ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ВОЙНЫ

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ВОЙНЫ

Я сдержал обещание, данное мною лейтенанту Чохани. Спустя несколько дней, получив известие о том, что батальон Гергеи под командованием лейтенанта благополучно выбрался из окруженного Будапешта, я поспешил обрадовать этой вестью жену Чохани. Судьбе было угодно, чтобы я застал ее дома живой и здоровой, хотя могло быть и иначе. Она рассказала, что в ту ночь, когда батальон, поднятый по тревоге, спешно покидал столицу, вооруженные нилашисты ворвались в ее квартиру, имея приказ арестовать поручика.

Заслонив собой насмерть перепутанных детишек, храбрая женщина не растерялась и дала бандитам решительный отпор:

— Вы спрашиваете, где мой муж? А разве ваши жены знают, где вы и что вы делаете сейчас? Стыдитесь! Мой муж такой же военный, как и вы, а потому не отчитывается передо мной, куда он идет и что делает, — он выполняет приказ!

Такой ответ оказался убедительным даже для нилашистов. Они ушли, и семью Чохани больше никто не беспокоил. По-видимому, наш тактический трюк удался — кровожадная троица Секереш — Ваннаи — Кача удовлетворилась тем, что «неверный» батальон истекает кровью где-то на передовой.

А события между тем, словно обезумевшие лошади, неслись вскачь, увлекая карету к пропасти. Настали поистине невероятные времена, разгул террора превзошел все границы.

Оказалось, например, что сам Пронаи был недостаточно ярым фашистом. Его разоружили и арестовали. Вся его дружина распалась на три самостоятельных отряда, действовавших, впрочем, по-прежнему в тесном контакте. Где засела группа Качи, я теперь уже не помню, «рота смерти» под командованием Ваннаи захватила здание реальной гимназии Толди в Будайской крепости, а опергруппа отца и сына Секерешей избрала резиденцией большой доходный дом на улице Донати. Произошли и другие изменения. Ваннаи, например, получил от Салаши чин майора и, отбросив остатки лавров борца за справедливость, превратился в откровенного карателя-садиста. Мало в чем уступала ему и опергруппа Секерешей, названная теперь третьим отделением контрразведки при министре «тотальной мобилизации нации» в правительстве Салаши.

Что касается Белы Олаха, меня и еще одного унтер-офицера по фамилии Сентдверди, то нас по требованию Мико и Салаи оставили при опергруппе Секерешей в качестве снабженцев.

Благодаря этому мы имели теперь ряд привилегий и преимуществ. К примеру, мы получили десятка два бланков для так называемых пропусков-«вездеходов» с печатью контрразведки и передали их нашим. Один из бланков сослужил добрую службу самому Мико, который вскоре вынужден был бежать, спасаясь от преследования гестапо или от нилашистского полевого суда, расстреливавшего на месте по одному лишь подозрению. Однако этот документ, вероятно, осложнил его судьбу после того, как он сдался в плен советским войскам, взявшим Будапешт. В этом я убедился на собственном опыте, хотя и несколько позже. Пропуск с печатью контрразведки был, разумеется, не самой лучшей рекомендацией в глазах советских офицеров. Но, пока шли бои, мы имели открытый доступ к продовольственным складам и другим пунктам снабжения и кормили вволю не только сотрудников Секереша, но и солдат-дезертиров, бежавших из гетто евреев, а также других скрывавшихся в подполье политических противников режима Салаши. Многих из них нам удалось спасти от расправы.

Однако эти пропуска обязывали нас время от времени появляться в резиденции Секерешей на улице Донати, где мы встречались со здоровенными, зверского вида парнями. В зеленых рубашках с закатанными рукавами, в высоких шнурованных ботинках они походили на мясников, и, глядя на них, я всякий раз испытывал чувство затаенного страха. Внешне наши отношения были самыми дружественными: ведь это мы снабжали их отборными винами, набивали их животы деликатесами. Однако я содрогался при одной только мысли о том, что они с нами сделают, если узнают, кто мы такие на самом деле. А поводов для провала каждый день находилось достаточно.

4 декабря были освобождены из военной тюрьмы на проспекте Маргит наши соратники и друзья, ранее арестованные на квартире у Тартшаи — Шандор Салаи, Дьюла Лопец, Иван Болдижар, Ласло Гараи и жена Тартшаи. Им помог оправдаться тоже наш человек, военный прокурор поручик Лорант Шомоци. Однако нилашистам все же удалось нанести удар по движению Сопротивления в столице. Связи между отдельными уцелевшими группами были нарушены. Мы делали, что могли, но сила была уже не на нашей стороне. Салаши со своими нилашистами взял верх.

Правда, мы продолжали вести подпольную работу, веря в то, что рано или поздно победим. И я убежден, мы боролись бы даже без надежды на успех, только ради того, чтобы после победы союзников перед верховным судом объединенных наций наша многострадальная отчизна предстала бы не только как послушный сателлит Гитлера, но и как нация, нашедшая в себе силы для борьбы против него.

Возможно, в условиях террора наш план открыть путь советским войскам в сердце столицы был слишком смел, но все же выполним. Интересы Будапешта и его жителей требовали этого все настойчивее.

В соответствии с этим планом Мико дал нам новое задание: собирать данные, необходимые для того, чтобы помешать гитлеровцам разрушить мосты через Дунай. Кроме этого он потребовал выявить и нанести на карту все противотанковые препятствия, нащупать наиболее слабые места в обороне города, превращенного по приказу Гитлера в крепость, а затем все сведения переправить советскому командованию.

Для выполнения этого задания мы располагали неплохими возможностями: наши бойскауты, снабженные теперь вместо удостоверений бригады Пронаи пропусками-«вездеходами» с печатью контрразведки, удостоверявшими, что подростки зачислены во вспомогательное подразделение безопасности, шныряли везде. Они крутились около мостов, возле спешно возводимых укреплений и дотов в предместьях города и на перекрестках. Однажды Золтан Рамотша сделал любопытное открытие: острая подковка на каблуке его сапога отлично перерезала немецкий телефонный провод. И теперь частенько подростки веселой стайкой окружали Золтана, заслоняя его от посторонних глаз, а он тем временем быстро делал свое дело.

Чертежи, зарисовки и карты между тем собирались ежедневно. Получая их, Мико был доволен. Не знаю, удалось ли ему передать их советскому командованию, но поручение было выполнено.

Одно из последних заданий я получил от Мико накануне рождества. Когда мы встретились, я увидел, как осунулось его продолговатое суровое лицо, только глаза лихорадочно блестели, выдавая неукротимость духа и неистощимую энергию. Изобретательность Мико в военном отношении была беспредельна. В его голове было полно планов, всегда конкретных, лишенных какой бы то ни было нереальности, а принятое решение он всегда доводил до конца.

— У меня есть для тебя одно дело. С твоими данными вполне выполнимое. Берешься?

— Разумеется. Говори.

— С севера русские подошли к самой окраине Будапешта. По последним сведениям, их части вот-вот займут Гед. Необходимо разведать силы гитлеровцев в этом районе. Нас интересует все: номера воинских частей, их укомплектованность, вооружение, узлы сопротивления…

Задача была не из легких, но «госпожа удача», столько раз приходившая мне на помощь до этого, не изменила и на этот раз. Благовидный повод для того, чтобы отправиться в Гед, нашелся. Один из моих бойскаутов, Эчи Кенцеи, два дня назад отправился навестить своих дедушку и бабушку, живших в Геде, и пропал. Мать мальчика была в отчаянии, и я, как руководитель бойскаутов, естественно, просто обязан был его разыскать.

Взяв с собой унтер-офицера интендантской службы Иштвана Маркоша, который отлично говорил по-немецки, я отправился в путь.

До железнодорожного моста в Уйпеште мы добрались без особых приключений, но затем обстановка резко изменилась — теперь через каждые сто метров патрули проверяли документы. К счастью, пропуск на бланке с печатью контрразведки ни у кого не вызвал сомнений, и мы беспрепятственно добрались до переднего края обороны. Более того, один из немецких полевых жандармов, сочувствуя «коллегам», подвез нас на мотоцикле и высадил близ передовой.

Тут было уже совсем горячо, беспрерывно рвались мины, поле было изрыто бомбами и снарядами. Перебегая от одной воронки к другой, мы пробирались вперед, к видневшемуся неподалеку ряду домов. Помнится, в них жили железнодорожники, обслуживавшие линию, ведущую на Будакеси. Впереди темнела роща, примыкавшая одним краем к Дунаю. Оттуда слышалась пулеметная стрельба, доносились короткие автоматные очереди, разрывы мин. Было ясно — за рощу шел бой. Нас отделяли от нее всего несколько сот метров.

Прячась за стенами домов, мы отправились дальше. И тут у нас за спиной послышался громкий окрик:

— Стойте! Эй, куда вы?!

Окрик прозвучал не по-военному, но в голосе кричавшего было что-то такое, что заставило нас повиноваться. Мы остановились, плотно прижавшись к стене.

— Кто вы? Немцы или венгры?..

— Венгры, — ответил я и, бросившись на землю у самой стены, отполз за угол, увлекая за собой Маркоша. И вовремя: где-то совсем рядом полоснула автоматная очередь.

В подворотне мы натолкнулись на пожилого мужчину, одетого в синюю форму железнодорожника.

— Благодарите господа, что остались живы, — добродушно сказал он и ободряюще похлопал меня по плечу.

— А в чем, собственно, дело? — спросил я.

Мы переглянулись с Маркошем и поняли, что окрик этого человека спас нас от верной гибели. Старый венгр, довольный, что оказал услугу своим братьям по крови, улыбнулся.

— Я говорю, благодарите господа, — повторил он. — Разве вы не знаете, что за теми домиками и в роще уже полно русских? Вон там, — ткнул он пальцем в сторону рощи.

У меня по спине пробежал холодок. Признаюсь, я с нетерпением ожидал встречи с русскими. Ожидал давно, так же, как все мы ждали прихода воинов-освободителей. Но только хотелось, чтобы это было не так, без автоматной очереди из-за угла и без захвата в плен. Я мог бы сколько угодно объяснять потом советским офицерам, что пропуск из контрразведки, который лежал у меня в кармане, на самом деле всего лишь прикрытие, а сам я и мой напарник Маркош — участники группы, действующей в логове фашистов. Кто бы мне тогда поверил? И если бы даже нас не пристрелили на месте, то сколько времени пришлось бы нам сидеть в каталажке, прежде чем мы доказали бы свою невиновность? Поэтому мы с благодарностью пожали руку старому железнодорожнику, остановившему нас на нейтральной полосе, и, прячась за домами, со всех ног кинулись назад, к линии обороны, которую мы незаметно перешли.

В крайнем доме помещалась пекарня. Вывеска гласила: «Булочная Видермана». Нас остановил часовой. Он доставил меня и Маркоша в подвал к какому-то немецкому обер-лейтенанту. Тот глянул на нас подозрительно и угрюмо, но, увидев наш документ, оттаял и громко захохотал, показывая на пальцах, как нас обоих там, у русских, вздернули бы на виселицу.

Нас угостили палинкой. Должен сознаться, она пришлась нам по вкусу и оказалась очень ко времени. Наша история с поисками пропавшего мальчика-бойскаута показалась обер-лейтенанту настолько забавной, что он еще больше развеселился. Наша вылазка, едва не окончившаяся столь печально, увенчалась, можно сказать, успехом, так как свои наблюдения, сделанные по пути, мы дополнили сведениями, услышанными от подвыпившего обер-лейтенанта, почем зря ругавшего свою судьбу.

На обратном пути нам опять пришлось пробираться где ползком, где короткими перебежками. Когда мы наконец оказались в безопасной зоне и присели отдохнуть, Маркош сказал:

— Послушай, Миклош, тут неподалеку живет мои добрый приятель. Давай заглянем к нему, погреемся и перекусим. Кроме того, у меня к нему есть деловое предложение, надо кое о чем поговорить.

Мой спутник Иштван Маркош был владельцем небольшой трикотажной мастерской в Андялфельде, в одном из рабочих районов Будапешта, по соседству с костелом кармелиток. Учитывая, что он добровольно вызвался сопровождать меня в этой отнюдь не безопасной экскурсии, я не мог ему отказать. Могло лишь показаться странным, что даже в такой экстремальной ситуации он сохранил желание заниматься коммерцией. Впрочем, мои сверстники и теперь, сорок лет спустя, должны помнить, что в ту суровую зиму 1944 года, когда смерть косила людей налево и направо, мы воспринимали все происходящее как-то менее серьезно, чем теперь, в наши дни, когда читаем, например, в газете об автомобильной катастрофе. Если смерть подстерегает за каждым углом, ежечасно и ежедневно, то настолько привыкаешь к опасности, что она не мешает заниматься повседневными делами… Да, было и так. Кто бы теперь поверил, что в дни, когда на окраинах Будапешта шли ожесточенные бои, в центре города регулярно ходили трамваи, что в январе 1945 года жители проспекта Пашарети в Буде звонили по телефону своим родственникам или знакомым на ту сторону Дуная, в Пешт, чтобы сообщить: «Представьте, русские у нас уже второй день!..»? Кто бы поверил в то, что даже самые боязливые и тихие люди под пулями и осколками выползали на улицы и, гонимые голодом, вырезали для пропитания куски мяса из мерзлых трупов убитых лошадей, лежащих на мостовой? А ведь именно так все и было.

Компаньон Маркоша, мастер-вязальщик по фамилии Кальмар, имел уютную небольшую виллу в предместье Ракошпалота.

Едва мы вошли в палисадник, разбитый перед домом, как хозяин появился на пороге, приветливо замахал руками:

— Добро пожаловать!

Позвонив по телефону от имени Михая Келети-Ковача, я коротко сообщил все, что мне удалось узнать. Мико обрадовался, а выслушав мой доклад, засыпал меня вопросами. Его интересовало, например, как относится население прифронтовой полосы к гитлеровцам, каковы интенсивность огня, размещение огневых точек, соотношение пулеметного и артиллерийского огня на участке Геда с обеих сторон и прочее.

В наши дни, спустя более чем сорок лет, мнение мое остается неизменным: именно на этом участке фронта при нашей поддержке изнутри советские войска могли бы осуществить прорыв с наименьшими для себя потерями. Но увы, наши планы остались лишь планами, так как вооруженные группы борцов были разрозненны и обескровлены террором.

Благие порывы Шандора Салаи, Ференца Мадьяри и Йожефа Дудаша тоже скоро иссякли. Бои продвигались все ближе к центру Пешта. Русские занимали улицу за улицей, квартал за кварталом. Для нанесения организованного удара по гитлеровцам изнутри у нас уже не оставалось ни возможностей, ни времени, ни сил.

В первое январское утро Бела Олах встретил меня с непривычным для него волнением:

— Миклош, у меня есть для тебя сюрприз. Следуй за мной!

Мы спустились в полуподвал, прошли по каким-то коридорам. Остановившись у невзрачной дощатой двери, Бела постучал условным стуком. На пороге полутемной кухни появилась бледная, болезненного вида молодая женщина, зябко кутавшаяся в платок. Она провела нас в большую комнату с завешенным окном. У стены на кровати лежал какой-то человек с забинтованной головой. Лицо его время от времени подергивалось от боли.

— Позволь тебе представить: Ласло Миклош Дальноки и его супруга, — произнес Бела.

Удивлению моему не было границ.

— Ты хочешь сказать, это родственник того самого Миклоша Дальноки?

Генерал-полковник Дальноки был в то время уже премьер-министром временного венгерского правительства в Дебрецене.

— Того самого, — слабо улыбнулся раненый и протянул мне здоровую руку. — Я его сын.

— Спасаясь от гестаповцев, они бежали по улице, — объяснил мне Бела Олах, — а тут разорвалась мина. Жена отделалась царапиной, мужу досталось крепко. К счастью, все это произошло на моих глазах, я как раз возвращался домой. Потащил обоих в ближайшую клинику, врача удалось уговорить. Сделали перевязку, и теперь они тут, под нашей опекой. Тебе все понятно?

Мне было понятно все. Более того, я искренне обрадовался тому, что могу оказать хоть какую-то помощь сыну первого демократического премьера Венгрии и его жене. Этого чувства горделивой радости не мог испортить даже еще один сюрприз, который ожидал нас по возвращении в квартиру Белы Олаха.

В дверь позвонили. Супруга Белы вышла в прихожую, чтобы посмотреть, кто пришел. Мы продолжали разговор, обсуждая, как нам действовать дальше в создавшемся положении. Из прихожей послышались громкие голоса, затем жена Белы громко крикнула:

— Бела, иди скорее сюда! Какой-то человек хочет силой открыть дверь!

Мы выбежали в прихожую и увидели, как худенькая Белане пытается преградить путь какому-то верзиле в кожаной куртке, который, просунув в щель ногу, медленно отжимает дверь внутрь.

— Пусть войдет! — не повышая голоса, сказал жене Бела.

Дверь распахнулась, и в прихожую ввалились двое незнакомцев.

— Нам нужен доктор Бела Олах! — грубо заявил верзила, очевидно старший.

— И зачем он вам понадобился?

Незнакомец в кожаной куртке издали показал какое-то удостоверение и, сделав выразительный жест, прогремел:

— Полиция!.. Все трое пойдете с нами!..

Бела незаметно подмигнул мне, и два пистолета, его и мой, тотчас же нацелились на незваных гостей.

— Ни шагу дальше, иначе получите пулю! Каждый по одной!

Угроза Белы возымела действие. Агенты поняли, что шутить с ними никто не собирается.

— Ну а теперь выкладывайте, в чем дело! — спокойно продолжал Бела.

Оказалось, кто-то донес в полицию, что поручик Бела Олах дезертир и вдобавок укрывает у себя в доме других дезертиров.

— У меня приказ произвести обыск, задержать и доставить задержанных в участок. Вот ордер! — вновь повысил голос рослый агент.

— Ах, вот как! Тогда откройте глаза пошире, коллега! — С этими словами Бела поднес к самому носу агента свое удостоверение.

Когда верзила увидел штамп отдела контрразведки и печать со скрещенными стрелами, глаза у него сделались большими и круглыми.

— Простите, господин поручик… мы не знали, — растерянно пробормотал он. — Извините великодушно. Разрешите идти?

Но Бела Олах был виртуозом в делах подобного рода. Он решил, что у гостей не должно остаться ни малейшего подозрения в отношении его благонадежности.

— Не разрешаю. Вы не уйдете отсюда до тех пор, пока не отведаете моего лучшего коньяка: храню его только для товарищей по борьбе.

Через четверть часа агенты удалились в самом радушном настроении (марочный коньяк в то время был большой редкостью) и в полной уверенности, что в доме поручика Олаха посторонних нет и быть не может.

С Шандором Салаи я в те дни встретился лишь один раз. Узнав в отделе Секереша на улице Донати, что снова готовится его арест (это было 10 января), я тут же позвонил на пункт связи наших бойскаутов и приказал связному со всех ног бежать к дядюшке Шандору. Предупрежденный таким образом, Салаи успел вовремя уйти из дому вместе со своим сыном Ласло. Оба они благополучно избежали ареста и добровольно вступили в армию, а точнее говоря — под видом солдат укрылись на зенитной батарее, которой командовал капитан Хомороди, честный человек и наш друг. В гимназии Барчаи, где располагалась батарея, нашли убежище не только они, но и многие другие патриоты. Там-то я и увиделся в последний раз с дядюшкой Шандором. Мы простились в надежде на встречу в лучшие времена.

Что касается Мико, то он внезапно исчез вместе с Дудашем, Мадьяри и бароном Эде Ацелом. Вероятно, они ушли в глубокое подполье. Я тешил себя надеждой, что полученные от меня пропуска с печатью контрразведки спасут их хотя бы на время от ареста нилашистов или гитлеровцев, совсем потерявших голову от неудач, которые их преследовали, и хотя я допускал возможность провала, но был уверен в том, что они не назвали бы никого из нас, действовавших под носом у Секерешей. Я хорошо знал этих людей.

Так, потеряв связь с руководством, мы остались с Белой Олахом, как говорится, сами по себе. И хотя возможности у нас были невелики, мы все же искали случай, чтобы воспрепятствовать хотя бы некоторым из тех бесчисленных преступлений, которые совершали фашисты, обезумевшие от страха перед неизбежностью окончательного разгрома.

Январь 1945 года выдался на редкость холодным. На улицах и площадях осажденной столицы валялись неубранные трупы людей и лошадей, превратившиеся от мороза в камень. Живые равнодушно проходили мимо; постоянная возможность погибнуть от шального снаряда или бомбы притупила все человеческие чувства, сделав людей безразличными ко всему.

Однажды нам стало известно, что банда Ваннаи, расквартированная в здании гимназии Толди, держит в бомбоубежище арестованных и собирается расстрелять их после допросов. О двух узниках нам удалось получить более подробную информацию. Оба они были функционерами запрещенной Салаши социал-демократической партии. Первого ввали Дьюла Антал, он был ближайшим помощником Антала Бана, одного из лидеров социал-демократов, ставшего министром после освобождения страны. Вторым был Ласло Тимар, известный журналист, сотрудник газеты «Непсава», запрещенной фашистами.

Первые сведения мы получили случайно, но нам пришлось изрядно потрудиться, уточняя их. Работать надо было с величайшей осторожностью.

Риск был большой, но нас снова выручила находчивость Белы Олаха. Он отправился навестить Ваннаи на правах «старого друга по борьбе» и, ловко сыграв на его тщеславии и не возбуждая подозрений, выведал у хитрого главаря банды имена пленников, наиболее известных в Венгрии. Оставалось только узнать пароль и отзыв на сегодняшний день. Тут Бела Олах применил простой, но безотказный прием: он рассказал Ваннаи, что нам удалось вывезти из-под носа у наступающих русских предназначенный к эвакуации склад продовольствия о различными деликатесами и теперь он хочет доставить его в распоряжение Ваннаи для его молодцов. Ваннаи клюнул на эту приманку.

Попутно удалось узнать, что в группу заключенных входит около двадцати человек, а охраняют их не только люди Ваннаи, но и эсэсовцы, что значительно осложняет дело.

Спасать решили всю группу целиком, однако попытка достать военный санитарный грузовик с красным крестом успехом не увенчалась. В нашем распоряжении имелась всего лишь одна большая легковая машина «понтиак» с опознавательными знаками штаба корпуса.

Кстати, приобрести эту машину нам тоже помогли счастливый случай и изобретательность Олаха. Однажды под вечер, идя к нему на квартиру, мы вдруг заметили перед подъездом одного из обычных одноэтажных домишек роскошный легковой автомобиль. Такое несоответствие не ускользнуло от внимания Белы Олаха, а у него на подобные дела был острый нюх. «Подожди меня здесь!» — выпалил он и исчез в подворотне дома. Через несколько минут поручик вышел из подворотни, а за ним с убитым видом плелся худощавый паренек в форме с унтер-офицерскими погонами. Оказалось, что «понтиак» обслуживал семью генерала Ференца Фаркаша Кишбарнаки, оставшегося вне будапештского котла. Но бравому шоферу так осточертела война, что он, не долго думая, подкатил прямехонько к своему дому на улице Теме, бросив семейство генерала на произвол судьбы. Шофера мы немедленно зачислили в свой штаб, чтобы использовать роскошный «понтиак» для перевозки продовольствия, а в случае необходимости — и для перевозки дезертиров, беглых политзаключенных и участников антигитлеровской борьбы.

В пятиместном «понтиаке» мы всю группу сразу, разумеется, не вывезли бы. Могли забрать только двоих. Но как их вытащить из застенка? И кого именно?..

Тому, кого судьба никогда не ставила перед такого рода выбором, трудно понять наше отчаяние. Сознание собственного бессилия угнетало нас. Мы перебирали все возможные варианты и каждый раз упирались в тупик. Вырвать всех заключенных из лап Ваннаи и команды эсэсовцев шансов не было.

Надо было на что-то решаться — и мы решились. Пусть мы спасем хотя бы двоих…

Поздно вечером наш автомобиль остановился перед подъездом гимназии Толди. И поныне, всякий раз проходя мимо этого здания, я любуюсь его красотой. Строгость, даже некоторая угрюмость готики, умело сочетаемая с изяществом и затейливостью более позднего барокко, всегда вызывает у меня несколько странное, но приятное чувство. Правда, в тот холодный январский вечер 1945 года мне было не до красот архитектуры.

Мы решили, что Бела Олах в сопровождении шофера войдет в здание и, назвав пароль, скажет, что ему приказано забрать на допрос двух арестованных. Я тем временем буду ждать в машине, чтобы в случае неудачи прикрыть их отход. Такое решение на первый взгляд могло показаться ошибочным, так как я не умел управлять автомобилем. Но в то же время каждый из нас понимал, что двоих арестантов вряд ли выдадут одному офицеру без сопровождающего автоматчика, даже если он и предъявит удостоверение контрразведчика и правильно назовет пароль. Кроме того, мы не были абсолютно уверены в надежности нашего шофера и не рискнули бы оставить его в машине одного.

Вначале все шло гладко. Удостоверение и пароль оказали на охранников должное воздействие. Подозрений относительно того, зачем венгерский контрразведчик в сопровождении автоматчика берет двух арестованных на допрос, ни у кого не возникло.

Сев в машину, мы благополучно выбрались из оцепленного квартала и, переехав через мост в Пешт, оказались на площади Кальвина, где нас и задержали. Ситуация сложилась такая, что я уже не надеялся избежать стрельбы. Лейтенант из немецкой полевой жандармерии, сопровождаемый двумя верзилами в касках, казался неумолимым. Он орал и ругался, по-видимому заподозрив что-то неладное. Но безукоризненный немецкий язык Белы Олаха, его умение держаться и присутствие духа и на этот раз сыграли свою роль. Нас пропустили…

Случилось это 14 января. На другой день район Йожефвароша, где мы проживали, был освобожден советскими войсками.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.