ПОСЛАНЕЦ ИЗ ПИТЕРА

ПОСЛАНЕЦ ИЗ ПИТЕРА

Тихо угасал короткий зимний день. Отблески вечерней зари румянили заснеженные крыши торговых рядов, играли позолотой купола Троицкой церкви и, врываясь через разрисованные морозными узорами окна, угольками тлели на стенах кабинета. Таившийся по углам сумрак густел.

Они сидели уже часа два, а разговору, казалось, не будет конца. Больше рассказывал гость, хозяин внимательно слушал, оживляя беседу односложными вопросами и восклицаниями.

По рассказам отца Лавр представлял Климова другим и заранее был настроен недружелюбно. Все-таки кадровый военный, писарь, не то что солдат или матрос. Сколько таких: на словах — одно, а на деле — меньшевикам и эсерам в рот заглядывают.

«Два месяца, как совершилась пролетарская революция, а бывший председатель Курганской земской управы господин Алексеев раскатывает по уезду и агитирует за учредиловку. Ну, этому Климову я такое скажу… — распалял себя Лавр, собираясь в партийный комитет большевиков. — Верно батя сказал: «Советская власть как бы и есть, а в то же время вроде и нету ее у нас».

Однако встреча между председателем комитета партии большевиков Александром Климовым и матросом Лавром Аргентовским, прибывшим в Курган с мандатом Кронштадтского ревкома, произошла совсем не так.

Комитет размещался на втором этаже бывшей полицейской управы, в просторном кабинете бывшего исправника. Третья дверь слева. Еще мальчишкой раза три или четыре Лавра приводили сюда. Тучный усатый исправник Иконников угощал леденцами и вкрадчиво спрашивал: кто приходит к ним в гости, видел ли в доме револьвер, куда батя ездил на прошлой неделе. Потом его отпускали, строго наказав никому ничего не рассказывать.

Когда Лавр вошел, Климов застуженным голосом раздраженно кричал в телефонную трубку:

— Хоть по телефону бросьте кривляться. Вы — саботажник! Партия… Вся ваша эсеровская партия — ярмо на шее пролетариев!

Климов бросил трубку так, что жалобно брякнули, словно ойкнули, рычажки деревянной коробки настольного телефона.

— Видал ты его, буржуя недорезанного! — вместо приветствия обратился он к матросу, как бы приглашая в свидетели. — Бандиты Ведерникова хозяйничают в городе, даже днем грабят, а милиция операцию по отлову бродячих собак затеяла…

На щеках Климова проступили красные пятна. Он поднял на Аргентовского большие темные глаза. В них — тревога и усталость.

«Ему, видно, тоже не мед… — подумал Лавр, подавая Климову четвертушку синей бумажки — мандат Кронштадтского ревкома, честь по чести заверенный подписями и большой круглой печатью. — Может, батя немного темнил в отношении Климова… Старики любят наизнанку все переворачивать…» — Он с каким-то внутренним раздражением вспомнил слова отца: «…Меньшевики и эсеры переиначили Советскую власть на свой лад».

— Ну, дорогой братишка, вовремя ты к нам пожаловал! — приподнимаясь из-за стола, воскликнул Климов. — Большевики-балтийцы во как нужны! — черкнул он ребром ладони по шее. — Давай поручаемся.

Скуластое лицо председателя засветилось такой искренней радостью, что Лавр невольно улыбнулся; в груди разлилась теплая волна, окончательно растопила ледок недоверия и настороженности.

— Тяжелое положение, — усадив гостя к столу, продолжал Климов. — Чуть ли не все руководящие посты в Советах занимают меньшевики и эсеры. Большевиков трех десятков не насчитывается. Куда ни сунься — везде дыра. Стыдно сказать: уже два месяца как Временное правительство низложено, а в Кургане здравствует образованная им милиция. «Народная» называется. Вывеска-то какая!.. Хоть на божницу ставь… А она такая «народная», что кинь палку — в околоточного или бывшего полицейского попадешь.

Климов скрутил козью ножку, предложил свернутую гармошкой газету и кисет Аргентовскому.

— Спасибо, не курю.

— А я с этим баловством грудницу нажил. Чуть ветерком опахнет — дышать не могу, горло перехватывает.

Затянувшись, Климов откинулся в резном кресле, с прищуром глянул на гостя, словно прикидывая: на что способен матрос. Лавр молчал, теребя лежавшую на коленях бескозырку.

— Ты извини, — спохватился Климов, — что я тебе тут страсти-мордасти рассказываю. Хороший хозяин поначалу должен гостя выслушать: кто и что он, да куда путь держит. А у тебя, братишка, видно, есть о чем поведать.

Биография у Лавра самая заурядная, но… есть в ней кое-что и любопытное.

Л. В. Аргентовский, первый комиссар Курганской горуездной милиции.

Родился на одном из золотых приисков Ленского горного края, куда отец, Василий Алексеевич Аргентовский, был сослан царской охранкой за вольнодумство.

В 1912 году Василий Алексеевич, один из организаторов забастовки на Ивановском руднике, чудом избежал расправы. Срок ссылки к тому времени кончился, и после кровавых Ленских событий большевик Аргентовский с семьей переехал в зауральское село Чесноки. А вскоре перебрался в Курган.

Лавр — старший в семье, семнадцатилетним пареньком начал работать весовщиком на мельнице Смолина.

«Весь в мать», — говаривал Василий Алексеевич, любуясь и втайне гордясь первенцем. Действительно, у него тот же, что у матери прямой нос, открытые карие глаза с черными, в разлет, бровями, девичий румянец на щеках. «Тебе бы, Лавруша, юбку носить — самое что ни на есть кстати…» — подшучивал отец.

У Лавра рано обнаружился музыкальный слух. Восьмилетним мальчуганом он играл на балалайке, а услышав серебряные переливы тальянки, бросал все детские забавы, бежал туда, где раздавались ее волшебные звуки.

Однажды на весенней ярмарке у пропившегося бродяжки Василий Алексеевич купил сыну однорядку с колокольцами. Была она старая, и знакомому мастеру пришлось изрядно повозиться, зато вскоре Аргентовские уже устраивали домашние концерты: младшая сестра, Наташа, подыгрывала Лавру на гитаре, отец брал в руки балалайку, мать пела.

Способности молодого Аргентовского к музыке заметил хозяин мельницы, известный в городе меценат Смолин. По его протекции (даже денег не пожалел) Лавр поступил в Петербургскую консерваторию, но закончить не удалось — призвали на действительную службу. Попал на Балтийский флот. Там встретился с хорошими людьми. Пошел по стопам отца — стал членом партии большевиков. Был связным между Центробалтом и одной из подпольных организаций Петрограда. И вот — ночь на 26 октября. Штурм Зимнего.

…В наступившей темноте скрипнуло кресло.

— Засиделись мы, однако… — Климов зажег десятилинейную лампу, прикрутил фитиль. Разминаясь, прошелся по кабинету. Остановившись против Лавра, сказал: — У меня такая задумка. Пока никому ни слова — кто ты и что ты… Твой мандат останется у меня. Поступишь работать в милицию. Без моей помощи, разумеется. Приглядись, что к чему. Но много времени дать тебе не могу. Каждый человек на счету, сам понимаешь. Начальником милиции сейчас Пляхинский. Он — эсер, атаман Ведерников — тоже. Может, одна шайка-лейка?.. Милиция располагается тут, на первом этаже, но ты ко мне ни шагу. Понадобится, сам тебя найду. Если не по душе задание, скажи, неволить не стану.

— Нет, почему же… Я — член партии большевиков и от любой, самой черной работы не отказываюсь. Хотя сомнение берет: справлюсь ли? Уж больно должность не по характеру.

Климов хлопнул матроса по плечу.

— Надо, дорогой братишка. Больше некому.

На другой день Аргентовский был в приемной начальника милиции, у которого только что закончилось совещание. Сотрудники с веселым гомоном расходились по рабочим местам — хлопали двери, стучали по полу кованые сапоги, слышался смех.

Лавр сунулся было в кабинет Пляхинского, но секретарша, миловидная девушка в шляпке со страусовым пером, грудным голосом сказала:

— Извините, Иван Парфентьевич не любят, когда без доклада, — и, решительно оттеснив матроса, скрылась за дверью. Выйдя, объявила: — Велено немного подождать.

Это «немного» тянулось больше часа. Торчать в приемной Аргентовскому надоело, он принялся расхаживать по узкому длинному коридору, где не было ни одной скамейки. Повсюду царили грязь и запустение. В углах болтались серые нити паутины, кое-где на пол осыпалась штукатурка.

— Вас приглашают, — выглянула из приемной секретарша и предупредила: — Долго не задерживайтесь. У Ивана Парфентьевича заседание в совдепе.

В кресле с высокой спинкой, увенчанной головой льва, за массивным дубовым столом сидел молодой, но уже лысеющий мужчина. Скуластое, хищное лицо, узкие глазки-щелочки, редкие усики.

Пляхинский принял матроса любезно. Вышел из-за стола, поздоровался за руку, пригласил сесть, осведомился: давно ли прибыл в родные «пенаты».

Лавр ответил коротко.

Легкая тень скользнула по лицу Пляхинского, когда он услышал, что матрос хочет стать милиционером.

— Что вы можете?

Вопрос прозвучал жестко. Аргентовский пожал плечами.

— Если начистоту, не подходите вы для нашей службы. Следственной практики нет, постовым — рост не позволяет…

Лавр густо покраснел, будто его уличили в нехорошем. Рост ему никогда не ставили в вину. Средний. Силой тоже бог не обидел. К тому же, владеет приемами джиу-джитсу и карате. Грамотный. Два класса церковно-приходской школы, педагогические курсы и в консерватории учился…

Лавр молча встал и хотел уйти, но Пляхинский, выйдя из-за стола, удержал матроса за локоть. На его лице вновь появилась елейная улыбка.

— Дело, конечно, не в физических способностях. На данном этапе революции определяющими являются убеждения человека — по какую сторону баррикад он находится.

«Ну, ну, по какую же сторону баррикад ты стоишь?» — подумал Лавр.

— Видите ли, Аргентовский, революция изрядно намусорила. И призвание милиции — выметать мусор на свалку истории, но делать это следует с толком, чтобы с дерьмом золото не выбросить.

О значении милиции Пляхинский разглагольствовал долго и туманно. Лавр слушал терпеливо, стараясь уловить смысловую нить пространного монолога.

Наконец, красноречие начальника милиции иссякло. Он вернулся к столу и со вздохом занял двое место.

— Вы мне, Аргентовский, чем-то нравитесь. Пристрою-ка я вас… на первый пост, к Бурмистрову. Завтра выходите на работу.

Не из легких достался Лавру участок — базар.

Самое последнее дело, считал Лавр, моряку возиться со спекулянтами, разбирать ссоры, гоняться за шулерами и ворами. Почти ежедневно Аргентовский задерживал и доставлял в милицию преступников, но их зачастую выпускали. На недоуменные вопросы милиционера Пляхинский только хмыкал и цедил сквозь зубы:

— Не ваше дело…

…В дубленом отцовском полушубке, затянутый ремнями старой армейской портупеи, Лавр шел на работу. Шел раньше обычного. Тревожные раздумья терзали его. То, что рассказал сегодня младший брат Костя, казалось невероятным.

…В кухню Костя влетел вихрем. На ходу снимая кожушок, спросил мать:

— Братка ишшо дома?

— А ты где шастаешь в такую рань?

Не ответив, Костя ринулся в горницу.

Лавр заправлял кровать, старательно разглаживая и одергивая покрывало. Делал он это как заправская хозяйка, а может, чуточку аккуратнее и строже.

Костя поманил его пальцем, увлекая в сени.

— Не седня-завтра в городе объявится банда Ведерникова, — сообщил он шепотом, пристраиваясь на кадушке с квашеной капустой.

— Ну?

— Вот те и «ну». — Костя многозначительно помолчал. — Третьего дни Ванька Янкин осадил голубей Шурки Рыжего. Рыжий — шасть туда. Зарылся в сено рядом с мызой и лежит, высматривает: как бы незаметно голубятню открыть. В одночасье слышит: дверь скрипнула, кто-то на крылечко вышел. Одного сразу признал — Семка, Ванькин брательник. «Вы, — грит, — не волновайтесь. Ведерников — человек слова. Сказал через три дня, значит, через три дня». Другой грит: «Передай атаману: к вечеру ящик патронов и ящик винтовок в приметке за мызой будут. А потом, как договорились. Список тот же. Без стрельбы обойтиться надо».

— А второй-то кто был? — спросил Лавр. — Шурка признал?

— Пляхинский…

— Больше никому ни слова. Договорились?

— Могила!.. — Костя перед лицом скрестил руки. — Я и Шурке наказал…

За спиной скрипнул снег. Лавр оглянулся. Рядом остановилась кошевка, в которой полулежал Пляхинский. На облучке, заломив шапку набекрень, сидел бородатый милиционер. Фамилии его никто не знал, так и звали — Борода. Поговаривали, что раньше служил он в губернском жандармском управлении, но за какую-то провинность был разжалован и сослан в Курган.

— Товарищ Аргентовский, поедете с нами на оружейный склад совдепа. Присаживайтесь, — не поздоровавшись, приказал Пляхинский.

Лавр вскочил на облучок рядом с Бородой. «Ага, вот оно, начинается… Значит, Шурка Рыжий правду сказал…»

— А мы к вам, Михаил Иванович, — с улыбочкой обратился Пляхинский к заведующему складами совдепа Кравченко, собиравшемуся куда-то идти. — Требуется винтовок и патрончиков заполучить.

— Так вы же месяц тому назад получали…

— Мало, Михаил Иванович. Растем. Штат увеличивается.

Глянув в бумажку, которую протянул начальник милиции, Кравченко решительно вернул ее.

— Не могу. Требование должен подписать председатель совдепа. За тот ящик мне головомойка была… С удовольствием бы, но… — Кравченко развел руками. — Сами понимаете, ревтрибуналом пахнет.

— Какой еще ревтрибунал! — взвился начальник милиции. — Ты забыл, с кем дело имеешь! Советую…

— Забыть не забыл, а наперед порядок блюсти буду, — перебил его кладовщик и взял в руки замки, давая понять, что разговор окончен.

— Стерва! Ты с кем говоришь?! Я шутить не умею! Застрелю, как собаку! — крикнул Пляхинский, наливаясь краской.

— Чем стращать, гражданин хороший, съездили бы в совдеп, подписали требование и на законных…

— Да я тебя в порошок сотру, мерзавец!

Пляхинский откинул полог, под которым стояли ящики с винтовками, крикнул Бороде:

— Берись, понесем!

Кравченко решительно встал на пути.

— Не позволю!

Пляхинский с Бородой пытались обойти его, но кладовщик толкнул ящик, и он грохнулся на земляной пол, подняв облачко пыли.

— На, выкуси!

Кравченко сунул под нос начальника милиции огромный кукиш. Тычком Пляхинский ударил его в живот. Тот охнул и присел, корчась от боли.

Лавр, наблюдавший эту сцену, побледнел, крепко схватил Пляхинского за лацканы кожанки, выдохнул в лицо:

— Издеваешься, гад?!

Оттолкнув Аргентовского, начальник милиции отступил за ящики, выхватил наган. Затем угрожающе двинулся на матроса. «Нападать. Не дать ему возможности выстрелить», — мелькнула мысль. Лавр сильно ударил Пляхинского в переносицу. Тот, выронив наган, упал на ящики. Сзади чьи-то пальцы сдавили горло. Выручило джиу-джитсу. Перехватив руки нападающего, Аргентовский завис на них. Под тяжестью тела пальцы ослабли, Лавр крутнулся и выскользнул. Снова тот же прием — удар кулаком в переносицу, — и телохранитель Пляхинского растянулся рядом со своим начальником.

Аргентовский помог кладовщику подняться, толкнул к двери.

— Топаем отсюда. Пока эти твари очухаются…

Но Кравченко запротестовал:

— Склад открытым не оставлю. Давай вытащим их на улицу, пускай ветерком обдует.

Климова у себя не было. Аргентовский и Кравченко направились к председателю ревтрибунала Ястржембскому. Возбужденный происшедшим, Кравченко принялся рассказывать, но прыгал с пятого на десятое, перемежая свою речь проклятиями.

Ястржембский перевел взгляд на Аргентовского.

— Может, вы толком пояснение сделаете?

Лавр подробно изложил суть дела и добавил:

— Пляхинский — враг. Заодно с бандой Ведерникова. Фактически вам говорю, Игнатий Адамович.

Ястржембский удивленно поднял жгуче-черные глаза на милиционера. В них блеснул огонек.

— Случай в складе — не есть повод для… такого серьезного обвинения.

«Не верит!.. Выходит, я — обманщик…» Эта мысль будто обожгла. Сорвав шапку с головы, Лавр кинул ее себе под ноги.

— Да что вы тут, как слепые котята!

Но Ястржембский и глазом не моргнул. На той же ноте, тихо, с хрипотцой продолжал:

— Ревтрибунал карает только по справедливости. Ему народ доверяет. Обмануться не можно.

Деловой тон, невозмутимость председателя ревтрибунала охладили пыл Аргентовского, стало стыдно за свою горячность. Из замешательства его вывел спокойный голос Ястржембского.

— У вас есть доказательства?

Прокашлявшись в кулак, Лавр стал рассказывать историю с голубями Шурки Рыжего. Когда он закончил, Ястржембский решительно взялся за телефонную трубку. Пляхинский откликнулся сразу, будто ждал звонка.

— Ястржембский на проводе. Зайди до меня.

Затем председатель ревтрибунала пригласил в кабинет членов следственной комиссии — Кучевасова и Зырянова. Изложив рассказ Аргентовского, спросил:

— Как будем поступать?

— Арестовать! — в один голос заявили они.

Пляхинский не заставил себя ждать. Как только он появился в кабинете, к нему шагнул Григорий Зырянов, взял за плечо. В тишине властно прозвучал голос Ястржембского:

— Именем революции вы арестованы!

Зырянов и Кучевасов разгрузили карманы Пляхинского, сняли портупею.

Просматривая портмоне, Зырянов нашел клочок чайной обертки, подал Ястржембскому. На оборотной чистой ее стороне корявым почерком было написано:

«Парфеныч пиридай Зубу пущай сварганит гумаги на дюжину кляч и сопчит Анохину Свабода 20».

Увидев, что Ястржембский внимательно читает записку, Пляхинский скрежетнул зубами и потупился.