Глава VIII Я женюсь

Глава VIII

Я женюсь

После этой потери через месяц я пришел в себя, бросил к чертовой матери книжки, в которых пытался утопить свое одиночество, встретился с друзьями и пустился во все тяжкие. Женя-аккордеонист доставал нам «халтуры» на праздники. Мы были очень хорошей музыкальной группой, и различные организации с удовольствием приглашали нас.

Стоили мы 10 рублей за вечер игры, это где-то пять бутылок водки или четыре кило мяса, дальше перечислять не буду. Месячная зарплата инженера — где-то 120 рублей. Три рубля я оставлял себе, три — старшему брату, три — маме. Так однажды мы играли в каком-то закрытом военном учреждении. Когда наступал перерыв для нашего отдыха, включался магнитофон, и под звуки знойного танго мы с удовольствием танцевали с сотрудницами. Это были очень хорошие моменты, когда мы могли познакомиться с новыми чувихами.

Мы когда-то договорились, что в выборе женщин не должны никогда давать промашки. Проверяли их готовность спать с нами следующим образом. Во время танца мы прижимали к себе девушку с очень большой силой, да так, что наша пульсирующая часть тела, в этот момент больше похожая на ствол пушки, плотно прижималась к бедру партнерши.

По нашему мнению, это должно было ей доставить сексуальную щекотку. И правда — способ проверки был безошибочным. Если тебя отталкивали, держа на расстоянии, то это был последний танец с этой женщиной. Если, наоборот, она прижималась к тебе, да еще вдобавок клала свою головку тебе на плечо, то было точно понятно, что она будет твоей. То, что она чувствовала, выдавало всегда ее прерывистое дыхание. По окончании вечера происходил тайный обмен телефонами. Тайный потому что обычно женщины были где-то возрасте 25–27 лет, давно замужними. Как чертовки ухитрялись изменять своим благоверным, нас не интересовало. Нетерпение их молодой плоти, жажда новых ощущений были нам на руку. Итак, «Ура — Вперед — Огонь!»

Однажды на одном из вечеров я пригласил небольшую миниатюрную женщину на танец и прицепился к ней, как клещ. Она не только не оттолкнула меня, а, наоборот, прижалась с такой силой, что это мне грозило поломкой того, чем я так гордился и что ломать было не надо. Она рассказала мне, что ее муж генерал, начальник этого военного предприятия, но сейчас уехал на инспекцию в другой город, и она целую неделю должна быть одна, что для нее ужасно. Затем она сунула мне телефон и попросила позвонить.

Я сказал ей, что меня зовут Фердинанд, чему она очень удивилась. Сказала, что муж рассказывал, — кстати, он воевал танкистом — что у немцев были танки «Фердинанды». «Кстати, Фердинанд, не пристроили ли вы к себе деталь от этой пушки? Уж больно убедительно она у вас выглядит». Я оценил ее искренность в сексуальном плане и подумал, что в постели с ней меня ждут приключения, как в сказке «1001 ночь». В один прекрасный день я подошел к «высотке» напротив зоопарка, вошел в невероятно огромный холл с четырьмя лифтами, отделанный мрамором, и в огромном сияющем лифте поднялся на 10-й этаж. Там я позвонил в звонок, вделанный в огромную полированную дверь. Где ты, моя подруга, дверь коммуналки, обитая рваными кусками дерматина, из которой ушли на фронт и погибли трое ее жильцов?

Дверь открыла моя генеральша. Звали ее Оксана. Я вошел в огромную четырехкомнатную квартиру. Вы, дорогие читатели, видели такую в фильме «Москва слезам не верит». Я, конечно, спросил у Оксаны, не может ли вдруг «мирное время» смениться на «военное положение».

На это она сказала мне, что это исключено, что потревожить нас может только звонок адъютанта, который должен доставить генеральский паек на пару дней вперед. На столе стояло то, что и должно было соответствовать генералу высокого чина. Мы славно покушали и славно попили коньячка.

Оксана рассказала, что у генерала не так давно умерла жена, и во время одной инспекции на Украине она с ним познакомилась. Произошло это в каком-то селе, где она работала учительницей. Генерал в нее влюбился и женился. Вот так она оказалась в Москве. Она сказала, что он старше ее на двадцать лет и вообще в сексуальном плане мужик никудышный.

Я порадовался, что Оксана сразу стала генеральшей, что ей не пришлось мотаться по гарнизонам с молодым лейтенантом. «Фердинанд, я молодая, а он мне многого не додает». «Сейчас я тебе додам того, что тебе не хватает, тем более, что после такого угощения у меня сил невпроворот». «Фердинанд, у нас есть душ и есть ванна — выбирай, что хочешь».

«Оксана, — подумал я про себя. — Я же сейчас, дурочка, на минном поле. Мне бы скорей уйти с этого поля, а то, гляди, и взорвешься. Конечно, быстрый душ». Я разделся и лег на высоченную кровать. Вскоре появилась генеральша в кружевном халатике, застегнутом на все пуговицы. Я разозлился: «Пригласила чувака в генеральскую постель и стала ханжествовать». Секунда — и халатик утерял все пуговицы и оказался на полу «Фердинанд! Я думала сказать тебе о том, чтобы ты меня раздел. А ты так, по-варварски». Я думал, что сейчас приступлю к любовной игре. Зря думал. Подо мной лежало не женское тело, а бревно-бревном. Тратить силы на возбуждение чего-то в этом бревне вообще не стоило. Она лежала, открыв рот, без малейшего движения и, думаю, проворачивала в своей скудной голове какие-то только ей известные две-три мысли. При этом за те полчаса, что я с ней возился, она успела вцепиться в мой правый бок коготочками и движением, похожим на скручивание кожи, причиняла мне боль.

Спрашивать, как и когда мне заканчивать действо, я не стал и влил ей достаточно того, что хватило бы на 1 ООО ООО детей — девочек и мальчиков. Про себя я думал: «Оксана, зачем ты изменяешь мужу и зачем он прошел войну, сгорая в танках? Чтобы ты, колода, в собственной постели изменяла ему. Да из-за человеческой совести полежала бы под мужем минутки три, покряхтела, посопела, потерпела… Притворилась, что любишь старика. Ты же все равно ничего не понимаешь в сексе. Секс — это великий дар с небес. А ты? Почему жаловалась, что он тебе недодает? Да тебе ничего и не нужно, обделенная судьбой дура». Она не понимала военную команду «Ложись!», ложась на спину. Перевернуть ее в какое-то другое положение мог только «Фердинанд», не я, а танк. Что такое «кончить», что такое «оргазм» для нее было великой тайной. Я сделал свое дело, и она отцепилась от моего несчастного бока. Во время того, когда я орудовал в тылу врага своей великолепной пушкой, раздался звонок. «Не волнуйся, это адъютант. Он принес паек». Она накинула халатик и, придерживая его рукой, пошла открывать. Вскоре она вернулась с большой коробкой. Во время звонка я вздрогнул. Ведь я понимал, что если вдруг вернулся генерал, что я смогу противопоставить против его боевого пистолета? Только мое славное маленькое оружие, да к тому же стоя перед ним голым. Слава Богу, что это не был он. «Фердинанд! Я хочу немного похудеть. Отдай эту коробку своим друзьям-музыкантам».

Я обрадовался. Хрен с ним, ее телом-бревном. Хрен с тем, что она истерзала мой бок до огромного синяка. Я ведь, как рентген, видел содержание коробки. Коньяк, балыки, крабы, шампанское, икра красная и черная, лучшие русские колбасы и копчености, маслины. Дорогой читатель, прости меня за это подробное описание. Грех попутал — люблю вкусно поесть. И вдруг она в лоб задала мне вопрос: «Фердинанд! Хочешь познакомиться с моим мужем?» Зря задавала этот вопрос. Конечно, хочу и даже очень. Об этом я только и мечтал. «Подойди к шкафу и вынь оттуда генеральские брюки, те, что с красными лампасами». Ну, я и подошел, ну, я их надел на себя и провалился куда-то. Я ухватил брюки за пояс, и они оказались над моей головой. Я был словно в мешке на детских соревнованиях. Из брюк раздался мой голос: «Оксана! А сколько в нем росту?» «Ну, немного повыше тебя — 2 м 5 см. Да ты не горюй! Зато у тебя намного больше!» Я бережно повесил брюки на место, оделся, взял коробку подмышку нежно расцеловал генеральшу Перед уходом я спросил ее, не хочет ли она познакомиться с моими друзьями. Хитрая бестия сказала, что с удовольствием.

Вечером друзья встретились вновь и распотрошили генеральскую коробку. Всем им я дал телефон генеральши. И это оказалось очень кстати. Следующие пару месяцев на столе появлялись коробки, очень похожие на генеральские. Еще одним подтверждением того, что Оксана не терялась, было то, что когда по моей просьбе друзья задернули вверх рубашки, то на их правых боках красовался тот же самый синяк, что подарила мне генеральша.

Как мы все ржали! О, женщины-женщины, бесконечно непонимаемые нами существа. Сколько вас, столько всяких проказ и радостей, которые вы нам даете. То вы думаете, что самым большим доказательством вашей страсти будет для мужчины искусанные вами в пух и прах его губы.

После нескольких с вами встреч он похож на губошлепного осла или верблюда. Или в порыве страсти вы кусаете его тело, да так, что ему долго приходится заживлять эти укусы. Или даете мужчине только стоя — и такое бывает. Бывает так, что пускаете его в свою тихую обитель и тут же увиливаете в сторону, заставляя его мучиться. Бывает так, что всю жизнь с мужчинами вы проводите, никогда не прикоснувшись к его достоинству между ног, никогда его не погладите и не поцелуете. Иногда вы думаете, что лучший способ осчастливить мужчину, лежа бревно-бревном.

Иногда бывает так, что муж только за дверь, а любовник скок-скок — уже в постели. Как часто мы, дураки, воспитываем детей от любовников, думая, что они наши. Женщины безмерно хитры, а мы думаем, что они безмерно нас любят. Много могу еще приводить примеров, насколько женщины проницательней, чем мы. Сам влип с первой женитьбой, да так, что лучше бы этого никогда не делал. Мы, пятеро друзей, когда-то решили погулять на свободе лет так до 27–28, пока не встанем на ноги.

Я первый оказался предателем в 23 года. Однажды на вечеринке я познакомился с одной евреечкой. Невысокого роста, вся в кудряшках. Лицо у нее было некрасивое, с довольно большим еврейским носом. Глаза у нее были небольшие, но очень живые и веселые. Было ей 22 года. Она работала воспитательницей в детском саду и звезд с неба не хватала. Обычная, довольно развитая для простого общения чувиха. Большим ее достоинством была большая и высоко стоящая девичья грудь, за что я и пытался с ходу ухватиться.

Я пригласил ее на танец и прижался всем членом к ее бедру. Несмотря на свой очень скромный вид, она меня не оттолкнула, а, наоборот, прижалась ко мне. «Вот хорошо, — подумал я, — сегодня ночью не останусь один». В процессе танца, во время которого я просто истекал флюидами, она рассказала мне, что она девушка и никогда не допустит к себе мужчину до брака.

«Вот так чудеса, — подумал я. — Ведет себя, как страстная „честная давалка“, и вдруг такие дурацкие заявления». Назло ей я рассказал, что не слезаю с женщин годочка два с половиной и нету таких сил, чтобы я оставил это занятие. Я сказал, что дружу с четырьмя чуваками и все сексуальные делишки мы делаем вместе. Я умирал от любопытства, в чем заключается ее двойственность в поведении. Я пытался добиться ее и этой ночью уложить в постель. Не тут-то было. Еще раз на прощанье прижавшись ко мне своим бедром, она напоследок так меня раскочегарила, что я и не знал, что делать. Вечер кончился.

Мы попрощались. Пару следующих недель мы ходили в кино, а затем она сказала, что хочет познакомить меня со своей матерью. Мать работала продавщицей билетов в кино «Ударник». У моей новой знакомой брат был альпинистом. Отец ее сидел в тюрьме, как и многие другие, за какие-то торговые дела. Вот это и было все, что я знал на момент женитьбы на ней. Она просто затравила меня своей таинственной невинностью.

С одной стороны, довольно распущенная девица в танце, более или менее опытная, с другой — воплощенная невинность. Такого я еще не видал. Путь к ее телу был только через свадьбу. «Ну и черт с ней, с моей холостяцкой жизнью», — подумал я.

Конечно, я советовался и с друзьями. «Ферд, а чего ты теряешь? Имущества у тебя нет, стоять у тебя еще пару десятков лет будет, чего ты теряешь или приобретаешь от женитьбы? Вы ровня — ты нищий, и она нищая. Погуляем на твоей свадьбе, а может, и станем крестными когда-нибудь. Познакомь-ка нас с ней». После знакомства они назвали ее «страхуилой» и стали отговаривать меня от опрометчивого шага. Но меня бес вожделения завел очень далеко. Такой двойственной дамочки я еще не встречал.

Кое-как сколотили и сыграли свадьбу в ее двухкомнатной квартире. С горя и радости напились достаточно. Настала первая брачная ночь. Мать ее с братом куда-то исчезли. «Теперь я готова отдаться тебе, мой дорогой», — сказала моя жена. Она легла на спину, раздвинула ноги, раскинула руки вширь и замерла без движения. «Елы-палы, а где слова любви, где объятия, где поцелуи…» Она, видимо, думала, что этим осчастливила меня. Шли минуты, я сидел на кровати рядом с ней, а она лежала неподвижно рядом со мной. А что было мне делать? Так и продолжать сидеть в молчании? Ну, я и решил: «Пора поорудовать пушкой на поле боя». Я лег на нее и через пару минут удостоверился, что она действительно была девушкой.

Потом я встал, подошел к столу, выпил водки, что там стояла, и без всяких угрызений совести заснул богатырским сном. Вот так закончилась наша сексуальная 3-4-х минутная связь.

И так продолжалось до тех пор, пока мы не разошлись. Ее бросало в дрожь только от мысли погладить меня по интиму. Ее бросала в дрожь мысль заняться со мной «французской любовью», что делает почти любая собака на улице, вылизывая своей подруге интимное место.

Ее бросал в дрожь любой способ, который отличался от лежания на спине и какого-то давания-недавания. Я не мог так сразу подать на развод. Я жалел ее, несчастную дуру-«фри-гиду».

Ее брат тоже захотел жениться, и чтобы дать ему шанс прописать жену у себя, прописал мою жену в несчастной коммуналке.

Мама моя, наивный, честнейший человек, проживший в ней 35 лет, согласилась спать в непроходной комнатушке в 8 квадратных метров. Я же с женой поселился в 11 м2. Наступила моя духовная смертная скука.

О, мои друзья, выручайте, на что я променял свободу? А чем они могли помочь молодому дураку? Ничем. Я рассказал им о своей «бурной» семейной жизни. Они печально смотрели на меня, но были настолько тактичны, что до поры до времени в мою семейную жизнь не влезали.

Я сам клял себя, что женился не из-за любви, а из-за ничего не стоящего интереса. Вскоре моя жена поссорилась из-за каких-то плошек-поварешек с моей бедной мамой. Придя домой с работы и увидев маму в слезах, я спросил ее, что случилось. Она сказала, что Ада — так звали мою жену — на что-то обиделась. Когда Ада пришла с работы, я попросил ее мою маму не обижать. Она прожила в этой квартире десятки лет, родила и вырастила двух сыновей, что было просто невозможно. Забрали ее брата, ее мужа, всех ее подруг и уничтожили. Сама она считалась «женой врага народа», а что это такое, всем советским людям понятно и известно. Я рассказал, что моя мама в годы войны не отдала нас в детский дом. Жертвуя собой, крошечная женщина огромной лопатой бросала в ненасытную пасть огненной печи уголек в котельной.

Но эти объяснения на Аду не подействовали. Забыл сказать, что я предупредил, что если произойдет еще одна ссора с мамой, я разведусь. После этого разговора я стал исчезать из дома по вечерам. Это означало, что я загулял с друзьями на «Бродвее». Однажды, в один прекрасный вечер, я с ними встретился, чему они страшно обрадовались. Мы громко, не стесняясь матерка, говорили о бабах, внимательно осматривая всех, кто мимо нас проходил.

Разговаривали, намечая планы на вечер. Говорили и говорили, а я и не заметил, что наши разговоры подслушивает один человек, которого в лицо я не знал, а он меня знал. Когда-то я случайно попал на писательские дачи, и на одной из них провел чудесный вечер в чудесной компании. Там была Клавдия Ивановна Шульженко, Зиновий Гердт, режиссер Минц, Визбор и многие другие известные люди. Я много пел под гитару блатных песен и чудесных романсов, которых знал множество. Лицо Минца я не запомнил. Ну вот, этот старый хрен подкрался к нам и услышал нашу болтовню и наш мат слово в слово. А дело было в том, что он был отцом подруги моей жены Люды Минц. Она была замужем за огромным красавцем, иранцем Тиграном. Может быть, вышла замуж из-за десятков банок черной икры, которые в доме у них стояли штабелями. Весом они были от пяти килограмм до ста грамм. Как ни странно, но икры ни из одной этой баночки я не попробовал, не угостили. Так вот, подслушав наш разговор, старик помчался домой и рассказал любимой дочке о том, что проделывает на улице Горького муженек ее подруги: «Да это самый настоящий кобель и хулиган!» Конечно, Люда побежала к Аде и все рассказала.

Наверно, нет быстрей людей и любопытней на Земле, чем киносценаристы. Вот он и решил нарисовать такой сценарий, который разрушит мой брак. Конечно, мы не говорили на улице о влиянии поэтического дара Анны Ахматовой или Марины Цветаевой на развитие литературы древнего Вавилона или Ассирии во времена Навуходоносора или Ашшурбанапала. Мы говорили о чувихах и о блядстве. Ну, Бог с тобой, товарищ Минц. Ты давно на небесах, я на тебя не злюсь. А вот брак мой ты сумел, к счастью, разбить. Спасибо тебе за это.

На следующий день, придя с работы, я увидел, что мама плачет. Опять была ссора. Ада, вернувшись с работы, сказала мне, что я поступаю по-свински. Но что она поступает безобразно в течение шести месяцев, лежа как бревно, почему-то забыла сказать. «Я с тобой развожусь, Ада. Я тебя уже пять месяцев назад предупредил, что не позволю обижать свою маму и при повторении разведусь». Еще добавилось: я узнал о том, что она была лесбиянка. Вот откуда все и пошло. «Пошла, бревно неотесанное, из моего дома, и чтобы я тебя никогда больше не видел!» В глазах Ады блеснули слезы обиды, губки сжались и надулись. Рада была мама этому или нет, я не стал спрашивать.

Конечно, мама переживала, а я был неисправимо беспечен, глуп и молод. Прошло несколько недель свободной жизни. Вдруг в одну из суббот к моим окнам подкатил грузовик. В его кузове рядом с чем-то большим и черным сидел Сема-барабанщик, а в кабине рядом с шофером — моя жена Адочка. Наступали сумерки.

Со скрипом откинулась боковина грузовика, и все трое стали вытаскивать из кузова большое старинное пианино. Шофер, Сема и Ада копошились вокруг него, как муравьи. Они стали втаскивать его на лестницу. Усилия их увенчались успехом, и пианино заняло свое место в комнатке справа от двери. На наших 19 м2, состоящих из двух комнаток, было прописано пять человек. То есть 3,8 м2 на брата. Пианино заняло 1,2 м2. От него, перпендикулярно к бокам, на полу была нарисована мелом линия — она протянулась вперед на 60 см, а затем прошла параллельно пианино до следующего бока.

В этот очерченный прямоугольник как раз и встала раскладушка, притащенная из кузова грузовика. Затем все трое, ухмыльнувшись, исчезли, оставив почти целую консерваторию и лежак у нас дома.

К боку пианино прижался диван, на котором я спал. Посередине их обоих — стол с колченогими стульями, и в углу — аквариум с моими любимыми рыбками.

На следующий вечер Ада пришла в комнату и сказала, что будет здесь жить до окончания века, пока дом не будет занят Моссоветом, о чем она якобы слышала. Выписать человека в те времена можно было только, если он не появится в течение шести месяцев, и соседи это подтвердят.

Я сказал Аде, что штамп в паспорте не гарантирует право на проживание у чужих теперь людей, на что она ответила, что ей плевать на нас с матерью, что она здесь прописана и площадь четыре квадратных метра — её личная площадь, и чтобы не смели играть на ее пианино и не ложились на ее раскладушку.

Мама моя побледнела и задрожала. Я от такого наглого заявления тоже побелел и задрожал. Теперь во мне поселилось то нехорошее, что называется «ненависть». Это уже не было недоброжелательством.

Я понял, что мама не выдержит этого, а я нервно заболею. Прежде чем принимать меры, я попросил Аду в комнату не приходить. Сказал, что я даю слово чести, что не выпишу ее. Пусть она показывается соседям и говорит им, что ночевала у нас, до тех пор, пока не будет расселения. На это она сказала, что будет приходить и жить у нас. Но она не знала моего характера.

Я решил сделать все, хоть умереть, чтобы ее выписать. Я не понимал, как из-за наших с ней неурядиц, из-за того, что мы оба совершили ошибку, должна страдать ни в чем не виноватая мать. Какую надо иметь наглость, чтобы претендовать на то, на что не имеешь права.

Что обозначает шестимесячная прописка, сделанная по доброй воле мамы, перед десятками лет ее жизни там? И начались муки. За неимением ключа Ада по вечерам звонила соседям. Они открывали, и она проходила в комнату, раздевалась и ложилась на свою раскладушку.

Как только она хотела почитать что-либо на сон грядущий, я свет выключал. Она включала, а я выключал. В пять утра я тихо вставал, включал свет и в полной тишине начинал готовить себе завтрак. Плиты находились в коридоре, и я раз тридцать выходил и входил в комнату. Я не делал ни одного лишнего движения или шума, чтобы ко мне она не могла придраться.

Конечно, она не спала. Через месяц я заметил, что Ада побледнела и похудела. Впервые она не пришла ночевать. Затем это стало повторяться чаще и чаще.

В один из вечеров она пришла с отцом, который и руководил ее действиями. Старый деляга решил брать быка за рога. Он стал орать в чужом доме на меня и на маму, что вышвырнет нас из квартиры, лишит прописки и загонит «за Можай», т. е. за 101 км. И тут мне опять пригодилось знание высшей степени воровской «фени», которой я владел в совершенстве.

Я сказал, что мой приятель по двору, «медвежатник» Пронин по кличке «Взлом», завтра пришлет к нему гонца с «ксивой», которая подтвердит, что если он от нас не отстанет, то его вместе слепнем, шкафами, колесами «зашинкуют» [8].

Я сказал, чтобы он не гнал «пургу» [9], и завтра же отдал свои «котлы в чистку».

Хочу сказать, что после того, как забрали моего отца, Валечка Пронин — «Взлом» — стал как бы моим старшим братом, покровителем. «Взлом» был очень интересным человеком. Он не видел одним глазом. За время отсидок он стал крупным авторитетом в уголовном мире.

Имя его было известно во всех тюрьмах России. Не видел он на правый взгляд, а жена его, как это ни странно, была лишена левого глаза. Когда они шли под ручку по двору, то казались странной парой. Они как-то компенсировали свое увечье, так как вроде бы имели на двоих два глаза. «Взлом» был изумительным отцом. У него родилась от «марухи» в тюрьме красавица-дочка, которой все соседи по двору любовались. К ней приходили педагоги на дом, был даже учитель по фортепьяно, и мы слышали, как он давал Ирочке уроки.

«Взлом» по пьянке рассказал мне о том, как у него появилась дочка.

Была какая-то короткая пересылка, и два лагеря — мужской и женский — оказались рядом, разделенные одним забором. Так вот, женщины из лагеря подошли к забору отделяющему их от мужского лагеря. Все они были блатнячки. Человек двадцать баб сняли исподнее и голыми задницами прижались к забору, который был в приличных щелях. Блатные, воры, быстро подбежали к забору вынули свои члены и благо, что доски были тонкими, всадили их в блатнячок, чем те были крайне довольны. «Взлом» сказал, что три занозы он все-таки на член получил. Подбежали «вертухаи» и разогнали эту «Содом и Гоморру». Но против природы не попрешь. Многие забеременели. Одной из них была «маруха» [10] «Взлома». Потом они чудом встретились. Вот вам чудо, которое и привело к рождению Ирочки.

Ну вот, теперь могу продолжать дальше. Старый, наглый пес — отец Ады, действующий не по закону, чего-то испугался и ушел вместе с дочкой. Я сразу же побежал к «Взлому» и рассказал, что случилось. Он сказал, чтобы я передал привет моей маме, которую крайне уважал, так как был свидетелем, как она пострадала с 1924 по 1939 год. Он сказал мне, что его человек придет к отцу Ады и заберет у него «котлы», что будет подтверждением, что я зря не трепался. Это и было проделано на следующий день. С тех пор отца Ады я никогда не видел. Зато видел, как на руке у «Взлома» во время игры в карты поблескивали «котлы», предательски похожие на часы Адиного отца.

Пошел третий месяц издевательств над нами. Днем в субботу и воскресение Ада приходила к нам-то с молодым человеком, как бы вы подумали, похожим на кого? Да на Сему. Ведь это он в отместку мне за Зою № 4 притащил с Адой пианино. Они спали на раскладушке и, ничего не делая, болтали. Я забирал маму на улицу, и часа два-три мы гуляли. Дожидались их ухода. То она приходила с парочкой подруг, но они, видя неприличность происходящего, просили ее скорей уйти из нашей комнаты. Вечером она приходила одна, видимо, боясь, что я соскочу с крючка и прирежу ее и незваных гостей.

Прошло четыре месяца. Мы с мамой просто нравственно доходили, на что и был ее отца расчет. Хотя я хочу отметить, что ее «долгожданные» визиты происходили уже реже, чем раньше. Недосыпанье, понимание пакости происходящего привели Адочку в степень крайнего истощения. Мне крупно повезло в ту пору. Участковый милиционер Фомин, добрый знакомый моей мамы, тоже бывший свидетель маминой жизни, решил мне помочь. Мама ему, бывшему фронтовику давала уроки немецкого языка, конечно, бесплатно. Так вот, я обратилась к Фомину за советом, причем рассказал, что происходит в доме и как страдает моя мама. Я спросил, могу ли я проделать то, что задумал. Ведь если я начну осуществлять свой план, тогда Ада или соседи могут прибежать к нему и потребовать для меня наказания, вплоть до уголовного. Он сказал, что если это произойдет, то он найдет способ «отмазать» меня. В конце концов, надо кончать эту подлянку и наказать зло.

«Фердинанд, скажи по-честному, ты предлагал своей бывшей жене не приходить и за это обещал ее не выписывать?» Я поклялся, что предлагал это. Тогда Фомин сказал, что мне не повезло и я должен сделать так, чтобы она не приходила ночевать в течение шести месяцев. Откровенно говоря, соседи по квартире не очень-то Аду жаловали и даже, если бы она не явилась четыре месяца подряд, то они бы подписали документ, что ее не было шесть месяцев. Я привел план в действие. Отправил маму на неделю к подруге. Сам же дождался вечера, когда Ада легла в свою раскладушку, и явился домой не один. Я пригласил свою старую разбитную подружку, которую знал пару лет и которая была неравнодушна ко мне, как к гитаристу, сел за стол, который ножкой прикасался к раскладушке, достал бутылочку наливки, и мы выпили.

Потом перед глазами изумленной Ады она медленно разделась, показав грудь, нисколько не уступавшую по размерам моей бывшей жене, причем указав пальцем на ее сторону, сказала: «Ферд, а что это такое? Откуда у тебя эта страхуила с таким большим носом? Такую по всей Москве днем с огнем не сыщешь». Мстила она несчастной по полной программе. Даже мне было не по себе. Но я уже не мог остановиться. Я должен был наказать подлейшее существо, испортившее нам с мамой жизнь.

Да если бы Ада имела дворец и я был бы там прописан, разве я когда-нибудь позволил себе претендовать на то, что мне не принадлежит? Что, слово «прописан» означает воровство чужого? Другое дело, если бы я прожил с женщиной лет двадцать, вместе с ней заработал жилье, то это совсем другое. Тогда делите по суду и по закону все равно вами нажитое. А тут? Мы голышами прыгнули на диван. Моя подружка встала на четвереньки, причем одной рукой уперлась в край пианино. Подставки раскладушки входили внутрь пианино, там, где педали. В данном случае положение «Пегас» подошло как нельзя лучше. Я пристроился сзади молодой крепкой попки и стал всей возможной силой вталкивать свой член в лоно греха. Так как моя подружка рукой упиралась в пианино, то оно начало ходить по полу вместе с раскладушкой, проделывая пяток сантиметров вперед и назад.

Моя наглая подружка, видимо, прошедшая «огни и воды», как я видел, в упор смотрела на Аду, глаза которой то открывались, то закрывались от ужаса. Но что она могла сделать в своем постыдном положении? Опомнившись, она вскочила, оделась и убежала навсегда. Она поняла, что пока не исчезнет, моя месть не закончится. Ну вот, так моя эпопея с первой женитьбой и была закончена. В заключение скажу, что ненавижу ханжескую игру у женщин, их кривляния и извороты.

Ну, явно видно, что они готовы отдаться, но не делают этого из-за каких-то хитростных соображений. Тьфу — противно. Прошло еще два месяца, и к дому опять подъехал грузовик. Теперь уже в обратную сторону стало по лестничным ступеням сползать проклятое пианино. Теперь не Сема, пыхтящий, как локомотив, мстил за Зоечку, а я мстил дураку за помощь далекой родственнице. Кое-как они дотащили это пианино до грузовика, откинули борт и хотели взвалить его в кузов. Вдруг пианино выскользнуло из рук всех троих и грохнулось об асфальт. Раздался жуткий треск, и струны, как бы не желая расстаться с корпусом, жалостно запели, издавая звуки, как будто настраивался целый оркестр. Всем троим пришлось долго убирать асфальт. Все-таки дело происходило перед Моссоветом, из окон которого выглядывали бездельники-чиновники. Обломки были собраны, и вместе с хламом из моей жизни исчезло воплощение глупости и подлости.

Вот так, дорогие, жениться без большой любви. Такая женитьба в конечном итоге приводит всегда к краху. Я опять был свободен. Скоро состоялся разводной суд. Судья спросила о причине развода. Я сказал, что жена претендует на крошечные метры, и я согласен ее не выписывать, пока не решится вопрос о переселении. Сказал, что она не должна приходить ночевать, так как это очень болезненный вопрос для мамы из-за его несправедливости. Судья нас очень быстро развела. Смешное время. Вопроса, как делить имущество, не стояло. Оба были нищими и ничего не имели. Вскоре произошло то, о чем мы с мамой только мечтали. Фомин пришел к нашим соседям, и они подтвердили, что моя бывшая жена в течение шести месяцев не приходила и не ночевала. Они расписались в документе, и Фомин выписал ее. О судьбе ее дальнейшей я ничего не знаю. Знаю только, что ее брат Гриша умер от лейкемии. Жалко, погибла молодая жизнь, погибла в 26 лет.

Ребята страшно за меня были рады. Мы устроили по этому случаю пирушку, на которой нам было хорошо и весело.

Жизнь шла своим чередом. Опять пятеро неразлучных друзей весело гуляли по «Бродвею» и занимались самым развеселым делом, которое только есть на свете — погоней за сексом. Мне нужно было раздавить тягостное чувство утраты, которое я перенес в результате потери трех женщин, которых я искренне любил и которые любили меня. А скажите мне, что могло смягчить эту вечную сердечную боль? Только замена Секса, заполненного любовью, обычным сексом без любви, плотским сексом. Не скажу, что от этого я не получал удовольствие, вовсе нет. Интереснейшие приключения случались со мной. Сейчас я вспоминаю об этом с улыбкой и грустью. Однажды, когда мы гуляли по улице, я увидел девушку, но не совсем обычную. Ростом она была где-то 1 м 90 см. «Ребята! Вот это кадр! Я хочу с ней познакомиться». Ребята заржали. Никто из них к моему желанию не пожелал присоединиться. Ребята были ростом где-то 1 м 70 см, и их рост по сравнению с ростом девушки был просто неприемлем для знакомства. А я был всего ростом 1 м 64 см. Я подошел к девушке, которая еще была на высоких каблуках. Мы разговорились. Интересная была парочка. Я был ей по шею. Я спросил, почему она гуляет одна. Слово за слово — она сказала, что в спортивной гребле она недавно завоевала 3-е место по Союзу. Сказала, что если я захочу, то могу приехать на «стрелку» «Водное Динамо». Там она покажет мне, чем и как она занимается. Я приехал. Действительно, это зрелище было захватывающим. Голубое небо, синяя вода и девушка, сидящая в двухвесельной изящной лодочке, отполированной до блеска. Сидела она на сиденье, которое двигалось на колесиках взад и вперед. Впечатление было, что это одно целое. Взмах веслами в специальных уключинах — и рывок лодочки вперед. После тренировки она пригласила меня к себе домой.

У меня было о чем с ней поговорить. Ведь я окончил институт физкультуры и спорта, так что к спорту имел полное отношение. Она оказалась чудесной кухаркой и угостила меня на славу. Наступал вечер, и за окнами зажглись вывески магазинов. Дело было в центре Москвы. Она предложила мне заняться спортом, не имеющим отношения к гребле.

Весело и без всякой натянутости сказала: «Ферд, раздевайся — ив постель. Я устала от тренировок и одиночества. Что с собой делать, я не знаю, знаю только одно, что люблю маленьких мужчин». Она не стала дожидаться, пока я сам лягу. Взяла меня на руки и как ребенка понесла к постели. Мне стало стыдно и смешно. А потом я подумал, что брыкаться не стану как идет, так идет. Чтобы меня носили на руках! Такого еще не было. Это даже мне понравилось. Сила ее, выносливость и, как ни странно, нежность ее хорошо развитых рук удивляла.

Хочу сказать, что нам вдвоем было очень хорошо и уютно. К черту настоящий спорт, давай нам этот любовный спорт и эти чудесные тренировки. Как и через сколько времени я расстался со своей гребчихой? Да как обычно. Ее я больше не встречал. Но никто больше не поднимет меня на руки. Это очень смешно для взрослого мужчины. Но отбросим ложный стыд. В эту минуту я почувствовал себя почему-то ребенком, лежащим в руках матери-женщины. Это было за всю жизнь один-единственный раз и длилось две минуты, а жалко. Я бы больше ни одной женщине в мире не позволил бы этого сделать.

Ведь мужчины должны носить женщин на руках. Но так случилось.

Я жил на улице Станкевича. Параллельно ей через три дома шла улица Станиславского. Обе улицы были перпендикулярны улице Горького и шли к Никитским воротам. Практически всю мою жизнь до 27 лет я спускался то по одной, то по другой улице вниз — за керосином в детстве к кинотеатру «Повторный». По улице Станиславского, пройдя 300 метров, я попадал в Палашевские бани, напротив которых была чудесная церковка, в которой мы, мальчишки, воровали свечки. Сейчас, когда мне исполнилось 21–22 года, я частенько проходил по этим улицам, и мою голову будоражили воспоминания, то горестные, то веселые. Вот Палашевские бани — это очень старые дома, в которых сотни лет мылись и парились москвичи. Так как в нашей коммунальной квартире не было ни душа, ни ванной, то все жильцы раз в неделю ходили в баню.

Боже мой! Я бы сейчас променял эти джакузи и современные души на нашу баньку. Помещение было заполнено паром, На полу стояли бетонные скамейки, гладкие-гладкие. В стены были врезаны краны с деревянными ручками. Один кран — горячий, другой — холодный. Под ними стояли шайки из оцинкованного железа. Подставляй, поворачивай ручки и наполняй водой, смешивая ее по своему разуму. Затем бери мочалку, кусок черного мыла и мойся-отмывайся. Пар, гул голосов, частенько были видны парочки молодых людей, которые со страстью гладили и терли друг друга. Причем их члены торчали как пики. Почему у них было так, я не понимал. После помывки взрослые сидели, укутавшись в простыни, и пили пивко.

У нас, у мальчиков со двора в возрасте 13–14 лет, было очень интересное занятие. Мы впятером-вшестером забирались на крышу бани и приникали лицом к стеклянным люкам, прямо выходящим в женское отделение. Планетария с чистыми стеклами, конечно, не было. Проклятый пар мешал. Но что нам надо было увидеть, мы видели. Понятия о сексе мы не имели, но Природа, богом данная нам мужская природа, дарила нам несказанное удовольствие. Мы видели пару десятков голых женщин. Некоторые были с дочками или совсем маленькими мальчиками, не имеющими стеснения. У некоторых из женщин мы видели огромные груди, свисающие до пупка, или растительность между ногами.

У маленьких девочек нашего возраста груди величиной с маленькое яблочко и ничего пока внизу живота. Что мы чувствовали, сейчас сказать не могу, но так как мы лежали на крыше, говорило, наверно, о многом. Заканчивались наши подглядывания всегда одинаково. Кто-то из женщин замечал наши рожи, прижатые к стеклу, и тогда раздавался крик удивления, женщины садились на скамейки, крест-накрест прикрывая груди. Концерт был закончен. Мы слезали с крыши и довольные шли домой.

Что касается меня, то мой маленький член в 12–13 лет уже как-то реагировал на это. Прав старик Фрейд. Вот я и вспомнил о церковке и о бане. На улице Станиславского с левой стороны был дворик. Проходя мимо него уже взрослым юношей, я всегда как-то сжимался, и на глазах моих появлялись слезы. О, милый дворик! Мои воспоминания о тебе так меня волнуют. Дрожит сердце, чувства, теплые и горькие, возникают во мне и не дают покоя. После войны, да и в самом конце ее, в этих маленьких московских двориках волновалась и кипела жизнь. Каждый вечер на подоконнике появлялись патефоны. Звучали танго в исполнении Лещенко, Виноградова. Звучала музыка «На карнавале», «Утомленное солнце», «Рио-Рита» и другие. На лавочках перед подъездами сидели бабушки, искалеченные войной солдатики с медалькой на груди, без ноги или руки. Танцы продолжались до 2-х часов ночи. Танцевали только молодые женщины, в основном друг с другом. Мужчин не было. Большая часть погибла на войне. Танцевали молодые вдовы. Частенько они обучали нас, мальчиков лет 13–14, танцам. Девочки танцевали с девочками. Но мне повезло. Во дворе росла девочка Мила. Папу ее убили на фронте, и ее вместе с братом воспитывала мама. Я часто страшно волновался, пригласит ли Милочка меня на танец. Иногда она приглашала меня. Сам я этого сделать не решался. В моем детском сердце возникло чувство, которое я никогда не испытывал. Я очень полюбил Милочку и часами стоял в тени деревьев в сумерках, чтобы случайно через занавеску увидеть ее силуэт. Это была настоящая детская Любовь, ничего не понимающая, отчего и почему. И вот однажды вечером услышав, что во дворе Милочки будут танцы, я пришел в этот милый дворик, заросший, как и по всей Москве, молодыми топольками. Завертелась-закрутилась пластинка. Но Милочки не было. Я случайно остановился около скамеечки, где сидели бабушки, и услышал, что вчера Милочка умерла. Ее дядя взял Милочку и ее брата на дачу. Там на стене висело ружье, к несчастью, оказавшееся заряженным на кабанов. Брат Милочки взял его в руки, нацелился в голову сестры и случайно выстрелил.

Любовь в тринадцать лет

Любовь — Любовь! В тринадцать детских лет.

Она нас посещает к счастью иль несчастью.

Она как ручеек чиста и непорочна, словно божий свет,

Она нам ранит сердце глубоко и ежечасно.

Московский двор мне видится вдали,

В туманные года давно ушедший,

Мальчишка смотрит на одно из окон, там внутри

Девчонка, что недосягаема в любви пришедшей.

Как безответна детская любовь всегда,

Она мираж, лишенный основанья,

Ведь все, что ощущает детская прекрасная душа,

Все это не ко времени и к полному непониманью.

Какою легкомысленною кажется она,

Однако в ней заложена такая мощь и сила,

Воспоминаниями сердце рвет она, хоть и седая голова,

О, если бы Господь вернул мне все, что было.

Чтобы я мог часами пред окном стоять,

Не понимая, что волнует, что желаю,

Ведь невозможно плод от дерева сорвать,

Который лишь цветком в начале мая.

Ну слезы, что не можем мы пожать плоды любви.

Хотя любовь пришла так чувственно, прекрасно,

Ну не ко времени она, хоть в крик кричи,

И проявляется, чтоб за косичку дернуть понапрасну.

Таинственностью нас волнует та любовь,

Когда стоим мы в старости перед порогом.

Она так девственна была, так волновала кровь,

И не могла быть изгнана из рая Богом.

Живет пусть вечно трепетная та любовь,

Которая как солнце детство освещает,

И пусть седая голова, нам сердце вновь и вновь

Прекрасную пору прошедшую напоминает.

06.02.2010

Милочка погибла на месте. Я заплакал, услышав об этом, и убежал со двора навсегда. После этого я туда никогда не входил. У меня долгие годы было ощущение, что этот патрон снес мою голову. Годы и годы я очень страдал. Мне больно и сейчас, хотя уже прошло с тех пор шестьдесят четыре года.

Улица моя, изгибистая улица старой Москвы. Я помню, как когда-то в возрасте 5 лет я шел с братом по улице Станиславского. Брат вел меня за руку. Ему было 11 лет. Вся улица была завешана красными, с белым кругом и со свастикой внутри, фашистскими флагами. Да-да. Сталинская Москва была увешана флагами его лучшего друга Гитлера. Брат сказал: «Давай посмотрим». «А на что?» «А ты посмотри». Слева двигалась колонна черных лимузинов. Они въехали во двор германского посольства, и я увидел, как из первой машиньт вышел высокий и интересный человек. Как сказал мне брат, это был министр иностранных дел Германии фон Риббентроп. Я, пятилетний мальчик, до сих пор помню, как он выглядел и как выглядела его свита. Таких высоких и породистых людей я в Москве не видел. Мужчины тех лет обычно были одеты в майки, белые брюки и белые парусиновые тапочки. Вот такие воспоминания и остались у меня до сих пор.

Немного дальше находился кинотеатр «Повторный», в котором раз двадцать я видел фильм «Свинарка и пастух» с Зельдиным в главной роли. Слава Богу, артист жив и сейчас. Ну вот, в возрасте 23-х лет я шел по моей любимой улице от Никитской к улице Горького. Внезапно с одного из балконов дома, стоящего вдоль улицы, я увидел краем глаза женщину, приветственно помахавшую мне рукой. Я остановился. Балкон находился на уровне третьего этажа, и я ее хорошо разглядел. Я подошел поближе. Это была женщина лет 25–27 лет. Обычное московское лицо, обычная московская одежда. Она, наклонившись лицом ко мне и облокотившись на перильца балкона, сказала мне, что знает меня лет этак пятнадцать, так как я прохожу часто мимо ее дома. Спросила, как меня зовут и где живу. Я сказал, что через семь домов. «Может, зайдешь ко мне?» «Ну, а отчего не зайти?» — подумал я. Поднялся на третий этаж и позвонил. Мне открыли, и я увидел мою новую знакомую с близкого расстояния.

Она успела надеть на себя халат. «Проходи. Скоро придет мой муж, и давай без церемоний: раздевайся и ложись». Ну, я не попросил ее дважды повториться и сделал то, что она просила. Конечно, я был страшно удивлен скоростью происходящего. Со мной такого никогда еще не было. Ну, думаю, раз так, то начнем. Не тут-то было. Я хотел тихо, ласково и со всем пиететом начать действо. Вдруг я встретил страшное сопротивление.

О женщины, кто вы, как вас понять? Она стала брыкаться, кусаться, отшвыривать меня прочь. Короче говоря, бешено сопротивляться. А я к этому не привык. Раз позвала, заманила, то будь добра — давай. «Давай», — говорил я, и зря говорил. Я добивался своего. Мой член просто истекал и сгорал от возбуждения. Через полчаса я почувствовал, что изнемогаю и уже ничего не хочу Я просто был измучен. И вот, когда у меня от страсти ничего и не осталось, хотя и ничего не произошло, оргазма не было, я просто был опустошен, она сказала: «Ну, давай же, давай, начинай. Я тебя хочу». Черт возьми — зазывай к себе кого-нибудь другого. Я моментально оделся и вышел, хлопнув дверью так, что, наверно, она слетела с петель. Вот такая история случилась со мной на моей любимой улице 55 лет назад. Что это была за выходка и зачем, я никогда не пойму. Но я не судья, а женщины бывают разные.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.