Вторая больничная тетрадь

Вторая больничная тетрадь

Больше Ксюша своё горло врачам не показывает. Потому что в какой-то момент (через три недели ежедневных осмотров) она (где-то внутри себя) решила: “Хватит!” И больше рта не открыла. Во время утренних обходов она, крепко сжав губы, угрожающе скрипит зубами внутри закрытого рта…

Мы живём удивительно тихо и мирно.

Но творческие споры достигают большого накала! Я тут вышивала Клоуна на салфетке… Так мы чуть не до слёз спорили: какого цвета должен быть у Клоуна шарик?

Побеждает почти всегда Ксюша. Она спорит отчаяннее – и я сдаюсь. И вот что удивительно и радостно: я ни разу не пожалела, что уступила ей в споре. “Вот видишь! я же говорила, что он таким должен быть!” – удовлетворённо отмечает Ксюша.

Да, у неё в её четыре года есть чутьё и есть вкус, данные ей от рождения, от природы. И в наших бурных творческих спорах она учится отстаивать своё виденье, а я учусь ей доверять. Кто-то, может быть, скажет мне: “Ну, что ты слушаешься маленького ребёнка? Это же несолидно! Ты роняешь свой родительский авторитет”.

Ну, во-первых: я ненавижу, когда семья – авторитарное государство, где всё решается родительским жёстким: “Как я сказал(а) – так и будет!” О, как я это ненавижу!… Такого в нашей семье никогда не было и не будет.

Во-вторых: споры-то у нас творческие! А в творческих спорах все стороны равны, невзирая на рост и возраст. В творчестве вообще все равны пред Богом.

И, в-третьих: я не слушаюсь, а – СЛУШАЮ. Я учусь СЛЫШАТЬ своего ребёнка. И родительский авторитет от этого ничуть не падает, а как раз наоборот.

Тогда почему я с Ксюшей всё-таки спорю, если так доверяю ей? – Но я ведь тоже имею свой взгляд на вещи! И если я с ней буду тут же соглашаться, она не узнает, что на вещи можно смотреть с разных сторон. И не научится СЛЫШАТЬ другого человека. И не научится уступать. А без этих умений в жизни – как прожить? Так что, споря по такому, казалось бы, пустячному вопросу: “Какого цвета у Клоуна должен быть шарик?” – мы с Ксюшей РАБОТАЕМ НА ЕЁ БУДУЩЕЕ.

Как любит повторять наш папочка, родители для детей – полигон, на котором дети проигрывают всевозможные жизненные ситуации.

Думаю, что когда-нибудь настанет и такой момент, когда Ксюша по какому-то поводу скажет мне: “Ты права, я с тобой согласна”. Когда это произойдёт? Не знаю… Все сроки – в руках Божиих. А наше дело, как любит повторять Гавр, – стараться.

* * *

Один новенький мальчик не выдержал и двух дней – сбежал домой. Тем детям, которые здесь без мам, – очень тяжело. Ребятишки всё время вьются вокруг нашей палаты, говорят: “Как у вас интересно! Как у вас красиво!” Без конца идут за чем-нибудь: за фломиками, за бумагой, за ножницами, кнопками и т.д. Они знают, что у нас есть ВСЁ. И что я не откажу.

Ко многим детям родители не только не ходят, но даже не интересуются: как тут их чада? Многие бродят по отделению оборванные и голодные. Всё время кого-нибудь подкармливаем. Жалко всех ужасно. И Клавочку, у которой в семье шестеро детей, а мать – пьяница, и Юрочку-террориста, к которому мать приходила всего два раза за целый месяц.

Но вот татарчонка Серёжку мне уже почти, почти не жалко. Очень неприятный оказался мальчишка. И не потому, что дерётся. Они тут все дерутся (а где мальчишки не дерутся?) Замкнутое пространство и скука возбуждают агрессию. И Серёжка тоже машет кулаками и, к тому же, пребольно, злобно щиплется. Вот эти щипки особенно достают ребят.

Почти все мальчишки любят покрасоваться: вот какой я в драке! Так что вокруг дерущихся всегда кружок сочувствующих болельщиков. И только Серёжка предпочитает драться без свидетелей. На вид совсем заморыш, он на самом деле жилистый и сильный, нападает даже на ребят старше себя и выше ростом. А малышей так и вовсе держит в страхе. Нападает где-нибудь в пустом коридорном закоулке, или в туалете, – и жалит, как маленький скорпион! А пока ужаленный ревёт и зализывает раны, Серёжка быстренько бежит в “сестринскую” и… жалуется на то, что его, Серёжку, побили! И медсёстры в утешение подкармливают его. Такого на вид жалкого-жалкого, безобидного и беззащитного…

Серёжка сообщает в “сестринскую” не только о мнимых побоях, но и о многом другом. Мальчишки его тихо ненавидят и называют доносчиком, стукачом, сексотом. Жертвы Серёжкиных доносов подвергаются самому страшному (для детей) наказанию: их надолго запирают в боксах.

И кто их оттуда выпускает? Ксюшина мама. Серёжка сообщил в “сестринскую” и эту ценную информацию. Мне уже была выволочка от старшей медсестры.

Но никто из детей жаловаться на Серёжку не рискует, – боятся его щипков.

Я не сразу во всём этом разобралась, ведь тоже вначале жалела и подкармливала его, удивляясь тому, что, как и Юрочку-террориста, его невозможно накормить досыта.

Но теперь у меня к Серёжке брезгливость. Никакие душеспасительные беседы не помогают – он молча смотрит, не мигая, своими узкими и тёмными, совершенно чёрными глазами, в которых невозможно отличить зрачок от радужной оболожки. Где эта радужная оболочка?… Два чёрных, в упор глядящих зрачка. Ему не стыдно. Он ничуть не смущён тем, что я всё знаю. После очередного нашего с ним разговора (точнее – моего с ним, ведь он молчит), я с надеждой думаю: может, до него хоть на этот раз что-то дошло?…

Но всё продолжается: жалит потихоньку по углам и бегает в “сестринскую” за очередным поощрительно-утешительным куском…

Вот такой субъект этот Серёжка. Интересно, где он учился подлости? Неужели жизнь ему уже успела преподать такие страшные уроки? Или же эти способности, как и иные таланты, передаются с генами?…

Ксюнечка, сосредоточенно сдвинув свои умные бровки, проходит очередной лабиринт…

А я смотрю на наше Дерево, перечёркнутое оконной решёткой, и почему-то сегодня никак не могу сосредоточиться на Дереве, а вижу РЕШЁТКУ.

Я думаю о своём отце, который почти мальчишкой оказался за колючей проволокой. Его обвинили во вредительстве (это ещё в сталинские времена). Думаю о своём дедушке Андрее, мамином отце, которому (всё в те же времена) неизвестно за какие грехи пришлось рыть “знаменитый” канал, где-то под Дмитровым… Думаю о своей бабушке Доре, подпольщице, которая побывала и в гестапо, и за проволокой Маутхаузена и Освенцима… А стукач был – свой, землячок! Потом, после войны, бабушку вызывали на очную ставку с этим самым землячком… Думаю об отце Гавра, который чудом вернулся живым из мордовских лагерей… Я думаю о том, что дети и внуки тех, кто стучал, доносил, допрашивал, пытал и стоял на вышках с автоматом, – это всё мои ровесники и ровесники моих детей. И в жизни мы ещё не раз можем сойтись лицом к лицу…

Я запретила Серёжке заходить к нам.

* * *

Но больше всего жальче Андрюшу Набокова. Это совсем несчастный ребёнок. В больнице уже третий месяц. Хотя он детдомовский, но мать, как выяснилось из истории болезни, у него есть! Но ни разу не пришла и даже не позвонила…

В палате у Андрюши страшное зловоние. Он ходит мимо горшка, а то и вовсе в постель, а бельё тут меняют не часто… Дети над ним смеются, сделали из него аттракцион. Говорить с ними, объяснять что-то – бесполезно. Пока говорю, – кивают головами, соглашаются: да, он больной мальчик, да, обижать его грешно, – но я ухожу в свой бокс – и они радостно продолжают потешаться над ним дальше. А он наивный ребёнок, совершенно простодушный, он не понимает, что над ним издеваются: дети просят его сделать глупость – и он делает. То он по их “заказу” раздевается догола, то надевает штаны на голову. И тут же, из палаты в палату, летит сообщение: что Набоков ещё натворил…

Дети – жестокий народ, когда этот народ мается от скуки. Жалеть они не умеют. По крайней мере, жалость и жестокость идут тут рука об руку, нераздельно. Совсем недавно все вместе молились об Анечке… Но Адрюшу Набокова они не считают за человека.

Додумались от скуки и до такого: сказали бедному Андрюше, что из того, что в горшке, – из этого можно лепить. А ещё этим можно раскрашивать стены. Он – поверил. И лепил, и раскрашивал… Мальчишки, глядя на него через стеклянные стены и двери, хохотали – как над обезьянкой в зверинце…

Нянечка потом отказалась отмывать Андрюшину палату, говорит: “А какой в этом смысл? Он всё равно всё загадит, он же дурачок”.

Странно, но когда Андрюша только появился в нашем отделении, он не казался дурачком. Сидел, раскрашивал картинки, рассматривал книжки… Он здесь, прямо на глазах, деградирует! С каждым днём… С ним же совершенно никто не общается! У него всё ещё коклюш, в палате он по-прежнему один и на запоре. (Что не мешает мальчишкам, когда никто не видит, проникать в Андрюшину палату и поколочивать его). Медсестры и няньки с ним не разговаривают, и уж, конечно, никто не читает ему книжек и уж, конечно, никто с ним не играет… Приносят лекарство, еду – и тут же запирают. Маленький осуждённый. Осуждённый на одиночество. Тут даже если и совсем здорового ребёнка поместить в такие условия, он станет идиотом.

Очень тяжело чувствовать своё бессилие. Когда ничего не можешь изменить. Ведь я, к сожалению, тоже не могу с Андрюшей общаться. Занесу ему передачку и торопливо ухожу от его коклюша: упаси Боже подцепить что-нибудь и перенести Ксюше.

Да и вообще не имею права заходить к нему. Всё время нарушаю здешние правила, которые запрещают заходить в другие боксы и выходить в коридор без особой необходимости. Но как я могу не выходить и не заходить? Это невозможно: жить в аквариуме – и ничего не замечать вокруг. Невозможно: всё видеть – и ни на что не реагировать. Вон опять кто-то плачет в уголке – надо утешить; вон кто-то в драке сцепился – надо разнять. И каждый раз, идя по коридору, улыбнуться сквозь стеклянные двери Андрюше Набокову…

* * *

Всё-таки ужасно безбожная у нас страна. И это особенно остро чувствуется в больнице, и более всего – в роддомах и в детских больницах. Да, я понимаю: мало денег отводится на медицину, маленькие зарплаты. Но за одну и ту же зарплату одна нянька полы моет, а другая – нет, одна раздатчица кладёт полновесный кусочек масла, а другая – половинный, и при этом – кашляет на него своим вирусом. Так сказать: вирус в нагрузку.

А Андрюша уже высматривает меня. Когда иду по коридору – стучит в стеклянную дверь, кричит: “Мама, ам-ам!” Господи, где же эта мама?! И как ей живётся – спокойно?… Хотелось бы мне посмотреть на неё. Хотя… зачем? Ну, вот, я посмотрела на мать Юрочки – и что, я узнала что-то новое о жизни? Пропитое, отудловатое лицо, бегающий взгляд…

* * *

Особенно мне удаются две сказки: “Снежная королева” и “Спящее королевство”. Каждый день я рассказываю Ксюше и ту, и другую. Если днём “Снежную королеву”, – то перед сном “Спящее королевство”. Или наоборот.

А когда я ей первый раз рассказала про Спящее королевство, Ксюша потребовала тут же, немедленно, рассказать ей второй раз! и третий! Слушала взахлёб и никак не могла насытиться.

Со “Снежной королевы” у Ксюши началась любовь к Андерсену. Хотя она и раньше обожала “Оловянного солдатика” и “Принцессу на горошине” – но именно в “Снежной королеве” Ксюше открылась вся сила и красота Андерсена.

Две недели рассказывала – каждый день. Потом Антоша выписался и отыскал дома старого потрёпанного Андерсена – ещё моего. Прочли. Потом папа принёс нового роскошного Андерсена с картинками. Прочли. Проглотили! Потом друзья передали ещё одного Андерсена. – Прочли.

И… всё равно то и дело слышу нежнейшую просьбу: “Расскажи про Снежную королеву”. А последнее время заказывает, какой конкретно эпизод ей рассказать: то про тролля и кривое зеркало, то про мальчика и девочку, то про старушку, которая умела колдовать. И уже идут вопросы, допытывания, уяснения. Например, недавно целый вечер говорили с Ксюшей о том, какой вред от кривого зеркала. А в другой раз, сидя за очередным вырезанием, мы довольно долго говорили о старушке, которая вроде бы и не злая, но колдовство своё употребила всё же во зло.

Ксюшу волнуют этические моменты. У неё обострённое желание разобраться: где зло, а где добро?

А ещё нам Анюта привезла Детскую Библию, полную, оба Завета.

– Давай почитаем, – сказала Ксюша. – Только я сама выберу, какое место читать.

– Выбирай.

Листала, листала эту огромную книгу…

– Вот, здесь, – говорит. – Это место.

И что же она выбрала? – Гефсиманский сад, поцелуй Иуды.

Из всей Библии выбрала то, что ей больше всего не даёт покоя: ПРЕДАТЕЛЬСТВО. И то, что за ним последовало… Этот момент в истории Христа не даёт ей покоя. Она думает об этом, пытается понять. Как-то, ещё дома, она спросила меня: “А что значит ”иудин поцелуй"?

В другой раз, когда говорили о фильме про Христа, Ксюша спросила:

“Лисичка, а что тебя больше всего огорчило в фильме?”

“Предательство Иуды, – говорю. – А тебя?”

Она молчит, но глаза её говорят сильнее слов.

“И тебя тоже?”

Она кивнула. И скорбно задумалась…

* * *

Любуется сотворённым Лёвушкой. Философски замечает:

– И Лёвушка грустил, когда его не было. И Пингвин…

– Конечно, – соглашаюсь я. – Это же грустно, когда тебя нет.

– И нельзя даже поглядеть на Божий свет!

* * *

Один из наших творческих споров Ксюша разрешила деликатно и гениально:

– Делай, как твои мысли мыслят. А я буду делать, как мои мысли мыслят!

Спорили из-за того, каким цветом вышивать носки очередному клоуну.

В итоге – один носок вышили белым, а другой – синим.

“Ведь клоун же!” – смеётся Ксюня.

* * *

18 октября, 29-й день в больнице, 11 день карантина. 8 утра.

Я думаю: это очень полезно иногда посидеть в карантине. Глядя, как медленно обнажается дерево за окном…

Мне, лично, и рукоделие не нужно – это всё для Ксюнечки, для её радости. Вот, вышила вчера ещё одного клоуна на салфетке: она в него сразу влюбилась. Первого вышитого клоуна, Синего на красной салфетке, с большим шаром-дирижаблем, мы подарили папочке, и папочка увёз его на Речвок, в наш Синий домик, и повесил над своим рабочим столом. А второго клоуна, Пёстрого на оранжевой салфетке, который, стоя на колесе, жонглирует пятью разноцветными шариками, мы повесили над Ксюшиной кроватью – рядом с Ксюшиным любимцем – Львом.

…А мне было бы достаточно этого Дерева в окне. Да этой тетрадки. Да свечи. Евангелие, две иконки и молитвенник. Вот и всё, что мне нужно в карантине…

* * *

…А сегодня ночью был мороз, и наше прекрасное Дерево, наш вечнозелёный ясень, который упорно стоял зелёный среди всеобщей осени и листопада, как бы ободряя нас: “Лето не кончается!” – наш милый ясень в эту ночь сильно поредел… И резко обнажились его стволы: один прямой – прямо к небу, и два других – наклонных, точно стелющихся по воздуху своими ветвями к югу, к солнцу… Да, он поредел, но он по-прежнему зелен! Из нашего окна мы видим совсем другое время года, чем другие люди через другие окна.

Спасибо, милый ясень, за твоё сверкание, за таинственную, волшебную игру твоих листьев, за твоё ежеутреннее солнце, которое улыбается нам сквозь твои ветви и листья – кажется, что солнце рождается прямо в твоей зелёной чаще… Спасибо за твоих птиц, за твоих бабочек… Спасибо за твою луну. Сегодня ночью она светила ярче, чем месяц назад: в первое наше больничное полнолуние.

Крона Дерева поредела – и стало видно небо: нежно-голубое, с пушистыми лёгкими облаками…

Здравствуй, Небо!

* * *

А вчера был потрясающий вечер. Папа принёс нам запись Луи Армстронга – и весь вечер для нас пела гениальная труба… Ах, какая потрясающая акустика в нашем колодце!

Я показывала Ксюше под Армстронга пантомиму: всякие незабытые штучки… Она смеялась, просила ещё. И я ей изображала трубача, скрипача, пианиста, певца, показывала репризы с воображаемым зонтиком, собакой, шариком и прочее своё клоунское, неизрасходованное, богатство… Вот, Ксюнёк, учись, если хочешь быть клоуном!

А ещё вчера я весь день шила Ксюньке маленьких меховых гномов. И позавчера. У Ксюши ведь теперь есть Дом Гномов! Который она соорудила из обувной коробки (папа привёз новые сапожки для прогулок, прямо из магазина). И мебель в Доме Гномов есть: Ксюня её смастерила из пакетиков из-под соков, и всякие салфеточки, покрывалки и прочая красота – всё дело Ксюшиных рук. А уж моё дело – шить гномов, Меховичков – как мы их называем, с глазами-бисеринками и красными улыбчивыми ртами.

И сегодня я весь день шила гномов…

А ещё я сегодня Ксюню искупала! И она опять была нежная и свободная в воде, и я осторожно поцеловала её, и она светло улыбнулась мне в ответ… Девочка моя ненаглядная!

Ксюше в больнице уже нравится. Ведь мы здесь не отбываем срок, а ЖИВЁМ. К тому же, так интересно! “Если бы только врачи к нам не приходили!…” – вздыхает она.

* * *

Смешно: хожу по коридорам и удивляюсь, встречая то тут, то там на полу наши обрезки. Сначала не понимала: каким ветром их сюда занесло? А потом поняла: да это я сама их и разношу повсюду!

Обрезками бумажек и лоскутков усеяна вся наша палата. На кроватях – вороха всего этого. И я целыми днями сижу в этих ворохах и вся облипаю ими, как корабль ракушками. А потом иду куда-нибудь – и они сваливаются с меня и рассеиваются по всему отделению… “Здесь проходила мамочка из 16-й палаты”.

(Нас тут называют “мамочками”. Хотя я уже второй месяц ЖИВУ здесь, знаю по именам всех врачей, медсестёр, нянечек и кухарок, но НИКОМУ не интересно узнать моё имя, даже Ксюшиному лечащему врачу, который каждый день со мной общается).

* * *

Сегодня 19 октября – у нас “юбилей”: мы в больнице полный календарный месяц. 12-й день карантина. Скоро полночь, я опять сижу при свече…

СЕГОДНЯ БЫЛ ПЕРВЫЙ СНЕГ!… Вот и сбылся мой сон: про то, что мы доживём в больнице до первого снега. Мой первый больничный сон в первую ночь.

Снег пошёл после обеда, к нам как раз прорвался Антон – наш доктор-психотерапевт, как мы его называем. С шариками и мешочком маленьких пластмассовых барашков от папы. Ну, и, конечно, с мешком вкусностей, которыми каждый день набиты сумки: вкусностями питательными и духовными. Каждый день я передаю на волю список необходимого, каждый день всё старательно добывается и на следующий день приносится.

Но наши потребности не убывают, а возрастают в геометрической прогрессии! Ещё кукол, ещё лоскутков, ещё ваты (для набивки игрушек), ещё фломиков (эти уже изрисовались), ещё апельсиновых соков (“в чёрных очках”), ещё семечек и орешков, ещё новых раскрасок, шариков, ещё картонок для аппликаций, – всё это, чтобы удовлетворить Ксюшин творческий аппетит.

А для себя я прошу: свечей (последняя догорает!), ручку шариковую (опять исписалась!), толстую общую тетрадь (а то эта кончается), чаю и ПИСЕМ! Письма от Гавра и Антоши – мои главные витамины.

…И вот, когда Антон надувал пятый по счёту шарик для ненасытной Ксюни, которая просила: “Ещё! ещё синий! ещё жёлтый!” – в эту самую минуту за окном как-то посерело, посерело… А ведь только что было солнышко! и мы перед обедом гуляли по золотой кленовой аллее (“Нашей аллее!”) – правда, всё золото уже на земле… И в воздухе пахло морозцем, и пар валил от губ, – но казалось: ещё чуть-чуть пригреет – и опять бабье лето… Шуршали листвой, подкидывали её ногами: кто выше? кто дальше? Собирали букеты, искали самые красивые листья для аппликаций и для гербария, обнимались с берёзками, распевали нашу песенку:

Мы топаем,

мы топаем

по лиственной дороге, –

чтобы размять,

чтобы размять

свои четыре ноги!

Я пофотографировала Ксюню, сделала кадров десять – и тут плёнка порвалась. О, досада! Но что-то должно получиться, я так думаю.

С нами гуляло длинноногое Чудо-Юдо, очень симпатичное, которого смастерила сама Ксюня (я только пришила ему ноги). Мы “укладывали его спать”, зарывая его в ворох листвы, а оно озорничало и выскакивало, сбрасывая с себя лиственное одеяло. Было очень весело. Нам так полюбились наши прогулки по этой аллейке! Всё-таки мы успели погулять этой осенью! Всё-таки застали Красоту и насладились ею!

“Ксюнечка, давай запомним эту аллею и наши прогулки по ней.”

“А ты запиши в дневничок про это – и тогда точно запомним”, – говорит мудрая дочка.

Вот, Ксюнечка, уже пишу…

…А придя с прогулки, принялись убирать стёкла. Стёклами – крупными и мелкими – была усеяна вся наша палата! Мелкие, как песок, они лежали, угрожающе сверкая на пористом стуле, на полу, на подоконнике, и даже на одеялах, которыми застелены наши постели!…

Эту стеклянную феерию устроил нам парень-стекольщик, который в наше отсутствие стеклил нам дырявое окно. Оказывается, он не мог вынуть старое стекло из рамы (почему-то) и для простоты дела стал выбивать его молотком!

Два часа я убирала палату (Ксюня давала советы), за этим занятием меня и застал Антоша. Помог установить на старые места тумбочки и кровати. А потом его захватила в полное владение Ксюша – и Антон, наверное, целый час читал ей “Голубую стрелу”. А я в это время писала письмо Марии Леопольдовне, нашей чудесной соседке, которая в конце октября уезжает в Германию (навсегда), а я даже не знаю, смогу ли с ней попрощаться, сидя в своём карантине…

И вот, когда детки мои дочитывали “Голубую стрелу”, – ПОШЁЛ СНЕГ! Сначала посыпалась белая мелкая крупа – всё гуще, гуще… А потом и белые хлопья! В точности как в моём сне! И наш вечнозелёный, упорно зелёный ясень стал быстро-быстро перекрашиваться в белый цвет… И золотые вороха на земле на глазах белели…

Всё было ужасно красиво и грустно. Как у Абуладзе в “Древе желания”.

Первый снег для меня – это всегда испытание. Каждый раз внутри как будто что-то надламывается, причём – очень больно…

А Ксюнька была рада снегу! Она – страстная любительница зим, и дома мы всегда отмечаем Праздник Первой Метели. Выносим на лоджию гитару и геликон, поём песенки, которые тут же, на ходу сочиняем. Ксюня ловит языком пушистые, “щекотные”, ещё не холодные снежинки… Потом печём яблочный пирог и, в ожидании папочки и Антоши, рисуем Нашу Новую Зиму, или спектакль разыгрываем… Одним словом, празднуем!

Здесь, в больничной палате, у нас не было гитары, геликона и яблочного пирога, но зато у нас было много разноцветных воздушных шариков! И мы стали играть шариками и от души веселиться!… Но Антон всё равно очень грустил.

Дети в отделении, стоя у окон и глядя на снег, тоже грустили. Стояли нахохленными воробушками… Никогда ещё, за весь месяц, в нашем отделении не было так печально-тихо, как в эти минуты первого снега…

И тогда нам с Ксюшей (одновременно, как это часто у нас с ней бывает) пришла в голову отличная мысль:

– Антоша, надувай ВСЕ-ВСЕ шарики!

…А потом мы шли с Ксюшей по нашему длинному-предлинному коридору, с двумя связками разноцветных шаров, и каждому встречному вручали по шарику: “Поздравляем с Первым Снегом!”

Милые наши мальчишки, милая Клавочка (единственная, кроме Ксюши, девочка в нашем коридоре), все уже хорошо знакомые, почти родные, о, как они радовались! “А можно мне голубой?” “А мне – красный!” “Мне – жёлтый, пожалуйста!”

Ну, тут такое веселье началось!… Смех, беготня… Во всех палатах и по всему коридору летали голубые, красные, зелёные, жёлтые шарики… И носились с визгом раскрасневшиеся мальчишки… И девочка с пшеничной косой и васильковыми глазами… И никто не загонял детей в палаты (весь медперсонал отделения ко всеобщей радости куда-то испарился).

Андрюше Набокову мы тоже отнесли голубой шарик. И он тоже радовался.

А ещё каждому мальчику подарили маленького пластмассового барашка, кому беленького, кому чёрненького. И Клавочке, конечно.

Потом Антон засобирался домой, и мы пошли его провожать. Он завтра едет в Сергиев Посад, в Лавру, он там помолится за нас.

Мы вышли уже в новое время года! И стали швыряться друг в друга снежками… Опять светило солнышко, и вокруг было та-а-ак красиво!… Здесь, в больничном дворе, в чумном карантине, после дифтерии, мы бросались первым нежным снежком и радовались жизни – как можно радоваться жизни только в больничном дворе, в чумном карантине, после дифтерии…

Мы попрощались, помахали Антончику, он устремился к воротам, охраняемым пятнистыми омоновцами с дубинками и автоматами, улетал своей стремительной походкой и всё оглядывался и махал нам…

Милый Антончик! мы так любим тебя!

После твоего ухода в палате ещё долго стоит энергетическое облако. “Ты всё выдумываешь, мамася!” – “Правда-правда, сынок! Ты можешь быть прекрасным доктором-энерготерапевтом”.

…И мы опять бродили с Ксюшей по нашей кленовой аллее, подкидывая ногами листья со снегом… Подбегали под каждый куст, под каждое деревце – и я стряхивала на Ксюню пушистые облачка: “С первым снегом! С первым снегом!”

Потом обошли вокруг весь наш корпус. “Ого, какой огромный!” – восхитилась Ксюня. “А это что? А где кто лежит? А сколько врачей здесь работают?” – засыпала она меня вопросами.

В луже отражались красно-кирпичные дома, озарённые закатным солнцем, в небе плыло огромное, пышное розовое облако! А Дерево под нашим окном, отряхнувшись от снега, вызывающе зеленело! И тротуар под ним густо устелен зелёной листвой, припорошенной снегом, скрюченной от холода и как будто удивлённой… “Снег – летом?” – вопрошает наше Дерево.

Видели смешную ворону. Довольная, она сидела под кустом, держа в клюве какую-то добычу, хороший кус чего-то съестного. Потом положила его и стала усердно щипать и лакомиться. Ксюня смеялась: “Ворона клюёт снег!” Весь клюв у вороны был облеплен снегом. Потом ворона взвилась и полетела с этим толстым снежным клювом…

Видели двух воробушков, которые свалились с карниза и упали почти до земли, как два камушка – и вдруг взмыли вверх!

Вот так бы и нам.

* * *

Ах, ах! папочка забыл прислать новую свечу, а эта догорает… Уже пол-второго ночи, уже 20-е октября, пошёл наш второй месяц в больнице.

* * *

И вот я подошла к самому главному эпизоду больничной жизни: Женечка Нежинская.

Но – по-порядку.

Это произошло всё в тот же день 19 октября, то есть – вчера, когда пошёл первый снег, и Антоша принёс нам шарики и барашков.

После ужина мы с Ксюшей решили навестить девочек. Это в самом дальнем конце другого коридора. Там обитало три девочки. Одна из них, как мне сказала медсестра Таня, как и Андрюша Набоков, с ДЦП. А, вот оно что!… Я видела эту девочку: как она пробегала на цыпочках по коридору, а длинные грязные колготки волочились за нею по полу… Она лучисто улыбнулась мне. И я подумала: как она здорово бегает на цыпочках!

Да она, оказывается, по-другому и не умеет. Только на цыпочках.

– Ксюша, давай сходим к девочкам?

– Давай! А сколько их там?

– Три.

Берём три шарика: два розовых и голубой. Берём три барашка. И отправляемся в очередное путешествие…

Девочки очень рады нашему приходу. Знакомимся. Олеся, Яна и Женя – та самая “девочка на цыпочках”. Но в палате она ползала попросту на коленках. Причём, очень быстро.

Девочки в восторге: от шариков, от барашков.

И начинается игра!… По названию: “Четыре девочки плюс три надувных шарика”. Хохот, визг, сверкание глаз и зарумянившихся щёк, смех и ликование!…

В разгар веселья Ксюша мне шепчет: “А давай мы ещё им что-нибудь подарим!” – “Давай”. – “Только я сама принесу!”

И она убегает. Прибежала, принесла двух гномиков и оранжевого Чебурашку. Каждая из девочек выбрала то, что ей понравилось: Женечка – гномика, Яна тоже гномика, а Олеся Чебурашку.

– А как с ним играть? – спросила Женечка.

– С ним нужно ласкаться, – сказала я.

– Ласкаться? – переспросила Женечка. – А как это?

– Вот так, – сказала я. Взяла гномика, присела перед ней на корточки и стала его пушистым колпачком гладить Женечкину щёчку. – Видишь, какой он мягонький, пушистый, его так и зовут: Пушистик. Смотри, как он ласкается к тебе…

Я гладила её щёки Пушистиком, а она, вся замерев, вслушивалась в ласку, и тянулась щёкой к гномику, и даже жмурилась от блаженства… По её лицу блуждала очарованная улыбка… Я смотрела на эту девочку и удивлялась тому, какая она родная, и понятная мне… Господи, я люблю её. Я любила её всегда – и вот мы встретились…

Ксюша стояла рядышком. И, мне кажется, испытывала то же, что и я. Я чувствовала с ней полное единство.

– А что ещё с ним можно делать? – спросила Женечка.

У неё удивительно открытый, приветливый взгляд и лукавая улыбка. А на левой щеке, когда улыбается, – симпатичная ямочка…

– Ещё его можно класть с собой спать. Под подушку, или рядышком.

– Вот здорово! – засмеялась Женечка.

Ей ужасно мешала чёлка, свисающая до кончика носа, и ей приходилось без конца откидывать назад голову, чтобы выглянуть на свет Божий сквозь частокол волос.

– Женечка, хочешь, я тебя подстригу?

– Нет.

– Только чёлку, хочешь? Тебе сразу станет всё видно.

– А… чёлку? Хочу! – она засмеялась. Смех у неё такой заразительный, как будто смеётся самый счастливый на свете ребёнок.

“Девочки, у вас тут есть ножницы?” – “Нету”.

– Я сейчас принесу! сама! я сама! – говорит Ксюша.

– Нет, миленький, ножницы принесу я. А ты побудь здесь, с девочками, ладно?

И… Ксюша осталась!

Я вернулась с ножницами. Девочки играли шариками…

“Женечка, а где твой гребешок?” – “У меня нет гребешка”. – “Ну, расчёска”. – “У меня нет расчёски”. – “Ладно, будем стричься без расчёски”.

Я подстригла ей чёлку. Открылось личико. Умненький лоб. Она крутила головой и смеялась: “Ой, даже шея теперь не болит! Вы меня расколдовали!”

Я держала в руках светло-каштановые мягкие прядки – точь-в-точь как у Ксюши! – и мне было жалко с ними расставаться…

“Лисичка, Лисичка!… – шептала мне на ухо Ксюша. – Давай им ещё что-нибудь подарим!” – “Давай”.

– Девочки, мы сейчас вернёмся.

Прибежали к себе в палату. Насыпали мешочек семечек и орешков. Ксюша ещё решила подарить девочкам пёстренький смешной шарик – с носом.

– Ксюнёк, а давай им по картинке прикнопим над кроватками?

– Давай!

– Видала, какая у них страшная палата?

– Видала… – она по-взрослому вздохнула.

Она стала быстро-быстро перелистывать большую “вырезальную” книгу. Нашла и вырезала три яркие картинки: цыплёнка, петушка и куриную семейку. “Пусть каждая выберет, кого захочет”, – сказала Ксюня.

И мы опять отправились к девочкам. Они встретили нас с ещё большим восторгом. Я почему-то была уверена, что Женечка выберет семейку. Так и случилось. Мы накнопили над кроватками картинки, девочки ликовали, особенно наша Женечка. Она как-то сразу стала НАШЕЙ. Яна и Олеся тоже милые, славные, но главное действующее лицо здесь, конечно, Женечка. Такая энергетическая пружина. Магнит. Где она – туда оборачиваются все лица, туда устремляются все взгляды.

– Но-о-оуз тебе! – сказала Ксюня и пощекотала Женечкин нос смешным носом пёстрого шарика. Обе засмеялись. Вот для чего ей понадобился этот нелетающий шарик! Ей хотелось КОНТАКТА! Хотя бы опосредованного – через шарик, через этот “ноуз”.

Положили на тумбочку мешочек с угощением, девчонки с удовольствием запустили в него свои пятерни. И… тут же в палате возник татарчонок Серёжка. Поразительно! Как он чует? Обоняние у него такое острое, как у зверька, что ли?

Он уставился на Женечку, ползающую по палате на коленках.

– А ты чё?… ходить не умеешь, что ли? – громко и как-то ужасно грубо, высокомерно спросил он.

Мне показалось, что все вздрогнули от его вопроса. Я взяла его за ухо и молча вывела из палаты.

Вернулась. И опять полетели над нашими головами разноцветные шарики, и было так весело, так весело, так весело!… Лица всех четырёх девчонок сияли. И я давно не чувствовала себя такой счастливой, как в этот вечер… А Ксюнечка подбегала то к одной девочке, то к другой и щекотала их носом своего пёстренького смешного шарика, приговаривая: “Ноуз тебе! ноуз тебе!” И все смеялись…

Какой аутизм, Господи? Ничего такого нет и в помине! Веселится вместе со всеми, принимает шарики, и отбивает. И радуется тому, что всем радостно! И хочет, чтобы было ещё лучше, ещё радостнее…

А может, и был аутизм – да весь вышел?

Или вышел только на сегодняшний день?…

Поживём – увидим.

Удар ладошкой по шарику! – “Женечка, лови!” – Удар! – “Яна!” – Удар! – “Олеся!” – Удар! – “Ксюша!”

– Вашу дочку зовут Ксюша, да? – говорит Женечка. – А папа у неё есть?

– Есть.

– И у меня есть! Моего папу зовут Гоша. Георгий. Моё отчество – Георгиевна.

– Очень красивое отчество.

– Правда?

– Правда.

Удар! удар! Женечка на коленках передвигается очень быстро и ловко отбивает шарики. Три шарика радостно порхают по палате. То и дело залетая в ловушку: в маленькую кровать с решеткой. И девочки с хохотом их оттуда выуживают…

Господи, как весело, как светло и легко на душе! Давно так не было…

Очень нам не хотелось уходить от девочек.

“А вы к нам завтра придёте?” – спросила Женечка.

– Конечно, придём! Обязательно.

* * *

Поздно вечером позвонила из ординаторской Гавру и попросила принести для Женечки расчёску.

* * *

…На следующее утро, едва проснувшись, Ксюша сказала: “Давай пойдём к девочкам опять!”

Но нужно было дождаться обхода. А после обхода мы обычно ходим на прогулку.

– Не хочу гулять. Хочу к девочкам! Опять играть, как вчера. Пошли к девочкам! – умоляла Ксюша.

Но утренний поход к девочкам был затруднён наличием в отделении множества врачей. Ведь ходить в другие палаты строго, категорически строго запрещено! И всё же я решилась просить Алину Николаевну, нашего лечащего врача, позволить нам навестить Женечку.

Алина Николаевна сначала наотрез отказала. Но я просила, настаивала:

– Моему ребёнку очень нужен этот контакт. Она подружилась, понимаете? ПОДРУЖИЛАСЬ ПЕРВЫЙ РАЗ В ЖИЗНИ!

Алина Николаевна хмурилась и недоумённо пожимала плечами. Она была ну очень недовольна нашим поведением!

И… РАЗРЕШИЛА!!!

– Только учтите, – сурово сказала она, – это – на вашей ответственности. Если вы что-нибудь там подцепите, пеняйте потом на себя!

* * *

Ах, как девчонки обрадовались нашему появлению! Особенно Женечка.

У неё – огорчение: ночью пропали картинка и гномик. “Убежали…” – расстроенно сказала она.

– Может, под кровать завалились? Или под тумбочку?

– Я уже везде искала.

– Давай я поищу.

Нет. Нигде нет. Значит, ночью кто-то утащил. Но вслух я этого не сказала.

– Ну и ну! Действительно, убежали.

И мы поспешили к себе в палату, чтобы вырезать для Женечки новую картинку. Нашли точно такую же – зеркальную!

– Вот здорово! – радовалась Ксюша. – А давай ещё вырежем! Ведь одна – это мало. Давай три. По три! По три картинки каждой девочке! Значит: три, две, и ещё две.

И она принялась вырезать: “Я сама!”

Да, и шарик Женечкин лопнул. К счастью, у нас был запасной.

Понесли ворох картинок, шарик, гномика и коробочку с кнопками.

Торжественно всё накнопили. Женечка просила: “Вы мне побольше кнопочек накнопьте. Чтобы не убежали. А если убегут, вы им зададите, да? Уж вы им зададите!” – она смеялась и лучилась, милая девочка.

– Ещё, ещё кнопочек! побольше!

– Да уж не убегут, Женечка.

– И тут, и тут ещё! – тыкала она пальчиком. – Это будет у меня как будто телевизор! Я буду нажимать на кнопочки, включать телевизор – и смотреть мультик…

“А уж если они убегут, вы им зададите, да? Уж вы им зададите!”

И мы все смеялись…

Она показала на коробку с кнопками и спросила: “А вы можете мне их оставить?” – Зачем тебе, Женечка? Они тут почти все поломанные. – “Я буду ими играть”, – сказала она и нежно улыбнулась.

И прижала к себе эту коробочку, как великую драгоценность…

Господи! ведь у этого ребёнка НИ-ЧЕ-ГО нет! И ей нечем, совершенно нечем играть. Хоть бы гномика у неё опять не похитили!

– А можно будет взять с собой картиночки, когда меня выпишут? – осторожно спросила она.

– Конечно, Женечка. Они твои.

– И гномика?

– И гномика. Он тоже твой.

– Ой, как здорово! – она захлопала в ладоши.

И было опять веселье с шариками – как вчера вечером! Мы опять играли, хохотали и были совершенно счастливы. Четыре девочки + три шарика = веселье. Я старалась подавать шарики Женечке, да и другие тоже. Женечка едва успевала отбивать их. “Хлоп! хлоп!” – и заливается смехом…

И вдруг – глядя мне в глаза:

– А вы со мной дружите?

– Дружу, Женечка.

– А вы меня больше всех любите?

Ой… ну и вопросик!

– Я вас всех люблю, Женечка. И тебя, и Ксюшу, и Яну, и Олесю. Каждую из вас люблю особой любовью. Не больше и не меньше – а особой.

Она слушала очень внимательно, вслушивалась… Я видела: она хотела другого ответа. Но она и вида не подала, что разочарована. Нет, нет, она очень рада, всё хорошо!

И мы опять играем шариками и смеёмся… Вот шарик над Женечкиной головой, она пытается отбить его, резко откидывается назад и – чуть не падает на спину. Я успеваю подхватить её. Мы стоим на коленях, держимся за руки, смотрим друг на друга и улыбаемся. Женечка вглядывается в мои глаза так пристально, так вопросительно… Я знаю, о чём она хочет спросить меня, я слышу её вопрос без слов. Да, мы придём ещё. Мы отыщем тебя, Женечка.

Подходит Ксюнечка, трогает меня за плечо: “Лисичка!”

– Да-да, давайте играть дальше!

И снова летают над девчоночьими головами два синих и красный шарики… Одна головка золотистая – Олесина, одна русая – Янина, и две светло- каштановые – моих девочек…

– Девочки, а вы любите раскрашивать?

– Любим! любим! Я очень люблю! Смотрите, какая у меня раскраска, – и Женечка полезла в тумбочку и вытащила оттуда свою драгоценность: обложку от журнала “Колобок”, старательно раскрашенную ещё раз. Это была её единственная “раскраска”. Больше ей раскрашивать было нечего. И мы побежали к себе в палату за раскрасками… И Ксюша из своего “раскрашивательного” альбома щедрой рукой вырвала шесть роскошных раскрасок, и мы отнесли их девочками. Мальчик Миша из соседнего бокса принёс фломики, и все три девочки уселись раскрашивать…

– Вы придёте ещё, правда?

– Придём, Женечка. Вечерком, сразу после ужина.

– Ой, здорово!

Они уселись раскрашивать. А мы пошли в свой бокс – чтобы поскорее пообедать, поскорее поспать – и снова прийти к девочкам.

* * *

А тут и папа пришёл! И принёс расчёску для Женечки. Вот здорово! И всяких вкусностей. Мы еле дождались конца тихого часа, спать Ксюша отказалась, нагрузились подарками и отправились к нашим девочкам.

Входим в палату. У окна сидит Яна и раскрашивает. В палате больше НИКОГО. Женечкина кровать – ПУСТАЯ… Совсем пустая – голая решётка.

– А… где Женечка?

– Её выписали, – тихо говорит Яна. – Сразу после обеда.

– Боже мой, как же так? Мы даже не попрощались… А мы ей расчёску принесли.

– И Олесю тоже выписали, – тихо говорит Яна.

Картинок над кроватками нет. Значит, забрали… На память. И драгоценные кнопочки. Милые девочки. Милая наша Женечка. Когда же мы теперь увидим тебя?

Мы стоим у пустой кровати, среди этих обшарпанных серых стен, и нам страшно грустно.

– Грустно без Женечки?

– Да, – тихо говорит Яна.

– Яна, а у Женечки есть мама? Она тебе что-нибудь рассказывала о ней?

– Рассказывала… Мама у неё умерла. А папа есть. И ещё две сестрички. А живёт она в загородном санатории.

– Значит, она не одна на свете… А её кто-нибудь навещал?

– Нет. Никто.

Мы вернулись в свой бокс. Сели на свои кровати – друг против друга – в полном оцепенении. За всё время Ксюша не проронила ни слова. Глаза у неё были потухшими. “Ксюнечка, не грусти, милая! Мы найдём Женечку! Обязательно найдём, слышишь?” – “И расчёсочку подарим!” – оживилась Ксюша. – “Обязательно подарим, Ксюнечка”.

Я пошла на пост медсестры, дежурила Света, история болезни Жени Нежинской ещё лежала здесь, на столе, и я выписала из неё Женечкин адрес: адрес её санатория.

– А зачем это вам? – спросила Света.

– Потом, когда дочку выпишут, поедем навестим Женю.

– А зачем это вам?

– Хотим с ней дружить.

– Дружить?… – изумилась Света.

– Ну, да.

– А… зачем это вам?

– Просто мы полюбили Женечку.

Почему-то она больше не задала мне свой любимый вопрос “А зачем это вам?” Она была так ошарашена моим ответом, что больше ни о чём меня не спросила.

* * *

– Вот, Ксюнёк, адрес. Всё в порядке. Мы найдём Женечку. Я тебе обещаю.

– Только мы вместе поедем к ней, ладно?

– Конечно, вместе!

* * *

Позавчера выписали Клавочку, и только сегодня за ней приехала пьяная в стельку мамаша. Вчера, наконец, забрали Юрочку-террориста, который уже три дня как был выписан, но мать не приходила за ним, и он страшно маялся.

И Миша, который чеснока объелся, уже дома. И рыженький Антоша…

А Серёжка всё носится по отделению, продолжая втихую поколачивать и пощипывать тех, кто не может ответить ему тем же, и регулярно наведывается в “сестринскую”. За ним закрепилась кличка “Доносчик”.

И хотя я запретила Серёжке приходить к нам, в нашу дверь он стучится бесчётно раз на дню: тихо, но настойчиво… Но даже когда он приходит за карандашом или листочком бумаги, он при этом смотрит на тумбочку – туда, где еда.

И я призналась себе, что эти вечно просящие, ищущие, требующие глаза страшно раздражают меня! Да, я не хочу, чтобы он приходил к нам.

А он стучит и стучит… И при этом – безумно вежливый: “Извините за беспокойство”. И – лёгкий полупоклон. Интересно, кто его научил этим манерам? И тем, и этим. А глаза при этом – шныр-шныр: чем бы тут поживиться?

Нет, мне не жалко для него печенья или яблока. Просто я не люблю его. Только его во всём отделении и не люблю. Да, раздражает. Раздражает так сильно, что это даже сильнее жалости.

* * *

Мы с Ксюней сидели за столом и делали тканевые аппликации. Оказывается, это так интересно!… Но на душе было невесело. На душе было пасмурно и неуютно. Я думала о Серёжке…

И вдруг – мне ОТКРЫЛОСЬ: я буду здесь, в больнице, в карантине, до тех пор, пока не полюблю этого темноглазого мальчишку… Да, это – урок. И пока я его не пройду, я буду здесь.

(Вернее, мы с Ксюшей будем здесь, потому что куда же мы друг от друга?)

Мне надо научиться его любить, этого вечно голодного “щипалу”. Потому что невозможно, после всего, что здесь было, выйти из этих стен с раздражением в сердце.

Но как от этого раздражения избавиться?…

Антон, сынок, помоги. Ты умеешь любить всех, стучащих в твои двери. Ты умеешь не закрывать ни перед кем своё сердце. Я корила тебя за неразборчивость в людях… За то, что ты балуешь их своей любовью. А теперь прошу тебя: НАУЧИ! Научи любить безусловной любовью. Любовью, которая не укоряет, не порицает, не судит и не возвышается…

Возможно ли этому научиться? Или это нисходит, как благодать, лишь на избранных?…

Кто-то мудрый сказал: если не любишь, то хотя бы веди себя так, как будто любишь. Поступай так, как если бы любил.

… И тогда я выбрала самое большое красное яблоко и пошла искать Серёжку…

Он сидел в своём обшарпанном боксе один и рисовал на клочке бумаге машину…

Когда я протянула ему это роскошное яблоко, он не обрадовался, а почему-то испугался. Испуг застыл на его скуластом лице, тёмном от смуглоты и грязи. “Это тебе, бери”. Но он всё не решался взять, ему чудился в этом какой-то подвох: он не просил, а ему вдруг дают! С чего бы это? И что потребуют взамен?… Я подумала: может, он всю жизнь только и делал, что выпрашивал? Может, он никогда ничего и не получал ПРОСТО ТАК? Ведь он говорил как-то, что у него ещё младший брат есть и совсем маленькая сестрёнка. Может, правду говорил. Может, как старшему, ему уже ничего вкусного не достаётся… Да, за два месяца его ни разу не навестил никто! Ни мать, ни отец. Ни одной передачки… “Ну, бери же! Мы с Ксюшей тебя угощаем”.

…Он грыз это яблоко, кусал жадно и торопливо, большими кусками, почти не прожёвывая, как голодный зверёк. Как будто боялся, что отберут. Маленький худющий мальчишка, ещё ребёнок (только глаза взрослые). Руки – как спички. И откуда берётся сила бить? Даже тех, кто взрослее и сильнее… Это – не физическая сила, откуда ей быть в таком тщедушном теле? Это – сила отчаянья, голода и злости… Страшная сила.

Я смотрела на него, своего постоянного “раздражителя”, и чувствовала, как в сердце горячо закипает жалость… Жалость и нежность…

А с души спадают путы раздражения, и ей становится легко и свободно…

Серёжка грыз это благословенное яблоко, сочное, с жёлтоватой, медовой мякотью, может, он никогда ещё и не ел такого, и взглядывал на меня быстро и испуганно (знаю ли я о том, что Алёша после его, Серёжкиных, кулаков плакал за шкафами у телефона?…) Я знала. Но я ничего не сказала ему на этот раз. Я вообще ничего не сказала ему, потому что в горле у меня стояли слёзы. И я быстро вышла из его бокса…

* * *

На следующий день Серёжку выписали. И я была счастлива, что успела его полюбить.

* * *

Сегодня ходили навещать нашу маленькую снежную бабу, которую Ксюня слепила вчера (совсем крошечную) и оставила её под кустом, прикрыв кленовыми листьями…

Но сегодня потеплело – и она растаяла… Всё по листику мы перебрали под тем кустом – но снежной бабы не нашли…

* * *

22 октября 94, суббота, 33-й день в больнице, 15-й день карантина.

Продолжаю нашу больничную повесть…

Сегодня гуляли целый час. Смотрели, как укладывают и накатывают асфальт возле нашего лечебного корпуса. Корпус выкрашен в бледно-жёлтый цвет, земля вся тёмно-золотая от опавшей листвы, ярко-жёлтый каток и – чёрный дымящийся асфальт… Очень красиво. Да к тому же яркое солнце и синее-синее небо. Обошли наш корпус – по солнышку, по совершенно пустынным дорожкам, нигде ни-ко-го, встретили только нескольких омоновцев. Карантин крепчает.

Вчера Антоша проник к нам через забор, и даже в палату, – но тут же налетели крикливые медсёстры и стали очень сильно возмущаться, попросту – орать. Так что Антону пришлось ретироваться, но всё же хоть чуть-чуть, но побыли ВМЕСТЕ: обнялись, поцеловались, взглянули друг другу в глаза, сказали друг другу “люблю”. Это жизненно необходимо – даже такой коротенький контакт.

Телефон-автомат сломан уже вторую неделю, в ординаторской тоже не работает.

Мне позволили позвонить из кабинета заведующей – поздравить маму с днём рождения. Очень жаль, что мы с Ксюнечкой не смогли ей сегодня купить цветов. Но это сделали за нас (и за себя) папа и Антоша. Когда я позвонила маме – оказалось, что они сейчас как раз там, у неё – и у меня отлегло от сердца, что мама в свой день рождения не одна.

Вчера с Антоном мы передали для неё наши подарки: Ксюшин рисунок и две декоративные салфетки, которые я сделала собственноручно в своём заточении из лоскутков и назвала “Две композиции с красным”.

Вот, заделалась в больнице рукодельницей. Оказывается, это очень приятное и очень женское занятие. К тому же, помогает думать. И успокаивает. Мысли во время рукоделия приходят тихие, добрые. Делать мягкую игрушку любимой дочке, или салфетку маме, или вышивать клоуна и в это же время на кого-то обижаться или злиться – невозможно.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.