НАКАНУНЕ

НАКАНУНЕ

1

За железнодорожным постом пятого километра начинается густой березовый лес. Мерно постукивают на стыках рельсов колеса вагонов. И это навевает на Леонида Горшкова думы, думы, думы. Остро пахнет прелой листвой, уже лопнувшими березовыми почками. Весна идет по встревоженной земле.

«Неужели и теперь, после революции, плохо будут жить бедняки? — размышляет Леонид. — Сытые морды так и остались сытыми, только бантики красные кое-кто из них нацепил. Эх, быстрей бы до копей добраться. Как там наши?».

Паровоз идет медленно. Вот показались вдали невысокие терриконы и копры шахт. Возле них приютились длинные серые жилые бараки, белолобые низкие землянки.

Гулко забилось сердце Леонида, едва он спрыгнул на землю. Целый год не был солдат на родине. Хотя было ему девятнадцать лет, он успел хлебнуть всего, что приносит простому люду война. Окопы и смертоносный свинец, ранение и три месяца госпиталя в Питере. И вот они, родные места! То и дело оглядываясь, он зашагал к лесопилке. Возле барака, на завалинке, сидел молодой парень и пощипывал струны балалайки. Русые длинные волосы его то и дело спадали на лоб, мешая смотреть на лады, и парень откидывал их назад спокойным движением головы.

«Володька! Вдовин!?» — едва не вскрикнул Леонид, осторожно подходя к игроку. Это просто чудесно: встретить первым на копях закадычного дружка, с которым рос вместе с детских лет.

— Шел по улице камаринский… — басом вдруг запел Леонид в такт балалайке, и Володя, вздрогнув, вскочил:

— Фу, ты, черт! — воскликнул он, узнав Горшкова. — Живой, значит? А у нас разное болтали про тебя. Убили, говорят.

— Пробовали, — засмеялся Леонид, обнимая друга. — Да живуч оказался. Ну, что нового?

— Узнаю Лешку-непоседу, — кивнул Володя, — Еще на порог не ступил, а новости уже выкладывай ему. Поживешь — сам все узнаешь.

Но от Леонида не так-то просто отделаться. Издавна за ним укрепилась слава вожака молодежи. По поручению революционных рабочих он не только распространял политическую литературу, но и читал ее шахтерам. И Володя сообщил ему:

— Разная контра в Советах еще держится, но сила на копях сейчас за большевиками. Их возглавляют Степан Голубцов, Евстигней Егоров, Никита Ряшин, Иван Стряпунин, Леопольд Гольц, Иван Колечкин, Дмитрий Бойцов…

— Постой, постой… — оживляется Леонид. — А кто такой Бойцов?

— Помнишь, в пятнадцатом году на Кыштымских копях на маевке выступал? Он первый у нас узнал о том, что царю Николашке каюк, и на своих копях организовал Совет рабочих депутатов. А месяца полтора назад и на Ашанинских копях собрал митинг, рассказал о Временном правительстве, посоветовал, кого избирать в Совет.

Володя рассказал другу о приезде на копи Первого мая Евдокима Лукьяновича Васенко, заместителя председателя Челябинского Совета рабочих и солдатских депутатов.

— В общем, дела, Леха, идут. А что ж ты о главном-то своем не спрашиваешь?

Он с улыбкой глянул на Леонида. Тот покраснел.

— Ждет она тебя, Клава-то. Кисет сшила с лентами и кружевами, аж завидки берут.

— Ладно, ладно. А где мой вражина, инженер Креминский?

Оба друга засмеялись. Случилось как-то однажды, что Горшков, возвращаясь с работы, не успел снять шапку перед инженером Креминским, широко известным среди шахтеров своей жестокостью. Рявкнул на Леонида Креминский и ударил по спине тростью. Не стерпел обиды Горшков, выхватил трость у инженера и крепко отдубасил того. Креминский доложил об этом уряднику и управляющему копей. Суд был скор — восемнадцатилетнего Горшкова отправили на фронт.

— Заходи вечерком, — предложил Леонид другу. — Газета «Правда», где Апрельские тезисы Ленина напечатаны, есть у меня.

— Слыхал. Евдоким Лукьянович привозил газету из Челябинска.

— Я многое понял на фронте, Володя. Сидеть сложа руки теперь нельзя. Видел хороших людей, и поступать так, как я поступил с Креминским, сам не стану и друзьям не посоветую.

2

Нежаркое весеннее солнце высоко поднялось над крышами, ударило лучами в окна барака, где жила семья Горшковых. Леонид ощутил на лице ласковую теплоту, открыл глаза и сразу же закрыл их, ослепленный ярким солнечным светом.

Голова слегка побаливала после дороги. Леонид зачерпнул в ковш холодной воды, вылил в умывальник и долго плескал на лицо и шею, пока не почувствовал привычной бодрости.

Еще вчера секретарь партийной ячейки Степан Викторович Голубцов приглашал Леонида зайти в Совет. Хотел посоветоваться с коммунистами, куда Горшкова определить работать.

С. В. Голубцов.

В помещении Совета рабочих депутатов Сергинско-Уфалейских копей[1] многолюдно. Кузнец Евстигней Егоров, председатель Совета, встал из-за стола и шагнул с протянутой рукой навстречу Горшкову.

— С приездом, Леня! Сказывал Голубцов, что вернулся ты, — Егоров улыбнулся ласково. — Решили мы, что работать ты будешь на шахте по-прежнему машинистом подъема. Развернешь работу среди молодежи. Для начала расскажи, что нового в Питере?

Вместо ответа Леонид протянул Егорову газету «Правда». Едва взглянув на текст, председатель Совета обрадованно воскликнул:

— Что же ты об этом Голубцову не сказал?

— Подарок хотел приберечь, — не без удовольствия заметил Леонид, но Егоров уже обернулся к присутствующим:

— Товарищи! Вот они, ленинские слова. Они вооружают нас конкретным планом борьбы за переход от буржуазно-демократической революции к социалистической, за передачу всей власти Советам. Каждый из нас уже знаком с тезисами, но эта газета нам особенно дорога. Она привезена уральским шахтером из самого Петрограда.

Газета пошла по рукам. И никто не заметил, как в комнату вошел мужчина в добротном полувоенном костюме и серой кепке. Он рыщущим взглядом окинул лица шахтеров, долго смотрел на Егорова, занятого разговором с Леонидом, потом шагнул к столу.

— Вам пуховые шали не нужны? — спросил он у Егорова. — Женам шахтеров, дочерям. Согласен поменять и на продукты, и на уголек.

— А ты кто таков? — резко обернулся к нему член Совета Никита Ряшин.

— Гражданин свободной России, — с легкой улыбочкой, спокойно ответил незнакомец. — Впрочем, не хотите, я не навязываюсь, — быстро сказал он.

— Катись-ка ты, гражданин свободной России, со своими шалями знаешь куда? — зло заметил Никита Ряшин. — Ходят тут всякие, вынюхивают. Знаем вас, контриков.

— Ну, ну, Никита, — примирительно пробасил Егоров. — Авось кому и впрямь шалей надо…

— Так пусть по домам и ходит, а в Совет нечего лезть, — нахмурился Ряшин.

Мужчина покорно согласился:

— Извиняйте, оно и вправду по домам-то лучше будет, — и исчез за дверью.

Председатель Совета досмотрел на Никиту Ряшина, потом сказал:

— А прав ты, Никита. Чего ему с шалями-то лезть в Совет? Ну-ка, верните его, проверим, что за птица.

А мужчина в серой кепке (это был К. В. Норенберг), скрывшись из Совета, отыскал барак, где жил меньшевик Иван Долгодворов. Хозяина он застал дома.

— Мне надо срочно возвращаться в Челябинск, — начал Норенберг. — Слушайте меня внимательно. На копях готовится общее собрание. От нас на это собрание командируется комиссар труда Самодуров. Окажите здесь ему всяческую поддержку. Уразумели?

— Ясно, что тут не понять, — засопел Долгодворов. — Кое с кем из приятелей переговорю. Трудненько стало, шахтеры так и прут за большевиками. Оно и ясно: голытьба голытьбу видит за версту. Деньжат бы надо. Подпоить там кой-кого и вообще.

— Хм! Это не предусмотрено, — пожал плечами Норенберг. — Впрочем, из своих запасов дам. Самодуров призовет шахтеров отчислить с каждого по рублю и отправить эти деньги на фронт солдатам. Сообщите ему, сколько я вам давал денег, пусть возвратит вам, а вы — мне. Пишите расписку.

Еще на фронте Карл Норенберг вступил в партию эсеров. Февральскую революцию он встретил уже в чине поручика. Оценив обстановку, Норенберг дает стрекача с фронта. С поддельными документами добирается до Челябинска. Местные эсеры и меньшевики помогли поручику устроиться конторщиком на Кыштымские копи[2].

— Вживайся, приглядывайся к шахтерам, кто чем дышит. Когда настанет наш час, легче будет ориентироваться в обстановке, — напутствовал в ответ на благодарность поручика эсер Шулов.

И Норенберг приглядывался. Чтобы не было подозрений, спекулировал пуховыми платками. Это давало ему возможность бывать в самых разных пригородах Челябинска, в различных поселках копей.

3

7 мая 1917 года на площади Ашанинских (Тугайкульских) копей[3], перед зданием тюрьмы, многолюдно. У самой трибуны в кругу местной знати — приехавший для проведения шахтерского собрания от Челябинского Совета рабочих и солдатских депутатов комиссар труда, меньшевик Самодуров. Он стоит рядом с исполняющим обязанности управляющего Челябинскими копями Владиславом Ивановичем Витвицким, семидесятилетним стариком с аккуратно подстриженной бородкой. С опаской посматривает сквозь стеклышки очков на гудящую толпу главный инженер Креминский. Меньшевистские местные вожаки, техники Китаев и Пронский, жмутся к атаману казачьего поселка Тугайкуль Федорову.

Леонид услышал свою фамилию, когда Голубцов предлагал состав президиума. Взволнованный, он поднялся на трибуну. Самодуров ласково улыбнулся Горшкову, приглашая встать рядом. Леонид мысленно усмехнулся: «Погоди-ка, лисонька, улыбаться. Что-то ты запоешь, когда большевики слово возьмут».

— На фронтах сражаются за единую и неделимую Русь-матушку наши солдаты, — раздался резкий голос Самодурова. — Разве им не приятно будет получить от нас, тыловиков, скромные подарки?

Самодуров явно пытался разжалобить собравшихся:

— В Совет рабочих и солдатских депутатов поступил ряд пожертвований — отчислений из однодневного заработка тыловиков солдатам в окопах. И, конечно, горняки последуют примеру патриотов Челябинска. Думаю, что каждый из вас отчислит рубль из своего заработка в пользу воюющих солдат, — под восторженные крики меньшевиков закончил Самодуров.

Резко насупил брови Степан Голубцов. Видит, переглядываются шахтеры, посматривая в сторону меньшевистских крикунов.

— Нас красивыми словами не разжалобишь, — громко произнес Голубцов. — Временное правительство занимается одними обещаниями. Земля по-прежнему у помещика и кулака, а у бедного крестьянина нужда и безземелье. Рабочие все еще работают по двенадцать часов в сутки за мизерную плату.

С гневом говоря о недопустимости поддержки Временного правительства, Голубцов разоблачал буржуазную сущность «революционного оборончества». Заканчивая свое выступление, он сказал:

— Прошу дать слово только что прибывшему по ранению с фронта товарищу Горшкову, который расскажет, куда пойдут наши трудовые деньги.

А. Д. Горшков.

Усмехнулся темными глазами Леонид, мельком глянув на Самодурова, и шагнул к краю трибуны.

— Товарищи! Мне кривить душой нечего, я прямо скажу. От выступления гражданина Самодурова пахнет самодурством…

Сотней голосов грянула площадь, и в улыбающихся лицах Леонид ловил явное одобрение. Нахмурились лишь там, где стояла местная знать. Витвицкий, опираясь на трость, подошел к Гольцу, сказал:

— Мое предложение: пора переходить на восьмичасовой рабочий день.

— Горшков об этом скажет, — ответил Витвицкому Гольц.

— Да, да, я прямо заявляю это, — поднял руку Леонид. — Пожертвованные деньги пропьют офицеры тыловых частей. Вношу встречное предложение: отчислить по одной копейке с заработанного рубля в фонд Совета рабочих депутатов. Пусть наши трудовые копейки укрепляют власть Советов, а не служат для попоек господ офицеров и их прихлебателей.

— Верно! — дружно откликнулась площадь. — Давай, Леня, режь им правду!

— И еще вношу предложение, — переждав шум, сказал Леонид. — Мы должны перейти на восьмичасовой рабочий день. Правильно, товарищи?

— Это абсурд! — крикнул Самодуров. — В такое тяжелое время, когда солдаты на фронте…

Но ему не дали договорить. Свист и крики заглушали голос комиссара труда, и он, побагровев от возмущения, умолк.

Голубцов предложил проголосовать за предложения Горшкова. Общее собрание шахтеров приняло следующее решение, которое было опубликовано 11 мая 1917 года в газете «Союзная мысль»:

«На состоявшемся 7 мая собрании рабочих Урало-Кавказских копей[4] постановлено делать ежемесячные отчисления в фонд Совета по копейке с каждого заработанного рубля.

На этом многолюдном собрании рабочих приняты еще ряд постановлений, которые говорят об общей солидарности рабочих. Установлен равный 8-часовой рабочий день как для рабочих, так и для конторских служащих, чего ранее не существовало, причем 8 часов принято как рабочая норма, остальное время доплачивается сверхурочно».

4

Множество дел руководители Совета поручали Леониду Горшкову: сбор шахтеров на собрания, читки решений Совета, газет, большевистских брошюр, листовок.

Вот и сейчас, едва пришел домой, узнал от матери: прибегали из Совета.

— Из Челябинска приехал кто-то, — пояснила Анна Михайловна. — Фамилия какая-то как имя.

— Васенко? — улыбнулся Леонид, натягивая чистую рубашку.

— Вот, вот. Чего ему от тебя надо? Аль и ты сейчас тоже в большевиках ходишь?

— Нет, мама, — вздохнул Леонид, — Но всей душой за них, знаю, что они — самые правильные люди на земле. Не зря ими и руководит сам Ленин.

— Ишь ты, — окинула мать Леонида ласковым взглядом. Кто знал, что к ее Лешке — заводиле драк и дерзких проделок в поселке — придет этакая сдержанность и все большая серьезность, что в нем будут нуждаться нынешние власти.

— Ты уж не горячись там больно-то, — напутствовала она сына. — А то, сказывают, недавно на собрании на смех поднял какого-то начальника.

— Самодурова? Ну, таким-то спуску не дам.

На улице Леонид вновь вспомнил о Клаве. Он увидел ее сегодня на эстакаде, когда девушка откатывала вагонетку с углем. Оба смущенно остановились и молчали, а на Клаву уже покрикивала вторая откатчица:

— Пошевеливай!

Леонид помог Клаве выкатить вагонетку и шепотом спросил:

— Выйдешь вечером?

Она торопливо кивнула: да.

«Сегодня встретимся», — радостно думал Леонид, входя на крыльцо здания Совета.

В комнате председателя было людно. Евдокима Лукьяновича Васенко на копях хорошо знали и уважали. Не однажды приезжал он сюда, и каждый его приезд был для горняков событием.

Леонид видел Васенко впервые. И сразу бросилось в глаза: Васенко чувствует себя в этой комнате спокойно, говорит так, словно вокруг него старые знакомые, и слова, такие обычные и простые, звучат в его устах, как веские доводы.

— С меньшевиком Самодуровым вы поступили правильно, — повернулся он к Бойцову и Голубцову. — Эсеры и меньшевики домогаются принятия решений, одобряющих военную политику Временного правительства. Но меня радует еще и другое — то, что вы сумели добиться перехода на восьмичасовой рабочий день. Это — величайшая победа.

5

В мае — июне на Южном Урале прошли перевыборы Советов. В Советах заметно усилилось влияние большевиков. Это вызвало озлобление буржуазии, меньшевиков, эсеров. Предприниматели закрывали фабрики, заводы, выводили из строя оборудование, портили выпускаемую продукцию, обвиняя во всем большевиков. Для борьбы с саботажем местные Советы стали вводить рабочий контроль на предприятиях. С 9 по 14 июня состоялся Екатеринбургский окружной съезд Советов, который призвал к созданию на заводах контрольных комитетов. На съезде были представители и Сергинско-Уфалейских копей.

По мере развития революции Временное правительство готовилось к ее разгрому. 3—4 июля была расстреляна в Петрограде демонстрация рабочих и солдат. Началась полоса жестоких репрессий. Уральский областной комитет РСДРП(б) призвал рабочих Урала усилить борьбу с контрреволюцией. В эти дни (16 июля) открылся съезд горнорабочих Сибири, на котором присутствовали уральцы: И. Паршуков, делегат от Кыштымского рудника, и М. Ананьин, делегат от Урало-Кавказских копей. Съезд прошел под флагом большевизма, показал рост влияния большевиков в массах горнорабочих.

По инициативе областного комитета большевиков 17—21 августа в Екатеринбурге был созван II Уральский областной съезд Советов. Это был первый областной съезд Советов в стране, который проходил под безраздельным руководством большевиков. Решения съезда исходили из постановлений VI съезда РСДРП(б). Съезд создал исполнительный комитет областного Совета рабочих и солдатских депутатов. Он призвал уральских рабочих, солдат и крестьян в ответ на локауты и саботаж капиталистов, в знак протеста против наступавшей контрреволюции провести 1 сентября 1917 года однодневную политическую забастовку.

Вернувшись со съезда, Дмитрий Авксентьевич Бойцов на заседании Совета рассказал о его решениях. По заданию Совета агитаторы проводили беседы с шахтерами о необходимости проведения политической забастовки.

Состоялось открытое заседание депутатов Совета Сергинско-Уфалейских копей и партячейки Южной группы копей.

— Товарищи! На основании решения II областного съезда Советов, — обратился Бойцов к присутствующим, — решено провести забастовку в ответ на локауты и саботаж буржуазии, поддерживаемой меньшевиками и эсерами. Временное правительство решило разогнать Советы, вновь ввести смертную казнь, отменить наши политические и экономические завоевания.

— Не выйдет! — крикнул Леонид Горшков. Бойцов согласно кивнул головой:

— И я в этом уверен. Забастовка должна накрепко предупредить наших врагов, что горняки не дремлют, что именно мы, большевики, идем во главе широких масс, что наши лозунги — кровное дело всего рабочего класса Урала.

Решение о забастовке было принято. Секретарь партийной ячейки Степан Голубцов спросил у коммуниста Юнуса Габдрашитова:

— Как смотрят мусульмане на забастовку?

— Будь спокоен, товарищ Голубцов. Мы не подведем. На совещании городского Совета рабочих и солдатских депутатов я так и сказал: «Среди горняков штрейкбрехеров не будет».

Леонид возвращался домой вместе со Степаном Викторовичем Голубцовым — они жили рядом. Голубцов был задумчив, курил одну самокрутку за другой.

— Степан Викторович! А что это за слово «локаут»?

— Это золотопромышленники, заводчики, фабриканты, хозяева вот таких шахт, как наши, уменьшают заработную плату рабочим, увеличивают цены на продовольствие, закрывают свои предприятия, отказываются выполнять требования рабочих. Производят массовые увольнения их. Это и есть «локаут».

— А вы не боитесь, что с такими, как Китаев, Самодуров, нам не справиться? Да я ребятам подскажу, они им такую головомойку устроят…

— Головомойкой врагов не победишь, а вреда наделаешь. Бить словами в цель надо, Леня, — улыбнулся Голубцов, — а не кулаками. Задача не только в том, чтобы справиться с меньшевиками, эсерами, надо удержать победу на своей стороне. Шахтеры должны понять, куда их ведут большевики, понять, что правда только за большевиками!

— Чего их в этом убеждать? Они все за Советскую власть.

— Не все, Леня, — вздохнул Степан Викторович. — Много еще у меньшевиков и эсеров подпевал. Много еще и тех, кто искренне заблуждается. К нам на митинг приедут представители всех шахт и разрезов Челябинских копей: Ашанинских, Злоказовских, Пентеговских, Емельяновских и Кыштымских. И если мы победим, многим станет ясно: крепко стоят на ногах большевики, коль даже в таких тяжелых условиях за ними идет трудовой народ. Эх, Леня! Сколько еще дел впереди. Покончим с контрой, построим такую жизнь, что весь мир будет завидовать.

С уважением и восхищением поглядывает Леонид на секретаря партийной ячейки. Он знал его еще на Кочкарских приисках. Нет, совсем не случайно стал этот человек руководителем коммунистов. И не один Леонид замечал в Голубцове ясную собранность и умение в любых запутанных ситуациях находить верное решение.

— Ну, до завтра, — кивнул Степан Викторович, когда подошли к бараку. — Готовься сам к бою и ребят своих веди по правильному пути.

И вот утро. Леонид Горшков догнал Володю Вдовина.

— Тронулись копи, — весело оглядывался Володя на шахтеров, фигуры которых мелькали тут и там по березовому перелеску. — С этой силищей любого Керенского свалить можно.

Леонид вспомнил вчерашний разговор с Голубцовым и, помолчав, ответил:

— Если бы все думали в одну голову, Володя, то и сам бог не страшен был бы. Видишь, вон Ванька вышагивает? — кивнул он на Ивана Долгодворова. — Тоже, как и я, георгиевский кавалер, в окопах вшей кормил, а рабочих сторонится, жмется к меньшевикам.

Володя махнул рукой:

— Ну, этому-то мы по загривку надаем.

— Ясно, надаем, — повеселел Леонид, — но только не кулаком, а умным правдивым словом. Вот так, — повторяя слова Степана Голубцова, уже серьезно произнес он: — Как митинг начнется, ребят к трибуне продвигай. Докажем блюдолизам, что мы грудью готовы защищать интересы народа.

Митинг еще не начался — ждали прибытия Дмитрия Бойцова с шахтерами Кыштымских копей, — а страсти уже разгорались. Иван Долгодворов сновал по толпе, сыпал направо и налево:

— Нам с большевиками не по пути. Их шуганули в Питере и Москве. Чего ж таких слушать?

Леонид и Володя очутились возле Долгодворова.

— Я правду говорю, — крикнул Долгодворов, увидев их. — Нас на мякине не проведешь.

Леонид, еле сдерживая себя, проговорил:

— Если еще сбрехнешь что про большевиков, душу вытряхну.

К ним быстро подошел коммунист Ахматша Файзуллин. Еще до Февральской революции он проводил большую агитационную работу среди татарского населения. Не раз арестовывался за участие в забастовках. Увидев Файзуллина, Долгодворов съежился, втянул шею в плечи.

Файзуллин, обняв Леонида, сказал:

— Зачем о него руки марать. Он так же, как и мы, смотрит дома в пустую чашку. Но душа его поганая. Многих по его указке в 1910 и 1915 годах в тюрьму сажали.

— Верно, Ахматша, — послышались сзади голоса.

Долгодворов исчез в толпе. А на трибуне уже стоял Дмитрий Бойцов.

Д. Е. Бойцов.

— Меньшевики и эсеры против нашей политической забастовки, — говорил он. — Мы, большевики, еще раз напоминаем рабочему классу и всем тем, кому дорога свобода: надо дать отпор контрреволюции. Пусть в день забастовки ни один рабочий на Урале не останется на заводе, фабрике, на железной дороге или в мастерской! Вот наш призыв и призыв всех честных людей!

Одобрительно зашумели шахтеры. Но на трибуну уже взбирался Пронский, техник Ашанинских копей.

— Он же большевик, чего ему верить! — крикнул Пронский, указывая на Бойцова, — Истинная власть сейчас — Временное правительство. Правительство вручило судьбу Родины Керенскому, и он…

Но в это время рядом выросла фигура Степана Голубцова:

— Именно Керенский расстреливает демонстрации, прикрываясь лживыми словами о земле и свободе. Наша дорога, товарищи, одна — вместе с большевиками, с Лениным!

К трибуне протискивается Китаев, но шахтеры сомкнулись перед ним, не пропуская вперед.

Над собравшимися уже гремели голоса Гольца, Колечкина, Ушакова и Бойко, призывающие шахтеров поддерживать однодневную всеобщую политическую забастовку на Урале.

— Мы требуем, — говорили ораторы, — осуществления рабочего контроля на предприятиях, национализации промышленности. Мы требуем прекратить увольнения рабочих, объявить бойкот штрейкбрехерам, прекратить изготовление браги и самогона тугайкульскими казаками.

В своей резолюции шахтеры выразили протест против Временного правительства, осудили предательскую политику меньшевиков и эсеров. В этот день, 1 сентября 1917 года, шахтеры Челябинских копей прекратили работу.

А через неделю, 8 сентября, под руководством большевиков на копях снова состоялся десятитысячный митинг. Участники митинга приняли резолюцию:

«Решительно прекратить всякие колебания в деле организации власти; не допускать к власти кадетов…; отменить исключительные полномочия Временного правительства и его безответственность, создать власть из революционного пролетариата и трудящегося крестьянства…»

Шахтеры требовали немедленной отмены собственности на помещичью землю без выкупа, введение рабочего контроля над производством и распределением, национализации важнейших отраслей промышленности, заключения между воюющими державами демократического мира.

Собравшиеся единогласно голосовали за большевистскую резолюцию. Это явилось ярким подтверждением возросшего влияния большевиков на массы.

6

В сентябре 1917 года собрание войскового круга оренбургского казачества избрало атаманом и главой казачьего войскового правительства полковника Дутова. Опираясь на кулацкую часть казачества и офицерство, Дутов повел среди казаков контрреволюционную агитацию. Все наглее становились кулаки станицы Тугайкульской, на землях которой раскинулись копи. Атаман Федоров поддерживал постоянную связь с троицким казачьим атаманом Токаревым.

На копях распространились слухи, что большевики заберут у казаков землю. Трудовых казаков провоцировали на выступления против шахтеров. Вот что писал в газете «Союзная мысль» фельдшер Ашанинских копей:

«Пишу об угольных копях Урало-Кавказского акционерного общества, расположенного при поселке Тугайкуль… Мяса купить здесь негде. Каждый рабочий по силе возможности обзавелся коровкой, молоком которой и питается все семейство рабочего. Казаки пошли явно против рабочих. Они категорически отказывают в пастбище скота рабочих, требуя необыкновенную плату. С каждой головы скота по три рубля, а с солдатки со скидкой, то есть два рубля. Казаки в ночное время пасут своих лошадей вокруг жилья рабочих. Поступок этот явно доказывает, что казаки желают, чтобы скот рабочих голодал, впоследствии чего может быть валеж скота, а еще хуже может вспыхнуть эпидемия.

Казаки организовали поселковый комитет с наименованием «Общественная безопасность», который и сделал постановление… на свободную гонку опьяняющих напитков».

Утром 29 сентября на копях разнеслась неожиданная весть: казаки запретили шахтерам выпас скота на близлежащих пастбищах. Загудели, заволновались копи. Срочно собрался Совет рабочих депутатов, на заседание которого пришли все коммунисты поселка. Пригласили войскового штейгеря Оренбургского казачьего войска Губарева.

— Казаки являются собственниками этой земли, — заявил он, — и имеют право пользоваться всеми ее дарами по своему усмотрению.

Но Губарев не сказал шахтерам, что «занятая территория под разработки имеет 3309 квадратных десятин, из этого числа 349 десятин скуплено под выпас скота акционерного общества и рабочих».

Шахтеры направили делегатом к Витвицкому Леонида Горшкова.

Среди других руководителей акционерного общества Витвицкий отличался гуманным отношением к рабочим. Шахтерам было известно, что еще будучи студентом, он был осужден царским правительством к десяти годам каторжных работ.

— Сумеешь поговорить с Витвицким? — спросил Голубцов. — Дело не шуточное, откажут акционеры — начнется падеж.

— Попытаюсь, — усмехнулся Леонид. — Вообще-то с хозяевами я больше через палку разговариваю, но раз Совет решил…

— Палка, товарищ Горшков, о двух концах, — строго предупредил Евстигней Егоров. — Запомни это.

В дверях Совета Леонид столкнулся с шахтерами-казаками Васей Климовым и Захаром Костылевым.

— Сход станичники завтра собирают. Рекрутов в казачье войско будут набирать, — выпалили они. — Самогон варят.

Горшков тут же вернулся в Совет, позвав с собой товарищей.

— Дело серьезное, — задумчиво сказал Голубцов, выслушав их.

— Надо кому-то побывать, товарищи, на сходке, — обратился Егор к депутатам Совета, — призвать станичников к дружбе и солидарности с шахтерами. Разъяснить, что не о войне думают большевики, а о мире.

Взгляды всех невольно остановились на Никите Ряшине и Иване Стряпунине. Недавно они выступили на казачьей сходке. А вечером казаки подкараулили их и жестоко избили.

— Я пойду, — поднялся казначей Совета печник Максим Семенов. — Капля горы ломит. Поймут же когда-нибудь казаки, что с добром к ним идем.

— Будь осторожен, Максим, — сказал Голубцов. — На провокационные выходки казачьих богатеев не отвечай, но держись твердо.

А Вася Климов и Захар Костылев вместе с Леонидом Горшковым шли в это время по улице Тугайкульской станицы. Навстречу то и дело попадались пьяные казаки, провожавшие молодых парней недобрыми взглядами.

У кабачка, придерживая одной рукой кавалерийский карабин, стоял подвыпивший Шелехов. Увидев парней, он вскинул карабин и закричал:

— Это зачем еще приплелся, шахтер? А ну, проваливай с поселка, не то порешу.

Леонид быстро выдернул наган из кармана. Черные глаза сверкнули ненавистью.

— Ну, кто кого! Моя пуля промаху не даст.

— Дождешься, Ленька, доберемся до тебя, — прошипел Шелехов. — А вы, — злобно сузив глаза, кивнул он в сторону Климова и Костылева, — попомните свое иудово предательство. Особый с вами разговор будет по казачьим законам.

Он плюнул в сторону и пошел прочь.

Друзья попрощались, и Леонид вернулся в шахтерский поселок, а Климов и Костылев, минуя правление, пошли к Заломову.

— Знаешь, где хранится самогонный аппарат у твоего дяди? — спросил Захар Костылев.

Вася утвердительно кивнул.

— А потом и по другим самогонщикам пройдемся. Пусть знают наших.

Заломова не было дома. Вася уверенно повел товарища к бане, на огород. Через несколько минут самогонный аппарат был уничтожен.

В этот же день поломали они аппараты у казаков Курочкина, Шелехова. А вечером на берегу Тугайкульского озера, где собралась шахтерская молодежь, Климов и Костылев подошли к Горшкову. Леонид радостно сообщил товарищам, что Витвицкий с готовностью помог шахтерам: выпас скота разрешен.

— Знаешь, Леня, мы самогонные аппараты у кулачья разломали, — прервал Леонида Вася Климов.

— Вот это зря, — ответил Горшков. — Так казаков правде не научишь.

На полянке у берега парни и девчата лихо отплясывали кадриль. А вот и Клава. Девушка помахала Леониду рукой:

— Ладно, ребята, — засмеялся Леонид. — Меня зовут.

Не знал он, что видит своих товарищей последний раз. Иначе не пошел бы с берега, не стал бы прогуливаться с Клавой по опушке березняка, вдали от веселящейся молодежи. Не видел он, что на берег озера явился старший милиционер казачьего поселка и предъявил Васе и Захару обвинение в краже денег у Заломова. Это была провокация.

Члены станичного правления под руководством комитетчиков «Общественной безопасности» Ф. Г. Сорокина и И. И. Федорова в присутствии 63 казаков вынесли приговор Климову и Костылеву: за нарушение казацких законов — смерть.

Упорно сопротивлялись молодые казаки, но силы были неравны. Их связали и стали избивать досками с гвоздями. Стоны и крики слышали на улице многие, проходившие мимо. Услышал их и Максим Семенов. Когда он ворвался в помещение, Костылев и Климов были уже мертвы.

— На каком основании устроили самосуд над нашими шахтерами? — гневно спросил он.

— Они — казаки, мы их и присудили к смерти, — шагнул к нему Федоров. — А если и ты будешь ерепениться — убьем, как муху.

Накинув петли на шеи трупов, казаки потащили их в сарай.

«Надо срочно сообщить в Совет», — решил Максим, выбегая из правления.

— Порешить убийц! — гремел Леонид Горшков. — Кто пойдет со мной? Оружие у кого есть?

Никита Ряшин, Иван Стряпунин и многие другие шахтеры поддержали Горшкова.

— Стой, Леня! — твердо сказал Степан Голубцов. — Надо посоветоваться с товарищем Васенко.

Как вспоминает В. Е. Вдовин, председатель Челябинского городского комитета партии Е. Л. Васенко сам приехал на копи.

— Кровопролития и междоусобицы допускать нельзя, — горячо он убеждал шахтеров. — Не все казаки повинны в убийстве. Поймите, это работа кадетов, меньшевиков и эсеров. Не огнем и мечом мы должны убеждать казаков встать на нашу сторону, а правдивой политикой.

Умел убедительно говорить Васенко. Верили ему шахтеры, знали, такой человек посоветует правильный путь.

В эти дни большевики особое внимание уделяли созданию отрядов Красной гвардии. В Челябинске была создана комиссия для организации рабочей боевой дружины, в которую вошел и Васенко.

По его совету и на копях стали создаваться рабочие отряды. Одним из организаторов дружины был Роман Протасов. Ему помогали Иван Рожинцев, Леонид Горшков, Яков Бойко, Иван Колечкин, Никита Ряшин и Иван Стряпунин.

Обстановка на копях накалялась.