объявлено герцогство Пруссия.

В итоге название Пруссия закрепилось за всем королевством со столицей в Берлине, а собственно Пруссия стала с тех пор Восточной Пруссией. Всего же прусский король был владетелем множества территорий. В его титуле упоминалось, что король Прусский является курфюрстом (1 раз), герцогом (6 раз), принцем (5 раз), графом (10 раз) и бароном (без счета). Охранять такую лоскутную страну, отдельные части которой были разбросаны от границ Курляндии (потом России) на востоке и до Голландии на западе, мог только страх соседей, а его могла внушить могучая прусская армия, численность которой была чрезмерна в сопоставлении с числом подданных прусского короля. Но даже не числом пугала соседей прусская армия, а своим умением. Создавать ее начал курфюрст Бранденбургский Фридрих-Вильгельм Великий, правивший почти полвека и заложивший основы прусского могущества. К 1656 году он сформировал армию в 18 тысяч человек, а через тридцать лет в ней числилось 29 тысяч солдат, и, как писал военный историк Ганс Дельбрюк, «история отныне развивающейся бранденбургско-прусской армии является в то же время историей Прусского государства» (Дельбрюк, с.214). В 1740 году у Пруссии была уже 100-тысячная армия. Это составляло 4,4% общей численности населения королевства (2,24 млн. чел.), в то время как во Франции и других странах армия не превышала 1 или 2% числа подданных.

Естественно, что отец Фридриха II король Фридрих-Вильгельм I очень хотел, чтобы кронпринц, его наследник, вырос таким же мужественным воином, как он, солдатский король, или как легендарный Фридрих-Вильгельм Великий. Король Пруссии - это значит удалой воин, славный полководец. Но Фриц рос робким заморышем, бледным и хилым. Он постоянно болел, но главное - он жил в каком-то своем, далеком от интересов отца и Пруссии мире грез и фантазий. Такой наследник, по мнению «солдатского короля», несомненно, погубит все дело! Не успеет отец закрыть глаза, как кронпринц, ставший королем, начнет транжирить собранные с таким трудом деньги - к 1740 году Пруссия, как уже сказано выше, имела превосходный бюджет, в котором накопления равнялись нескольким годовым доходам королевства. Он заразит двор и страну французской роскошью, натащит из Парижа разной дорогой дряни, посадит за стол французских проходимцев и развеет по ветру все, что скопили предки - бранденбургские курфюрсты!

Отметим, что подобные мысли правящего монарха о своем наследнике обычны в династической истории XVIII века. Вспомним драму Петра Великого и царевича Алексея Петровича, натянутые отношения императрицы Елизаветы Петровны с великим князем Петром Федоровичем (будущим Петром III), Екатерины II с сыном цесаревичем Павлом Петровичем. Такой же конфликт сложился во Франции у короля Людовика XV с дофином Людовиком. На ножах был английский король Георг II с принцем Уэльским, который, став Георгом III, в свою очередь терпеть не мог своего сына-наследника. Мария-Терезия страдала от того, что ее наследник и соправитель, сын Иосиф II, думал обо всем не так, как нужно, даже как будто назло матери. В этом-то и состояла суть дела - дети всегда делают не так, как нужно родителям. Перевоспитать наследников в правильном духе иначе, нежели сойдя в могилу, как правило, не удается. «Измени свой нрав!» - грозно, но бессильно призывал Петр Великий своего сына и наследника царевича Алексея. Но все напрасно - новые поколения всегда идут своим путем, и этого старикам не поправить.

Впрочем, король Фридрих-Вильгельм думал иначе. Он считал, что дубинка - универсальный метод воспитания и поправит все дело. Как только король видел сына, рука его тянулась к этому «педагогическому пособию». С годами побои наследника стали нормой еще и потому, что кроме презренной вялости и субтильности кронпринц оказался заражен ненавистным для короля французским духом. С ранних лет и до самой смерти французская культура, литература и искусство, язык Франции бесконечно нравились Фридриху. Он с отвращением говорил по-немецки, родной язык ассоциировался у него с той дубинкой, которой его регулярно «учил» отец. Мальчик с трудом выносил муштру, которой стал подвергать его король с пятилетнего возраста. Фридрих-Вильгельм сформировал для этого особый корпус ровесников сына - «кадетов кронпринца». Среди своих сверстников сам «командир» - кронпринц - выглядел самым хилым, захудалым и тупым рекрутом. И тогда ярость Фридриха-Вильгельма была беспредельна: он больно порол сына и отправлял его спать без ужина.

Ребенок не находил тепла и у матери - королева София-Доротея была несчастлива в браке, страдала от убожества берлинского двора и к тому же была постоянно занята, ведь за свою жизнь она родила четырнадцать детей (которых ей случалось прятать у себя в комнатах от отцовской дубины). Словом, она не могла окружить детей лаской и заботой - а робкий Фриц так нуждался в этом. Мир литературных героев и музыки с годами заменил Фридриху семью. Юноша сторонился грубых охотничьих развлечений отца, морщился от солдатских шуток короля и был плохим собутыльником в попойках «настоящих прусских солдат». Не было места кронпринцу и на традиционных Табачных ассамблеях, где в густом облаке дыма король и его сподвижники пили пиво и разговаривали об охоте. Фридрих не курил - вещь немыслимая для подлинного воина!

Кронпринц был во всем полным антиподом отца. В свободное от плаца время он тайно изучал латынь, увлеченно читал французские книги. От фельдфебеля, приставленного к нему, Фридрих научился играть на флейте, и вместе с волшебными звуками Глюка его душа улетала подальше от ужаса пошлой и грубой жизни при дворе отца. Настоящим райским убежищем для кронпринца стало подаренное ему в 1733 году имение Райнсберг. Здесь Фридрих построил изящный, во французском вкусе, дом. Он стоял на берегу тихого озера, был окружен парком. В уютной библиотеке дворца кронпринц запоем читал книги по философии и эстетике, инженерному делу и артиллерии, физике и астрономии. Он сочинял пьесы для флейты, готовил сборник стихов, написанных, естественно, по-французски.

Около эстета-кронпринца образовался кружок людей, близких ему по духу и интересам. Они беседовали о предметах возвышенных, вместе играли на музыкальных инструментах. Эти люди могли по достоинству оценить тонкий ум, находчивость и невероятно язвительную иронию Фридриха - с юности кронпринц имел острый, как бритва, язык и не щадил никого. С 1736 года у него появился достойный, хотя и заочный, собеседник - началась переписка Фридриха с Вольтером. Разнообразие в жизнь Фридриха вносило и участие в масонской ложе, в которую он вступил в 1738 году.

Вместе с тем кронпринц не был сибаритом и бездельником. Его отличало необыкновенное честолюбие, и он, углубленный в геополитические мечты, часами просиживал над картами. Умный, проницательный, циничный Фридрих, вынужденный при дворе отца годами лгать, скрытничать, выдавать белое за черное и наоборот, отлично подготовился и к будущей дипломатической карьере. Он знал и любил внешнюю политику, легко постигал тонкие законы дипломатической интриги, рано сделал для себя вывод, что миром правят сила и деньги. Моральные сомнения были совершенно чужды ему. Никогда он не мечтал об объединении Германии под своей рукой - он оставался реалистом и знал, что это невозможно. У него отсутствовало «общегерманское чувство», хотя судьбой ему было уготовлено посмертно стать символом единой Германии. Он вообще был против империй, которые волокут на своей шее жернова заморских владений. Он лишь мечтал о том времени, когда песчаная и лесистая Пруссия станет великой державой, выйдет из ряда посредственных германских государств, вроде Баварии, Саксонии или Ганновера, и заставит себя уважать.

Интеллект нового короля был по достоинству оценен в Европе. К нему как к просвещенному монарху потянулись образованные люди. Король владел пером, писал стихи и пьесы, отдавал дань, по-современному говоря, политологии (его первая книга называлась «Размышления о политическом состоянии Европы») и истории. Он был, как сказано выше, страстным поклонником французской литературы и искусства. Построенный им дворец Сан-Суси - реплика Версаля. Там висели картины любимых художников короля - Ватто и Ланкре. Он говорил и писал по-французски, избегал пользоваться немецким языком, который считал грубым языком неотесанных «пивохлебов и пожирателей кислой капусты», потешался над перспективами развития немецкой литературы. Парадокс истории состоит как раз в том, что этот человек, презиравший все немецкое, в эпоху подъема германского национализма стал идолом германских патриотов. Историк Фридриха Ф. Е. Вилл подметил, что превратности людского суда выражены и в позднейшем отношении к Фридриху как главной опоре протестантизма в Европе, хотя трудно найти другого (кроме Вольтера) человека в тогдашней Европе, который бы так безжалостно потешался над религией и который нашел полупрозрачное прикрытие своему атеизму в форме так называемого деизма, отводящего Богу роль первоначального толчка в развитии мира. Точно так же Фридрих стал идолом прусских милитаристов, хотя всегда ненавидел муштру (Вилл, р.270-271).

В его дворце порой собиралось лучшее общество тогдашней Европы и велись утонченные философские беседы, которых мир не слышал со времен Академии Платона и Аристотеля. За столом «философа из Сан-Суси» сходились люди незаурядные - Леонард Эйлер, гениальный математик, любимец Петербургской Академии наук, Ламетри, естествоиспытатель и материалист. Заметим, кстати, что одна из причин неприятия Фридриха Марией-Терезией и Елизаветой состояла именно в его демонстративном вольтерьянстве, тем более что за его столом сиживал и сам Вольтер, некоторое время живший при дворе Фридриха. Жил при дворе и итальянский ученый и путешественник Альгаротти. Предметом постоянных шуток короля был президент Прусской Академии наук француз Мопертюи. Король-поэт посвящал ему свои стихи, в том числе произведение «Доктор Акакия», в котором потешался над его педантичной и бесплодной ученостью. Благодаря этому, кстати, Мопертюи вошел и в русскую литературу. Молодой Гаврила Державин был покорен стихами Фридриха и переводил их для себя. Французское Maupertuis он прочитал по-латыни, да еще случайно переставил t и р, получилось Mauterpuis, а по-русски Мовтерпий. Как писал Владислав Ходасевич - автор блестящей биографии Державина, - «этому легендарному лицу суждено было на многие годы стать спутником самых мрачных раздумий Державина».

С годами кровь предков-воинов, которая текла в жилах Фридриха, несмотря на его галломанию, утонченность и эстетизм, дала о себе знать - армия с ее четкой ясностью, надежностью, внутренней разумной жизнью стала важной частью его существования. Фридрих любил войну, он испытывал упоение в бою, кровь великого полководца вскипала при виде идущей в атаку кавалерии. Гром литавр и барабанов стал для него волнующей музыкой с раннего детства, когда в пять лет он с наслаждением бил в подаренный ему маленький барабанчик. Напрасно отец-король боялся, что сын, став королем, натащит в Берлин изнеженных бездельников и петиметров из Парижа. Этого не произошло. Фридрих стал настоящим аскетом, он не вылезал из потертого, выгоревшего мундира и позеленевших от времени ботфорт. Он оставался равнодушен к лишениям, голоду, холоду. Эти же качества он воспитывал и у своих подчиненных. Однажды внезапно он навестил генерала Зейдлица и, увидав в прихожей роскошную меховую муфту, тотчас бросил ее в камин. Каково же было его изумление через минуту, когда выяснилось, что муфта принадлежит испанскому послу, сидевшему в гостях у знаменитого кавалерийского генерала и спасавшего этой муфтой свои руки от холодного берлинского ветра.

Ко дню смерти отца Фридрих уже сформировался как политик и полководец, он знал свои способности и только ждал часа, чтобы испытать силы в гуще сражений и головоломках дипломатических интриг. В марте 1741 года он писал о причинах своего необыкновенного дебюта на международной арене: «Молодость, огонь страстей, желание славы, да, честно говоря, любопытство, наконец, некий тайный инстинкт оторвали меня от удовольствий спокойной жизни. Меня соблазнило видеть свое имя в газетах, а потом в истории» (Гуч, р.12).

Но час этот долго не наступал. Бремя деспотичной власти отца было порой для молодого человека невыносимо. В 1730 году с двумя друзьями он задумал даже бежать из солдатского государства отца во Францию, но был разоблачен и посажен в крепость Кюстрин. Отец-король лично допрашивал сына, обвинил его в дезертирстве и, вернувшись в Берлин, сказал жене, что ее недостойный сын уже мертв. Фридриха ждала участь царевича Алексея. Кронпринц не без оснований считал, что его казнят. Только вмешательство иностранных дипломатов спасло ему жизнь. По приказу короля два капитана насильно подтащили 18-летнего юношу к открытому окну камеры и заставили смотреть на смертную казнь его друга Катте, с которым он хотел бежать во Францию. С тех пор умение притворяться, хитрить, обманывать стало главным оружием Фридриха, что не могло не отразиться на его характере и судьбе.

И все же вожделенный час испытания судьбой наступил утром 10 апреля 1741 года, когда армия молодого прусского короля Фридриха II впервые вышла перед австрийской армией фельдмаршала Нейпперга на поле боя при Мольвице. Нервная дрожь била Фридриха. Риск был огромен, а успех не очевиден - ведь прусская армия не воевала минимум тридцать лет! Накануне сражения Фридрих распорядился в случае его гибели сжечь тело по древнеримскому обычаю - Известно, что король был атеист и богохульник. Но больше всего он боялся плена и поэтому предписал министру иностранных дел Подельвейсу не слушать его приказов из плена, ибо «я - король, пока я свободен». Началось сражение. Увидев, как погибла под огнем неприятеля почти вся его кавалерия, Фридрих не выдержал, испугался и покинул поле боя. И хотя победу принесли на штыках пехотинцы под командой старого фельдмаршала Шверина, король-полководец не любил вспоминать тот день под Мольвицем - он стыдился своей трусости. Но потом все наладилось, свист пуль стал привычным для него. Фридрих не раз играл со смертью, поражая всех хладнокровием и отчаянной храбростью.

Однажды, после победной битвы при Лейтене в 1757 году, распаленный преследованием неприятеля король почти в одиночестве ворвался в занятую австрийцами деревню Лисе по дороге на Бреслау и вошел в дом, где стояли на постое австрийские офицеры. В этот момент они как раз поспешно собирали свои пожитки, чтобы обратиться в бегство. Столкнувшись лицом к лицу с ними, король не растерялся и вежливо попросил, чтобы его отвели в лучший из покоев. Думая, что деревня уже занята пруссаками, австрийцы проводили Фридриха в его комнату, а сами через черный ход поспешно бежали из дома, безмерно радуясь тому, как они ловко провели великого короля. А уже потом в деревню въехали прусские гусары (Вилл, р.211-212).

Этот необыкновенный человек с первых своих шагов на международном поприще привлек всеобщее внимание. Как он и мечтал, о нем заговорили повсюду, имя его не сходило с газетных страниц и вошло в историю. Во внешности Фридриха не было ничего героического. Сутулый и худой, неказисто одетый, он не блистал образцовой красотой Людовика XV, хотя, как писал французский посланник Валори, «внешность его приятна, он не высок и исполнен достоинства, сложен неправильно - слишком длинные ноги. У него красивые голубые глаза, несколько навыкате, в них отражаются все его чувства, и выражение этих глаз часто меняется. Когда он недоволен, взгляд его свиреп. Когда он хочет нравиться, нельзя найти более ласковых, мягких и очаровательных глаз… Улыбка дружелюбная и умная, хотя часто бывает насмешливой и горькой» (Гуч, р.130).

Валори и другие современники, знавшие короля, писали также о главной отличительной черте Фридриха - он глубоко презирал человечество вообще. Он считал, что люди созданы для того, чтобы беспрекословно ему подчиняться, и не терпел ничьих возражений. Как известно, прусские подданные встретили известие о смерти его отца, сурового Фридриха-Вильгельма, не совсем обычно. Екатерина II вспоминает: «Никогда, кажется, народ не выражал большей радости, чем та, которую выказали его подданные, узнав эту новость, прохожие на улицах целовались и поздравляли друг друга со смертью короля, которому они давали всякого рода прозвища, одним словом, его ненавидели и не терпели все, от мала до велика» (Екатерина, 1907, с.16). Однако довольно скоро после вступления его наследника на престол обыватели притихли - новый повелитель, несмотря на переписку с Вольтером и любовь к флейте и всему изящному, оказался настоящим деспотом. Как писал Валори, «при ближайшем рассмотрении его характер совершенно такой же, как у короля - его батюшки» (Брольи, р.362). С полным основанием новый король мог повторить знаменитые слова старого «фельдфебеля на троне»: «Вечное блаженство - в руке Божией, все же остальное - в моих руках». Герой прусской армии, бесстрашный кавалерийский генерал фон Зейдлиц как-то сказал человеку, просившему замолвить перед королем словечко по делу, уже закрытому Фридрихом: «Поверьте же мне, что ни я, ни кто другой моего звания и чина никогда не может быть совершенно уверен в том, чтоб не быть отправлену из королевского кабинета в Шпандау», то есть в берлинскую тюрьму (Энзе, с.233).

О цинизме Фридриха и его презрении к общепринятым нормам человеческого и международного поведения сказано немало. Это уже в конце XX века низости Фридриха кажутся обыкновенными приемами внешней политики, но тогда, в XVIII веке, люди воевали не с врагами, а с неприятелями. Рыцарство, верность данному слову дворянина и государя не были пустым звуком, нарушение обязательств было в диковинку. Все это создавало Фридриху немало врагов. Редкий государь получал так много проклятий в свой адрес. «Злодей», «Ирод», «Дьявол», «Бесчестный человек», «Прусский Надир», «Обманщик» - и это самые мягкие оценки прусского короля, которые давали ему в монархической семье Европы.

Но все-таки никто так не был сердит на Фридриха, как Мария-Терезия. Это она, дочь императора Карла VI, намеревалась унаследовать германскую императорскую корону после смерти отца в 1740 году. Ничто, казалось, не могло этому воспрепятствовать, а утвержденная великими державами Прагматическая санкция гарантировала Марии-Терезии корону. Но не тут-то было - выскочивший, как черт из шкатулки, Фридрих II растоптал Прагматическую санкцию, украл у эрцгерцогини Марии-Терезии и династии Габсбургов императорскую корону, ограбил молодую государыню, отхватив от ее владений самую богатую область - Силезию. Прусский король поступил с соседкой как разбойник с большой дороги - нагло, жестоко и цинично. Это была неслыханная дерзость, но вместе с тем и серьезнейшее испытание для Марии-Терезии. Казалось, что ни одна женщина не выдержит такого натиска объединившихся вокруг Фридриха врагов ее государства, что империя Габсбургов вот-вот рухнет. Но нет, вопреки ожиданиям 23-летняя прелестная женщина выдержала посланное Богом испытание.

Трудно представить себе более разных людей, чем Фридрих и Мария-Терезия. Слепленная из другой человеческой глины, Мария-Терезия оказалась упорным и опасным противником Фридриха. Ее ум, воля, чутье не уступали уму, воле и чутью Фридриха, и их необыкновенная дуэль продолжалась долгие годы с переменным успехом. Родившаяся в тот год, когда пятилетнему Фридриху подарили барабанчик, Мария-Терезия росла в благополучной семье императора Карла VI и Елизаветы-Христины Вольфенбюттельской, сестры кронпринцессы Шарлотты-Христины-Софии, выданной замуж за русского наследника престола царевича Алексея Петровича. Иначе говоря, их сын, российский император Петр II (1727-1730), приходился кузеном Марии-Терезии. С ранних лет, за отсутствием мальчиков в императорской семье, Резль - так звали дома Марию-Терезию - стала наследницей престола с титулом эрцгерцогини Австрийской. И это решило ее судьбу раз и навсегда - она выросла с сознанием своей огромной ответственности перед будущими поколениями Габсбургов. Резль знала, что только она может поддержать почти угасшую династию и опровергнуть то, что с радостью говорили в Версале: «Габсбургов больше нет!» Великое династическое призвание воодушевляло ее в самые трудные времена борьбы с Фридрихом, которого она, женщина по характеру добрая, так люто ненавидела и презирала. Для управления великой империей у Резль было все необходимое - способности и желание править, ум, логика, интуиция, здравый смысл, воля, трудолюбие, умение работать с людьми.

При этом Резль не была ограниченной педанткой, погруженной только в государственные дела. Кроме долга перед империей и династией она находила опору в семье и любви. Редко можно встретить среди женщин с короной на голове такую счастливую жену. Уже в 6 лет она без ума влюбилась в пятнадцатилетнего мальчика - сына и наследника Лотарингского герцога, которого привезли в 1723 году в Вену. Его звали Франц-Стефан. Судьбой и политическим расчетом им было предопределено стать мужем и женой. В феврале 1736 года Резль и ее суженого обвенчали в Вене. Изящная, с тонкой талией 19-летняя невеста цвела, как юная роза. Под стать ей был жених - высокий, красивый и мужественный принц.

Счастье сразу же поселилось в их доме. Резль и Франц стали родителями шестнадцати детей. Выжили из них тринадцать. Им не выпало в жизни такого счастья, как их родителям, - вспомним ужасную судьбу их дочери Антонии, известной как Мария-Антуанетта, королева Франции. Кажется, что Резль и Франц «стянули» к себе все счастье, которое было отпущено Габсбургам на XVIII век. Эту чудесную пару - прекрасного рыцаря и изящную амазонку - поселяне часто видели в окрестностях Вены. На быстрых конях они мчались среди виноградников и были безмерно счастливы от того, что удалось удрать от надоедливой, церемонной свиты, которая в ужасе разыскивала пропавшую императорскую чету.

Однажды, во время такой веселой прогулки, Резль захотела пить, и Франц, не раздумывая, прыгнул через забор в чей-то виноградник и срезал там для обожаемой подруги три огромных грозди винограда. Тут-то, на месте преступления, его и схватил за руку разъяренный хозяин виноградника и грозно потребовал уплатить штраф в пять гульденов. Но, как всегда, у богатых нет в кармане ни гроша. Тогда невежливый хозяин запер хохочущую пару в погребе, откуда их выпустили подоспевшие придворные. Мария-Терезия заплатила виноградарю 10 гульденов штрафа и приказала поставить стелу со словами: «В этом месте Его Величество Император Священной Римской империи германской нации Франц I вторгся в частные владения и похитил виноград при соучастии, а возможно, и при подстрекательстве Ее Величества Королевы Богемской и Венгерской Марии-Терезии» (Валлоттон, р.206-207).

Нет сомнений, что жизненную стойкость и оптимизм придавала Резль и ее родная Вена. Этот несравненный город на голубом Дунае уже тогда слыл таким же веселым, жизнерадостным, каким мы знаем его во времена Штрауса. Резль, несмотря на ее багрянородное происхождение, утомительнейшую церемонность (по испанскому образцу) жизни императорского двора, была настоящей венкой, то есть горожанкой самого веселого города в мире, на улицах которого музыка звучала на каждом шагу. В Вене казалось, что все без исключения, от императора до последней прачки, танцуют и поют с утра до вечера. Музыка звучала всегда и при дворе. Мария-Терезия прекрасно пела, а подросшие дети составляли целый ансамбль. Страстная любовь Резль к опере привела к тому, что в Вене возник первый Национальный оперный театр, который возглавил Глюк, чьи произведения звучали и в императорской семье, и в Потсдаме, где их играл на своей флейте Фридрих II. Даже став великой государыней, Резль покидала дворец в карнавальном костюме, чтобы смешаться с веселой карнавальной толпой своих земляков на уютных улицах Вены. И ее было трудно выделить среди прекрасных венских женщин, тем более что Резль говорила по-немецки с неистребимым венским акцентом.

А как дышали покоем, музыкой прелестные зеленые окрестности Вены! Здесь Мария-Терезия построила замок Шенбрун, где проводила все лето. Как-то раз она надрала уши белокурому мальчишке из церковного хора, который, вопреки запретам взрослых, возглавил шайку таких же, как он, сорванцов, лазавших по крышам. Позже сорванец превратился в великого Иосифа Гайдна. Сюда 13 октября 1762 года из Зальцбурга привезли маленького головастого мальчика в сиреневом костюмчике. Мальчик, войдя во дворец, сразу растянулся на скользком паркете. Ему помогла встать на ноги маленькая девочка, на которой, в благодарность за помощь, он сразу же пообещал жениться. Это были Вольфганг Амадей Моцарт и Мария-Антуанетта, почти ровесники.

Жизнерадостный гений Вены в трудные минуты не раз спасал от уныния и слабости свою повелительницу. Как справедливо писал один из биографов императрицы Марии-Терезии, мир Вены разительно отличался от мира Берлина. Австрийская столица вдыхала воздух непривычного для Берлина гуманизма, там не требовали от людей беспрекословной и унизительной покорности, там не подавляли человека, и благие склонности личности получали полную свободу для своего развития (Валлоттон, р. 209, 211).