Глава 4 «НИ ГНЕВА, НИ ПРОКЛЯТИЯ…»

Глава 4 «НИ ГНЕВА, НИ ПРОКЛЯТИЯ…»

Время шло. В сгоревшей Москве еще оставалось некоторое количество припасов для армии, чтобы рискнуть с грехом пополам перезимовать. Но какой смысл? Александру, которому Наполеон несколько раз предлагал заключить мир, мир был не нужен, он хотел войны. Что делать — зимовать с риском в Москве или вернуться до весны в Смоленск, Витебск или Вильно, где заготовлено множество припасов? Для чего сидеть в столице? Чтобы добить по весне Кутузова? А где он? Этого смельчака ведь, прежде чем разбить, еще отыскать нужно, уж больно проворен старик. Как таракан. Ты над ним тапок заносишь, а он уже под шкафом. Посверкивает оттуда одним глазом.

Идти на Петербург прямо под зиму? Стрёмно. А если эти дикари и Питер сожгут? Тогда армия останется совсем без жратвы. В конце концов Петербург может подождать до следующего года, никуда он не убежит. Решено!

И Наполеон, зря прождав от Александра ответов на свои мирные предложения и потеряв драгоценное время теплой осени, решает уйти туда, откуда и не должен был, по идее, уходить — на западные границы. Логичное решение, согласитесь. Там у него склады, магазины, арсеналы. А здесь что? Гарью дышать? Если уж самим русским Москва не нужна оказалась, зачем она Наполеону?..

…Московский поход Наполеона не зря называют переломом в истории наполеоновской эпохи и наполеоновской империи. Эта кончившаяся ничем война посеяла в Европе семена надежды: Наполеон, оказывается, может и проигрывать! А не попробовать ли еще разок его сковырнуть? Наполеон понимал, что не в военном, но в политическом смысле его уход из Москвы будет выглядеть как поражение. Тем важнее нам разобраться в причинах этого поражения.

Почему война 1812 года, все битвы в которой Наполеон выиграл, закончилась для него фактическим проигрышем?

В России многие по непонятной причине привыкли считать, что славная русская армия во главе с мудрым, хотя и одноглазым Кутузовым выгнала «захватчика» из Отечества. Этот голимый бред придумали много позже, а в тогдашней России подобных иллюзий не питали, поскольку все прекрасно представляли себе полководческие «дарования» Кутузова. Бог помог, включив зиму немного раньше, — таково было общее мнение. Собственно, изначально на это и был расчет.

Именно на такой вариант войны Александр надеялся в 1811 году, когда размышлял о том, что будет, если Наполеон разобьет его вторгшиеся в Польшу войска и придет в Россию. Свой план действий против Наполеона Александр озвучил в беседе с Коленкуром. Правда, поскольку Коленкур был французским послом, про свое вторжение в Польшу Александр тактично умолчал, ограничившись эвфемизмом: «Если император Наполеон начнет войну, то возможно и даже вероятно, что он нас побьет, но это не даст ему мира. У нас в тылу есть пространство, и мы сохраним хорошо организованную армию. Имея все это, никогда нельзя быть принужденным заключить мир, какие бы поражения мы ни испытали. Но можно принудить победителя к миру. Императору Наполеону нужны такие же быстрые результаты, как быстра его мысль; от нас он их не добьется. Я воспользуюсь его уроками. Это уроки мастера. Мы предоставим нашему климату, нашей зиме вести за нас войну. Я скорее удалюсь на Камчатку, чем уступлю провинции или подпишу в моей завоеванной столице мир, который был бы только перемирием».

То же самое понимал и граф Воронцов, русский посол в Лондоне, писавший еще до войны: «Даже если начало операций было бы для нас неблагоприятным, то мы все можем выиграть, упорствуя в оборонительной войне и продолжать войну, отступая. Если враг будет нас преследовать, он погиб, ибо чем больше он будет удаляться от своих продовольственных магазинов и складов оружия и чем больше он будет внедряться в страну без проходимых дорог, без припасов, которые можно будет у него отнять, окружая его армией казаков, тем больше он будет доведен до самого жалкого положения, и он кончит тем, что будет истреблен нашей зимой, которая всегда была нашей верной союзницей».

Так что не надо на Кутузова валить, не виноват он в поражении Наполеона. Клевета все!..

Мы тут много говорили об интриганстве Кутузова и его стремлении избежать боев. Вот еще один удивительный случай того, как славно помогал фельдмаршал русской армии бить французов.

Русская армия, затаившаяся южнее Москвы, внимательно приглядывала за южной «оконечностью» армии Наполеона, а точнее говоря, за кавалерийским корпусом Мюрата. Беннигсену, Ермолову и протрезвевшему после Бородина Платову не терпелось нанести расслабившемуся Мюрату поражение. Это можно было сделать легко. Но Кутузов, как мы знаем, воевать не хотел. Его целью было, как он сам говорил, выстроить «золотой мост», по которому и проводить Наполеона из России.

Но весь офицерский корпус, стыдившийся оставления столицы без боя, настаивал на бое, и Кутузов поддался нажиму. Однако сам он в своей обычной манере от битвы сначала устранился, а потом… всячески мешал победе русских войск. И даже полностью ликвидировал все плоды этой победы, приказав отступить на старые позиции! В это сложно поверить, но именно так все и было.

18 октября под деревней Тарутино Беннигсен, который командовал русскими, напал на Мюрата. Французы организованным порядком отступили. Чтобы довершить разгром и сделать их отход беспорядочным, Беннигсену не хватало людей, и он попросил Кутузова прислать помощь. Вот тут-то Кутузов и показал себя во всей красе! Он отказал в подкреплении, выслать которое ему ничего не стоило. Кутузов не только не помог Беннигсену сражаться и победить, но и запретил стоящему на левом фланге Милорадовичу помогать Беннигсену. И это опять-таки в натуре Кутузова: а вдруг Беннигсен и вправду победит? Тогда вся слава достанется ему! А это для Кутузова — как ножом по сердцу.

Русские все-таки вытеснили Мюрата и даже захватили 36 пушек, но после боя Кутузов отдал приказ… вернуться на старые позиции! Взбешенный Беннигсен писал жене: «Я не могу опомниться! Какие могли бы быть последствия этого прекрасного, блестящего дня, если бы я получил поддержку… Тут, на глазах всей армии, Кутузов запрещает отправить даже одного человека мне на помощь, это его слова. Генерал Милорадович, командовавший левым крылом, горел желанием приблизиться, чтобы помочь мне, — Кутузов ему запрещает… Можешь себе представить, на каком расстоянии от поля битвы находился наш старик! Его трусость уже превосходит позволительные для трусов размеры, он уже при Бородине дал наибольшее тому доказательство, поэтому и покрыл себя презрением и стал смешным в глазах всей армии. Представляешь ли ты себе мое положение, что мне нужно с ним ссориться всякий раз, когда дело идет о том, чтобы сделать один шаг против неприятеля, и нужно выслушивать грубости от этого человека!»

…Итак, Кутузов никак не помогал Наполеону проиграть эту войну в военном смысле. Что же сгубило французского полководца и его армию? Три вещи, наложившиеся друг на друга: огромные пространства России, пожар Москвы и неожиданно рано ударившие морозы.

Исключи любой параметр, и исход войны да и всей мировой истории был бы совсем другим! Поэтому разберемся с каждый фактором по отдельности.

Географическое пространство… Россию завоевать нельзя. От нее можно только отхватить кусок. Ее можно принудить подписать какой-нибудь договор под угрозой отторжения этого куска. Но завоевать так, как Наполеон завоевал Пруссию. Невозможно! Кутузов мог бегать от Наполеона сколько угодно. Он мог убежать в Казань, или в Астрахань, или в Читу. А Наполеон не мог бегать за ним бесконечно, его держали дела и растянутые коммуникации. Насколько сложным был вопрос с коммуникациями, говорит тот факт, что, войдя в границы России с тройным превосходством по отношению к русским войскам, Наполеон уже к Бородину имел меньшую армию, чем русские. Потому что оставлял на своем пути гарнизоны, обеспечивающие его бесперебойную связь с родиной, ведь его армия нуждалась в подвозе припасов, а его империя — в управлении. (В России Наполеон подписывал десятки документов, регулирующих гражданские вопросы своей империи. Так, например, устав театра «Комеди Франсез», по которому театр жил еще двести лет после Наполеона, Бонапарт подписал в горящей Москве и отправил нарочным в Париж.)

Короче говоря, завоевать Россию в привычном понимании этого слова было нельзя. Но такой задачи перед Наполеоном и не стояло! Да и временем он не был ограничен. Он мог (и планировал поначалу) растянуть кампанию на два или три года, отгрызая от России по куску. Он мог на следующий год взять Петербург. Да, Александр убежал бы куда-нибудь в Казань. Ну и пусть! В Казани он не опасен и, по большому счету, никому не нужен: потому что порты будут в руках Наполеона. Петербург и Архангельск он возьмет, возобновит континентальную блокаду, а черноморские порты захватят турки, воспользовавшись бедственным положением России.

Так что бескрайние просторы не смертельны для того, в чьи задачи не входит их завоевание.

Пожар Москвы… Здесь, наверное, лучше предоставить слово самому Наполеону. Он лучше меня и из первых, что называется, уст расскажет об этом:

«…Не будь московского пожара, мне бы все удалось. Я провел бы там зиму. Я заключил бы мир в Москве или на следующий год пошел бы на Петербург. Александр прекрасно знал это, поэтому-то он и послал в Англию свои бриллианты, свои драгоценности и свои корабли. Мой успех был бы полный без этого пожара. Я очутился среди прекрасного города, снабженного провиантом на целый год; ибо в России всегда запасы на несколько месяцев делались до наступления морозов. Всевозможные магазины были переполнены. Дома жителей были хорошо снабжены, и большинство их оставили своих слуг, чтобы служить нам. Многие хозяева оставили записочки, прося в них французских офицеров, которые займут их дома, позаботиться о мебели и других вещах; они говорили, что оставили все, что могло нам понадобиться, и что они надеются вернуться через несколько дней, как только император Александр уладит все дела, что тогда они с восторгом увидятся с нами. Многие барыни остались. Они знали, что ни в Берлине, ни в Вене, где я был с моими армиями, жителей никогда не обижали; к тому же они ждали скорого мира. Мы думали, что нас ожидает полное благосостояние на зимних квартирах, и все обещало нам блестящий успех весной. Через два дня после нашего прибытия начался пожар. Сначала он не казался опасным, и мы думали, что он возник от солдатских огней, разведенных слишком близко к домам, почти сплошь деревянным. Это обстоятельство меня взволновало, и я отдал командирам полков строжайшие приказы по этому поводу. На следующий день огонь увеличился, но еще не вызвал серьезной тревоги. Однако, боясь его приближения к нам, я выехал верхом и сам распоряжался его тушением. На следующее утро поднялся сильный ветер, и пожар распространился с огромной быстротой. Сотни бродяг, нанятые для этой цели, рассеялись по разным частям города и спрятанными под полами головешками поджигали дома, стоявшие на ветру: это было легко ввиду воспламеняемости построек. Это обстоятельство да еще сила ветра делали напрасными все старания потушить огонь. Трудно было даже выбраться из него живым. Чтобы увлечь других, я подвергался опасности, волосы и брови мои были обожжены, одежда горела на мне. Но все усилия были напрасны, так как оказалось, что большинство пожарных труб испорчено. Их было около тысячи, а мы нашли среди них, кажется, только одну пригодную. Кроме того, бродяги, нанятые Ростопчиным, бегали повсюду, распространяя огонь головешками, а сильный ветер еще и помогал им. Этот ужасный пожар все разорил. Я был готов ко всему, кроме этого. Ладно, это не было предусмотрено: кто бы подумал, что народ может сжечь свою столицу? Впрочем, жители делали все возможное, чтобы пожар потушить. Некоторые из них даже погибли при этом. Они приводили к нам многих поджигателей с головешками, потому что нам никогда бы не узнать их среди этой черни. Я велел расстрелять около двухсот поджигателей. Если бы не этот роковой пожар, у меня было бы все необходимое для армии, прекрасные зимние квартиры, разнообразные припасы в изобилии, на следующий год решилось бы остальное. Александр заключил бы мир, или я был бы в Петербурге».

И последняя фраза из этого наполеоновского рассказа: «Я на пять дней опоздал покинуть Москву». Что он имел в виду?

Преждевременно ударившие морозы… Виктор Суворов, который, правда, не является специалистом по наполеоновским войнам вообще и войне 1812 года в частности, но очень любит русскую армию во всех ее инкарнациях, почему-то считает, что Наполеона победила русская армия — казаки со своими тревожащими уколами налетов, Кутузов. А касательно морозов он говорит так: Наполеон знал, куда идет, и должен был подготовиться к русской зиме! Бараньих тулупов нашить, видимо.

Здесь я с Суворовым решительно не согласен. Наполеон — этот великий гроссмейстер — всегда предусматривал все, что можно было предусмотреть, исходя из нормальной человеческой логики. Пожар Москвы нормальная человеческая логика не предусматривала. А что касается погоды. Ну конечно, предусмотрел! И еще как!

Перед походом Наполеон поднял метеорологические сводки за последние полвека и убедился: никогда за всю историю наблюдений сильные морозы в России не случались ранее 20 декабря. На это и был расчет, когда он выходил из Москвы, думая успеть. Но в 1812 году случилось нечто необыкновенное — сильные морозы ударили на три недели раньше.

«Во время моего пребывания в Москве было три градуса холода, — вспоминал Наполеон, — и французы переносили его с удовольствием. Но во время пути температура спустилась до восемнадцати градусов, и почти все лошади погибли. Несколько тысяч лошадей потерял я в одну ночь. Мы принуждены были кинуть почти всю артиллерию, в которой тогда насчитывалось пятьсот орудий. Ни боевые запасы, ни провиант нельзя было дальше везти. За недостатком лошадей мы не могли ни делать разведки, ни выслать кавалерийский авангард, чтобы узнать дорогу. Солдаты падали духом, терялись и приходили в замешательство. Другие ложились на землю, засыпали, немного крови шло у них носом, и, сонные, они умирали. Тысячи солдат погибли так. Полякам удалось спасти несколько лошадей и немного пушек, но французов и солдат других наций совсем нельзя было узнать. Особенно пострадала кавалерия. Сомневаюсь, уцелело ли в ней три тысячи человек из сорока».

Обыватели часто не верят, что какой-то там мороз может убить закаленную в боях армию, полагая это дешевой отмазкой проигравших. Просто привыкли люди, что армии уничтожаются другими армиями. Для тех, кто сомневается в том, что именно мороз уничтожил наполеоновскую армию, рекомендую зимой максимально возможно утеплиться, в двадцатиградусный мороз выйти из дома и пройти пешком хотя бы сто километров без жратвы.

Если мне не изменяет память, полярный исследователь Амундсен говорил: «Ко всему можно привыкнуть. Только к холоду привыкнуть нельзя». Холод деморализует и убивает быстрее, чем голод. А иногда и быстрее, чем пуля. Представьте такую фантастическую картину: температура вдруг упала до абсолютного нуля, то есть до минус 273 градусов по Цельсию. За сколько времени умрет армия? Численность армии в данном случае не важна: какова бы она ни была — хоть миллион, весь этот миллион народу перестанет существовать через считанные мгновения.

Разумеется, до абсолютного нуля градусов температура не падала, но зависимость смертности от температуры ясна — каждый следующий градус падения ускоряет смертность нелинейно, лавинообразно. Летом, при плюс двадцати градусах, не умирает никто, и армия переходами может идти сколь угодно долго, а при абсолютном нуле армия умирает вся за считанные десятки секунд. Нанесите эти две точки на график. Возьмите свое старое, школьной поры, лекало и проведите кривую. Кривая лекалом, как известно, проводится по трем точкам. Третьей точкой поставьте случай с наполеоновской армией. И вы увидите ужасную экспоненту. Взрывной процесс. При минус десяти умерло бы всего 5–7 % людей. Но где-то после минус пятнадцати градусов мороза наступает страшный перелом — у Наполеона погибло более 80 % армии.

Впрочем, сухие цифры не производят такого впечатления, как человеческие документы. Выжившие французские офицеры оставили потомству множество свидетельств гибели наполеоновской армии. Вот лишь малая их толика.

«Вообразите, если сможете, сто тысяч несчастных с сумой на плечах, опирающихся на длинные палки, обряженных в самые гротескные лохмотья. К этим нелепым нарядам добавьте физиономии, осунувшиеся под бременем стольких бед; представьте себе бледных, покрытых бивачной грязью людей, почерневших от дыма, с провалившимися и погасшими глазами, взлохмаченными волосами, длинными и отвратительными бородами, — и вы получите отдаленное представление о картине, которую представляла собой армия».

«Голод и нужда достигли высшей степени… я видел собственными глазами, как обезумевшие люди раздирали свои члены и сосали собственную кровь, до такой степени голод и нужда помрачили их ум…»

«В этом царстве смерти все продвигались, как жалкие тени. Глухой и однообразный звук наших шагов, скрип снега и слабые стоны умирающих одни нарушали это гробовое молчание. Ни гнева, ни проклятия, ничего, что предполагает хоть немного чувства. Люди падали, даже не жалуясь, по слабости ли, из покорности ли, или же потому, что жалуются только тогда, когда надеются смягчить кого-либо или думают, что их пожалеют. Как только, измученные, они останавливались на минуту, зима, наложив на них свою ледяную руку, схватывала свою добычу. Напрасно эти несчастные, чувствуя, что коченеют, поднимались и молча, инстинктивно, отупев, делали несколько шагов, как автоматы: кровь, застыв в жилах, как вода в быстрых ручьях, ослабляла сердце, потом она приливала к голове, тогда эти умирающие шатались, как пьяные. И из их покрасневших глаз выступали настоящие кровавые слезы. Скоро они начинали ползти на коленях, потом на четвереньках; головы их несколько минут раскачивались направо и налево, потом они падали в снег, который тотчас же окрашивался красной кровью».

…Можно быть большим храбрецом и героем в бою. Но я хочу, чтобы вы поняли, как убивает холод. И во что он превращает героев. Перед вами типичная хроника энергетической катастрофы, когда сложная структура постепенно разваливается сначала на отдельные независимые подсистемы, а потом и вовсе атомизируется.

«Большая часть армейских корпусов была распущена. Из их остатков сформировалось множество мелких отрядов, состоящих из восьми—десяти человек, которые объединялись для совместного движения и у которых все припасы были общими. Эти маленькие общины, совершенно отделенные от общей массы, вели изолированное существование и отторгали от себя все, что не являлось частью их самих. Члены „семьи“ шагали, сбившись в кучку и тщательным образом следя, чтобы не разлучиться в толпе. Горе тому, кто потерял свою ячейку: нигде и ни в ком не находил он сочувствия, никто не оказывал ему никакой помощи, все гнали его от себя, его безжалостно отгоняли от костров, на которые он не имел права, и от всякого места, где он пытался найти убежище…»

…Кстати, в тюрьмах такие микрогруппки тоже называются «семьями». А дальше начался уже процесс распада и микроколлективов.

«…Когда зима, удвоив свою жестокость, напала на каждого из нас, все эти мелкие группы, сплотившиеся для борьбы с бедствиями, распались: теперь борьба совершалась изолированно, лично каждым. Лучшие солдаты сами уже не уважали себя… С этих пор не было больше братства по оружию, не было общества, не было никакой связи между людьми, невыносимые страдания притупили всех…»

«…В этом поголовном несчастии самый чуткий человек мог думать только о личной безопасности. Вся дорога была покрыта мертвыми и умирающими. Каждую минуту можно было видеть солдат, которые, не будучи больше в состоянии выносить страданий, садились на землю, чтобы умереть — для этого достаточно было посидеть минут пять. Вот только что товарищи вели между собой разговор, как вдруг один из них, почувствовав сильную слабость, сказал: „Прощай, друг, я остаюсь здесь“. Он лег на землю, и через минуту его не стало…»

«Ничто не делает человека столь малодушным, как холод…»

«Сердца наши зачерствели настолько, что мы не чувствовали больше ничего, эгоизм был единственным инстинктом, который остался в нас…»

«Немыслимо описать, как страдают наши несчастные раненые!.. В беспорядке наваленные на повозки, лошади которых пали, они оказываются покинутыми среди дороги без помощи, даже без надежды получить ее… Товарищи, друзья этих жертв, даже самые преданные, проходя мимо них, притворяются, что не узнают их, они отводят свои взоры. Нет больше друзей, нет больше товарищей. Жестокие по отношению друг к другу, одетые в какие-то лохмотья… голый инстинкт самосохранения заменил былой душевный пыл и ту благородную дружбу, которая обычно связывает братьев по оружию…»

«Если около нас или под колеса пушек падали наши начальники или товарищи, напрасно стали бы они звать на помощь. Вся холодная черствость климата проникала в сердца, холод обезобразил чувства, как и лица… и действительно, остановиться на минуту значило рисковать жизнью! При этой всеобщей гибели просто протянуть руку своему товарищу, своему умирающему начальнику было актом изумительного великодушия. Малейшее движение, вызванное состраданием, становилось великим подвигом…»

Они вовсе не были плохими или жестокими людьми. Просто человек — как батарейка. Когда энергии уже не остается, когда мороз высасывает последнее тепло и индикатор разряда дрожит возле нулевой отметки, организм начинает функционировать в таком режиме, при котором последних джоулей хватает только на то, чтобы шагать, волоча ноги, а уровень энергии падает много ниже тех отметок, которые позволяют поддерживать совесть и благородство. Благородство — дитя сытости, производное тепла. Уходит тепло из человека — уходит человечность. Тем удивительнее были случаи милосердия.

«В мирное время всякий… поспешит помочь своему начальнику подняться, если тому случится оступиться или упасть. Я не видел ничего подобного во время отступления из России. Сколько генералов и других офицеров падало на моих глазах, и никто из проходивших никогда не думал подать им руку, чтобы помочь подняться. Каждому предоставлялось подниматься самому.

Признаюсь, я был в то время таким же эгоистом, как и другие. Один раз мне посчастливилось бог знает как раздобыть несколько картошек, наполовину мерзлых. Прибыв к бивуаку, я поспешил испечь их в горячей золе. Один из моих товарищей сел около меня в надежде разделить со мной мой богатый завтрак… я имел жестокость наотрез отказать ему. Он поднялся и ушел, сказав печально:

— Я вам этого никогда не прощу!

Только тогда лед в моем сердце растаял. Я вернул его и поспешил поделиться с ним…»

…И это было только начало катастрофы.

«Шестого декабря небо показало себя еще ужаснее…»

«Утром было 24 градуса мороза, ночью же он увеличивался так, что термометр показывал 29, а восьмого вся ртуть собралась в тюбике. Я разбил термометр в присутствии нескольких офицеров, показав им ртуть, сделавшуюся похожей на маленькую пулю. Вся дорога покрылась сплошным льдом, отчего люди, ослабленные усталостью и отсутствием пищи, падали тысячами; не будучи в состоянии подняться, они умирали через несколько минут…»

«В воздухе летали ледяные крупинки, птицы падали замерзшими на лету. Атмосфера была неподвижной и безмолвной; казалось, все, что могло в природе двигаться и жить, даже сам ветер, было подавлено, сковано и как бы заморожено. Ни слов, ни ропота — мертвое безмолвие, безмолвие отчаяния…»

«Большая часть деревень по нашему пути была старательно выжжена нашими солдатами, гревшимися у этих чудовищных костров. Сколько раз мне случалось видеть сотни теней вокруг пылающих лачуг; эти тени болтали и хохотали, пока все не превращалось в пепел. Про них говорили, что они отморозили себе мозг. Эти несчастные, на которых никто не обращал внимания, большей частью погибали самым ужасным образом…»

«Я вдруг заметил большие костры, разложенные с одной стороны дороги недалеко от группы домиков. Я приблизился к одной из групп и был очень радушно принят. Тут были польские уланы и французские конные егеря, конечно же, без лошадей. Я вступил в разговор с французами. Несмотря на мой костюм, более чем изорванный, по которому едва ли во мне можно было признать офицера (Запомните это одеяние! — А. Н.), егеря были очень любезны и предупредительны со мной. Очевидно, это были люди из хороших семей. Один из них спросил меня: видел ли я, что находится у меня за спиной, между строениями? Я бросил взгляд по указанному направлению, но увидел только громадную пирамиду, верхушка которой достигала второго этажа построек. При мерцающем свете нашего костра я не мог разобрать, из чего состояла эта груда, покрытая густым слоем снега. Француз, которого я спросил об этом, сказал: — Это трупы.

Вся пирамида состояла из сотен тел, смерзшихся в одну кучу».

…И после этого находятся люди, считающие, что вовсе не мороз погубил французов! Штабеля трупов размером с дома… Это, конечно, Кутузов всех убил, всех зарезал.

Но картина будет неполной, если я не приведу еще несколько отрывков.

«Начиная с 7-го числа настал такой необычайный холод, что даже самые крепкие люди отмораживали себе тело до такой степени, что, как только они приближались к огню, тело начинало мокнуть, распадаться, и они умирали. Можно было видеть необычайное количество солдат, у которых вместо кистей рук и пальцев оставались только кости, все мясо отпало. У многих отваливались нос и уши, огромное количество сошло с ума — это была последняя стадия. Их можно было принять за пьяных, они шли, пошатываясь и говоря несуразнейшие вещи, которые могли бы даже показаться забавными, если бы не было известно, что это состояние является предвестником смерти.

Действие самого сильного мороза похоже на действие самого сильного огня: руки и тело покрываются волдырями, наполненными красноватой жидкостью, эти волдыри лопаются, и мясо почти тотчас же отпадает. Это разрушение можно представить себе, положив к огню сильно замерзшую картошку.

По мере того, как она начинает оттаивать, она покрывается влагой — то же самое происходит и с нашим телом. Несмотря на явную опасность от приближения к огню, немногие из солдат имели достаточно силы, чтобы удержаться от этого соблазна. Едва они оттаивали, как падали замертво. Подходили другие, садились на трупы своих товарищей и гибли минуту спустя. Пример товарищей не мог заставить их избежать опасности. Я видел около одного дома более 800 человек, погибших таким образом. В других случаях они сгорали, лежа слишком близко к огню и не будучи в силах отодвинуться от приближающегося пламени. Везде виднелись наполовину обгоревшие трупы…»

«На свет огней всю ночь подходили новые призраки, которым не находилось места у костров. Тогда они ложились на снег за цепью своих более счастливых товарищей и там умирали. Некоторые, не имея сил повалить высокие лесные ели, напрасно старались поджечь их снизу, но скоро смерть захватывала их вокруг этих деревьев в той позе, которую они принимали за работой.

Возле больших сараев происходило самое ужасное. Солдаты и офицеры бросались и битком набивали их. Скоро приходили новые толпы отставших и, не в силах проникнуть в эти убежища скорби, начинали осаждать их. Те, кого спасли эти убежища, утром находили своих товарищей грудой замерзших. И чтобы выбраться из этих катакомб, надо было с невероятными усилиями перебираться через тела.

В Жупранах… зарево пожара привлекло несчастных, которых суровый холод и страдания довели до безумия: они сбегались и со скрежетом зубов и с адским хохотом бросались в эти костры, в которых погибали. Голодные их товарищи без ужаса смотрели на них, были даже такие, которые подтаскивали к себе обезображенные и обугленные тела и решались поднести ко рту эту ужасную пищу! Таковы были последние дни Великой армии…»

Наверное, в таких ужасных условиях солдаты и офицеры проклинали своего императора? Наверное, они костерили и ненавидели его за свои неимоверные страдания?.. Враг Франции, английский генерал Вильсон, подтверждая все написанное выше, рассказывал, что французы действительно дошли до полной потери всех чувств — «за одним только почетным для французов исключением: будучи взяты в плен, они никакими искушениями, никакими угрозами, никакими лишениями не могли быть доведены до того, чтобы упрекнуть своего императора как причину их бедствий и страданий. Они говорили о „превратностях войны“, о „неизбежных трудностях“, о „судьбе“ но не о вине Наполеона».

И это одна из самых замечательных характеристик личности императора! Который, опираясь на палку, часами шел пешком, заметаемый пургой, вместе с солдатами своей старой гвардии.

Упоминание о Вильсоне может натолкнуть недоверчивого читателя на следующий вопрос: «Погодите-ка! Но если мороз виноват в погублении наполеоновской армии, почему он не погубил армию великого полководца Кутузова?»

А кто вам сказал, что мороз не погубил армию великого полководца Кутузова?.. Все то же самое творилось и в кутузовской армии. То, что вы не читали об этом в школьном учебнике, вовсе не значит, что этого не было.

Мы ознакомились с воспоминаниями французов. Почитаем теперь воспоминания русских. Помните, в каком потрепанном виде отступали французские офицеры? По их одежде не всегда можно было даже сказать, кто это — офицер или солдат. А вот как описывал этот зимний поход наш генерал Муравьев: «Ноги мои болели ужасным образом, у сапог отваливались подошвы, одежда моя состояла из каких-то синих шаровар и мундирного сюртука, коего пуговицы были отпороты и пришиты к нижнему белью; жилета не было, и все это прикрывалось солдатской шинелью с выгоревшими на бивуаках полами, подпоясался же я французскою широкой кирасирскою портупеею, поднятой мною на дороге с палашом, которым я заменил мою французскую саблю…»

Проблемы русской армии начались еще до сильных морозов. Свидетельствует гвардейский офицер Чичерин: «Меня очень тревожит тяжелое положение нашей армии: гвардия уже двенадцать дней, а вся армия целый месяц не получает хлеба».

Почему страдали наполеоновские войска еще можно понять — люди в чужой стране, растянутые коммуникации и проч. Но почему Кутузов не мог наладить снабжения российской армии в России?!. Где нет враждебного окружения, нет растянутых коммуникаций и вообще все свое… А вот талант такой надо иметь! До того порой доходило, что русская армия питалась… французскими запасами, сделанными тыловиками Наполеона. О чем свидетельствует тот же Чичерин: «…захватываем у неприятеля склады, полные сухарями».

А уж когда начались морозы… Заключительным аккордом в этой истории звучат слова генерала Вильсона: «Погода все еще страшно холодная — 25 градусов мороза. От русской армии почти ничего не осталось…»

Наполеон вывел из Москвы 100 тысяч человек. Неман перешло около 30 тысяч.

У Кутузова под Тарутином было 130 тысяч человек. До Вильно дошло 27 тысяч.

Я обещал рассказать, как Кутузов, который не хотел воевать с Наполеоном и ненавидел Чичагова, крепко подставил его. Это произошло на Березине, куда армия Чичагова пришла с юга.

У русских был шанс окружить армию Наполеона при переправе через речку. Это понимали русские, и это понимали французы. Как писал крупнейший военный теоретик мира Карл Клаузевиц (бывший, кстати, свидетелем этих событий, поскольку находился тогда на русской службе), «никогда не встречалось столь благоприятного случая, как этот, чтобы заставить капитулировать целую армию в открытом поле». Впрочем, не нужно было быть великим теоретиком, чтобы понимать это. Адмирал Чичагов даже распространил среди солдат приказ о пленении Наполеона: «Он роста малого, плотен, бледен, шея короткая и толстая, голова большая, волосы черные. Для вящей надежности ловить и привозить ко мне всех малорослых. Я не говорю о награде за сего пленника: известные щедроты Монарха нашего за сие ответствуют…»

Да и Наполеон более чем осознавал опасность ситуации. «Как будем выбираться из этого положения, Бертье?» — спросил он своего штабиста. За рекой стоял корпус Чичагова, с флангов французов окружили корпуса Витгенштейна и Платова. Сзади напирал Кутузов. Казалось бы, деваться некуда. Но гений — парадоксов друг. Совершив серию совершенно нетривиальных и вполне свойственных его парадоксальной натуре маневров, Наполеон сумел переправить остатки армии на ту сторону реки и ушел, как песок сквозь пальцы. Этот удивительный финт многие военные историки оценивают наравне с самыми крупными победами Наполеона.

Наполеон, конечно, гений, спору нет, но факты требуют признать, что ему изо всех сил помогал. Кутузов. Вместо того чтобы наседать на противника с тыла, Кутузов… остановил свою армию и несколько дней вообще не двигался с места. Он вывел из игры свои силы, чтобы его давний ненавистник Чичагов остался один на один против Наполеона. При этом Кутузов постоянно слал Чичагову обманные послания, помеченные задним числом, в которых сообщал, что его войска сели на хвост противника. Давай, Чичагов, действуй!.. Введенный в заблуждение Чичагов ругался на курьеров, которые поздно доставляют приказы, которые уже невозможно выполнить. А на самом деле Кутузов врал и все это время не преследовал противника, а оставался в 130 километрах от Березины.

Любопытно, что даже привыкший к выкрутасам Кутузова генерал Вильсон всерьез не верил, что в такой ситуации Наполеон избежит окружения. Хотя опасения такие высказывал: «Бонапарт навряд ли ускользнет от нас, хотя фортуна и благоприятствует ему, особливо тем, что нашей сильной и доблестной армией предводительствует бездарнейший из вождей, и это лишь самые умеренные слова, какие я только могу найти, дабы хоть как-то выразить всеобщее о нем мнение».

Ну а после того, как Наполеон обыграл маневром введенного в заблуждение Чичагова и ускользнул, Кутузов тут же написал на Чичагова донос царю, обвинив адмирала в том, что по своей бездарности он упустил Наполеона. И еще долгое время отношение общественного мнения России к Чичагову было издевательским. Его звали «спасителем Наполеона», хотя истинным спасителем Бонапарта был Кутузов — русский полководец, обманывавший русские войска и своих коллег. И свидетели этих событий (Ермолов, Левенштерн, Норов, Давыдов) однозначно возлагают вину за провал этой операции на Кутузова.

Вина Кутузова не была новостью и для Александра. Для него вообще ни один промах Кутузова не остался незамеченным. В отчаянии от перманентных неудач и катастроф он писал фельдмаршалу: «С крайним сетованием, вижу я, что надежда изгладить общую скорбь о потере Москвы пресечением врагу возвратного пути совершенно исчезла. Непонятное бездействие ваше после счастливого сражения перед Тарутином, чем упущены те выгоды, кои оно предвещало, и ненужное и пагубное отступление ваше после сражения под Малым Ярославцем уничтожили все преимущества положения вашего, ибо вы имели всю удобность ускорить неприятеля в его отступлении».

И мотивы позорного, чтобы не сказать предательского поведения Кутузова на Березине читались Александром совершенно ясно. Он понимал «стратегический замысел» фельдмаршала — тот хочет направить удар наполеоновской армии на Чичагова и Витгенштейна. Пусть Наполеон разобьет их, а Кутузов даже не пошевелится, чтобы помочь своим! Тарле, готовый облизывать Кутузова, про этот эпизод пишет следующим образом: «Когда ударил решительный час, когда очередной акт великой всемирно-исторической драмы начал разыгрываться на берегах Березины, Кутузов поступил именно так, как того боялся Александр…»

Кутузов поступил так, несмотря на недвусмысленное предупреждение царя: «…напоминаю вам, что все несчастья, от сего (предательского поведения Кутузова. — А. Н.) проистечь могущие, останутся на личной вашей ответственности». Какие несчастья имеет в виду царь? Об этом одинаково пишут такие стоящие на разных позициях историки, как Тарле и Понасенков.

Тарле: «Этим… несчастием, происшедшим оттого, что Наполеон ушел из России, оказались впоследствии и весь 1813 год, более кровавый, чем 1812, и 1814, и 1815 годы».

Понасенков: «Провалив операцию, Кутузов обрек русскую армию на новые жертвы в заграничных походах 1813–1814 годов».

Последний исследователь ссылается на слова того же Вильсона: «Ежели Наполеон достигнет Немана с нерассеянными корпусами, с теми подкреплениями, которые он соберет по дороге или получит из Германии, то весьма трудно будет вытеснить его из польских провинций. Вся кровь, там пролитая, все затруднения, которые России придется испытать, падут на голову фельдмаршала Кутузова».

Обратите внимание, Александр и его английский советник не просто хотят освободить отечество от оккупанта, а продолжить ту захватническую линию, которую они начали готовить еще в 1811 году — им непременно нужно вторгнуться в Польшу и Европу!..

Но, прекрасно все понимая про Кутузова, Александр ничего поделать с ним не мог, руки его были связаны. Вот как он объяснял свою скованность Вильсону: «Я знаю, что фельдмаршал не сделал ничего, что он должен был сделать… Все его успехи были навязаны ему. Он разыграл некоторые из своих прежних турецких штучек, но дворянство поддерживает его и настаивает на том, что он первенствует в национальной славе этой войны. Через полчаса я поэтому должен дать этому человеку орден Георгия первой степени… Но я не буду просить вас присутствовать при этом, я бы чувствовал себя слишком униженным, если бы вы при этом находились. Однако у меня нет выбора, я должен подчиниться повелительной необходимости. Во всяком случае, я уже не покину вновь мою армию, и поэтому уже не будет дано возможности к продолжению дурного управления фельдмаршала».

В этом мнении русского Александра и англичанина Вильсона поддерживал француз Наполеон, который до самой смерти считал все действия русской армии во время его отступления от Москвы крайне бестолковыми.

…На этом описание печальной кампании 1812 года можно было бы закончить, но оно будет неполным, если я не накидаю еще несколько характерных штрихов.

Вот как русская барышня описывает житье-бытье пленных французов: «Самые многочисленные отряды пленных отправили в Нижний, там их умирает по сотне ежедневно… я не могу хладнокровно думать, что этим несчастным не оказывают никакой помощи, и они умирают как бессловесные животные».

…Ну что сказать? Добр русский народ и великодушен к побежденным.

Про «дубину народной войны» мы уже все поняли, ее практически не было, если под партизанами понимать незаконные вооруженные формирования, состоящие из гражданских лиц. Во всяком случае, на мужиков-партизан французы в своих мемуарах не жаловались. А вот регулярные части — летучие отряды казаков — кружили вокруг отступающей наполеоновской армии и вели себя как вороны-падальщики, совершая периодические налеты на ослабленных и отстающих.

Вместе с наполеоновской армией из Москвы во множестве ушли гражданские лица с семьями — с женами, детьми. В основном это были постоянно жившие в Москве иностранцы, опасавшиеся мести вернувшихся русских.

«Казаки, постоянно рыскавшие вокруг нас, — писал один из участников похода, — осмеливались иногда врываться, хватая на лету добычу. Один поляк, артист, которого я знал по Москве, во время такого нападения был схвачен и убит на глазах своей семьи. Несчастной супруге удалось убежать, но она сошла с ума от этой ужасной сцены, а их ребенок умер от голода и холода. Потеря рассудка дала ей новые силы: она шла за армией, и все видели, как несчастная безумная мать несла на руках охладевший труп своего ребенка».

Кстати, похожая картина открылась перед взором Мартоса — офицера из частей Чичагова на Березине. Армия Наполеона переправиться успела. А вот следовавшие за ней гражданские и отставшие солдаты — нет: на них напали казаки. Мартос вспоминал: «Невольный ужас овладел нашими сердцами. Представьте себе широкую извилистую реку, которая была, как только позволял видеть глаз, вся покрыта человеческими трупами; некоторые уже начинали замерзать. Здесь было царство смерти, которая блестела во всем ее разрушении… Первый представившийся нам предмет была женщина, провалившаяся и затертая льдом; одна рука ее отрублена и висела, другой она держала грудного младенца. Малютка ручонками обвился около шеи матери; она еще была жива, она еще устремляла глаза на мужчину, который тоже провалился, но уже замерз; между ними на льду лежало мертвое дитя… Никогда сии картины не изгладятся из моей памяти».

…Ну что сказать? Казаки — герои!..

Среди таких геройских налетчиков был и Денис Давыдов. Однажды его отрядику довелось увидеть самого Наполеона в окружении старой гвардии. Эта сцена врезалась в память Давыдова надолго!

«Я никогда не забуду, — писал он, — свободную поступь и грозную осанку сих, всеми родами смерти испытанных воинов. Осененные высокими медвежьими шапками, в синих мундирах, белых ремнях, с красными султанами и эполетами, они казались маковым цветом среди снежного поля. Командуя одними казаками, мы жужжали вокруг сменявшихся колонн неприятельских… Полковники, офицеры, урядники, многие простые казаки устремлялись на неприятеля, но все было тщетно. Сколько ни покушались мы оторвать хотя одного рядового от этих сомкнутых колонн, но они, как гранитные, пренебрегая всеми усилиями нашими, оставались невредимы; колонны двигались одна за другою, отгоняя нас ружейными выстрелами и издеваясь над нашим вокруг них бесполезным наездничеством. Гвардия с Наполеоном прошла посреди казаков наших, как 100-пушечный корабль между рыбачьими лодками».

…Ну что сказать? С гвардией воевать — это не отставших обмороженных инвалидов и женщин шашками сечь.

«Но ведь в конечном итоге мы все равно победили!» — скажут любители патриотизма. А победили ли? И мы ли?..

Что выиграла Россия, не подписав мир с Наполеоном? Была спасена Москва? Нет. Она была уничтожена, несмотря на все старания французов спасти ее.

Быть может, крестьяне получили долгожданную свободу от своего царя? Нет. Мужики, которые, как и сталинские рабы после 1945-го, тщетно надеялись на смягчение режима после войны, вернулись, по выражению Александра, в «первобытное состояние».

Сохранилась сырьевая направленность российской экономики, а собственное производство, за развитие которого ратовал Сперанский для обеспечения замены английских товаров (чему объективно помогала континентальная блокада), получило толчок в противоположную сторону.

Страна на полвека свалилась в реакцию и антилиберализм (то есть в отсталость), что в дальнейшем привело к поражению России в Крымской войне против всей Европы, которую мы так старались освободить. А от чего освободить? От Наполеоновского кодекса? От свободы личности и равенства сословий? Хотели вернуть Европу в «первобытное состояние»? Вернули. Но у Европы уже была наполеоновская прививка. И потому побежденная Наполеоном Европа сделала рывок вперед. А непобежденная Россия осталась на месте и в диком одиночестве (или в одиночестве дикости — кому как нравится).

К середине XIX века Россия настолько отстала от цивилизованного мира, что они просто перестали понимать друг друга. В результате российская неадекватность требованиям современного мира сплотила против нее почти всю Европу, начиная от правительств и заканчивая самыми прогрессивными на тот момент оппозиционерами правительств — демократами и социалистами. Даже Карл Маркс говорил об опасности российской экспансии и желал России поражения.

Любопытный фактец. Французский историк середины позапрошлого века Мишле, анализируя ментальное и экономическое состояние России, предупреждал о мессианских идеях, царящих в России, предрекал возникновение в России «социалистических тиранов» и обращался к Европейскому конгрессу с призывами объединиться против них.

Короче говоря, полувековое экономическое и социальное торможение России не только привело к поражению в Крымской войне, но и к половинчатой реформе крепостного права, и, как следствие, — к революции 1917 года. В результате которой блистательно сбылось предсказание Мишле. Народ России снова был закрепощен, а угроза вновь нависла над Европой.

Так что в 1812 году победило рабство. А Россия проиграла. Но она бы выиграла мир, проиграв эту войну.

— Зато мы освободили Европу! — не унимаются патриоты. Нужно же чем-то утешаться.

Действительно, в упрек Наполеону часто ставят его «угнетение» Европы. А я вам так скажу: угнетал царь Александр своих крепостных рабов. А в цивилизованной Европе отношения между людьми и странами были совершенно другими. У нас до сих пор это плохо себе представляют в силу все той же отсталости. Швед Армфельд так писал о России той поры: «Страна эта отстала от остального мира; русские чиновники — это собрание медведей или полированных варваров. Фридрих II говорил, что Швеция на сто лет отстала от века; Россия, по-моему, отстала на тысячу лет. В России не существует законов, которым подчинялись бы».

А вот в Европе законы были… Если помните, Наполеон хотел ликвидировать Пруссию как государство, но, сжалившись, оставил ее на карте мира. При этом его войска — войска оккупантов! — которые стояли на территории помилованной Пруссии, должны были платить правительству Пруссии за свое размещение на его территории. Несмотря на то что были победителями. Правовая система!..

Наполеон завоевал Испанию. В которую еще во время революции попали национальные реликвии Франции — бриллиант Санси и другие драгоценности французской короны. Наполеон пишет: «Я был бы вправе просто взять эти бриллианты, но я хочу выкупить их по цене стоимости. Поручите Лафоре переговоры об этом…»

Данный текст является ознакомительным фрагментом.