XXXI. Моя любимая Чио-Чио-Сан

XXXI. Моя любимая Чио-Чио-Сан

Я уже рассказывала о моем удачном дебюте в опере «Чио-Чио-Сан». Но это было в далеком 1918 году в миланском «Театро-лирико». Тогда я тщательно разобрала партитуру вместе с Тито Рикорди, который был уверен, что мне подходят партии как легкого, так и лирического сопрано.

Другие крупные режиссеры и авторитетные критики советовали мне ограничиться репертуаром легкого сопрано и не перетруждать голос. И хотя я следовала их совету, мне все годы хотелось вторгнуться в запретные для меня владения оперной музыки. Конечно, своей славой я обязана прежде всего тому, что оставалась всегда верна репертуару легкого сопрано. Но мне надоело петь одни и те же вещи. Каждый день я должна была упражняться, следить за малейшим изменением в голосе, дабы сохранить певучесть, высокую технику и крепкое дыхание, позволяющее легко брать высокие ноты. Увы, легкое сопрано должно подчиняться железной дисциплине. Так же как балерине полагается ежедневно заниматься у станка, так и горло нуждается в постоянной специальной тренировке. А я жаждала перемены. Меня неудержимо тянуло отпустить вожжи и пустить вскачь душу! И вот в грозные предвоенные годы я задумала вернуться к моей любимой Чио-Чио-Сан.

Впрочем, я думала об этом уже во время турне по Японии. Там я познакомилась с одним знаменитым костюмером. Он снял с меня мерку, мы вместе выбрали нужные цвета, и любезный японец пообещал скопировать для меня знаменитые кимоно Кабуки, причем уверял, что пришлет их при первом моем требовании. И я еще больше укрепилась в своем желании спеть партию Чио-Чио-Сан.

Мечта сбылась в начале 1939 года.

И на этот раз мой дебют состоялся за границей, в Швейцарии. Мне представилась возможность выступить в театре города Берна, куда вскоре прибыли два ящика костюмов, заказанных мною у прославленного токийского костюмера. Все из шелка с чудесной вышивкой, ну просто загляденье!

Но я совершенно растерялась, глядя на все эти кимоно, халаты, ленты, повязки, сандалии, парики, шпильки, зонтики, веера — непременную принадлежность весьма сложного японского наряда. Хотя я крайне внимательно рассматривала одежду японских актрис в театре кабуки и ноо, получив все это богатство, я просто не знала, как к нему подступиться. К каждому предмету одежды была прикреплена объяснительная записка, но, увы, на японском языке.

Не растерявшись, я позвонила в японское посольство в Берне и попросила выручить меня. Посольство немедленно прислало весьма милую даму, которая перевела эти таинственные надписи и даже вызвалась помочь мне одеться перед спектаклем. Словом, мне опять повезло.

Без помощи любезной японки я вряд ли разобралась бы в тонкостях красочных восточных нарядов, и пришлось бы выписать из Милана костюмы, обычные для наших постановок «Чио-Чио-Сан». Успех спектакля был огромным, и я безмерно радовалась, что наконец-то могу отдаться со всем пылом новой роли.

Нежное и наивное создание, Чио-Чио-Сан после первого действия предстает перед зрителем тоскующей, верной своей мечте женщиной. Но вот наступает прозрение и гибнут последние иллюзии. В конце оперы это гордая, потерявшая всякую надежду на счастье мать.

Похвалу критиков заслужило не только мое исполнение, но и костюмы.

Чтобы читатель получил хоть некоторое представление о том, с какой тщательностью я работала над ролью Чио-Чио-Сан, хочу рассказать об утомительнейших упражнениях, которые я проделывала, прежде чем научилась свободно и без всякого напряжения двигаться по сцене.

Я еще раньше пристально наблюдала за легкой, чуть шаркающей походкой молодых японок, за их церемонными поклонами и жестами. Я поставила себе целью в точности скопировать их и много дней подряд «отрабатывала» поклоны, мелкие шаги, умение красиво держать веер, пока не добилась полной непринужденности и естественности. В то время довольно много известных певиц с успехом исполняли роль Чио-Чио-Сан. Лучшими из них следует признать Джильду Далла Рицца, Розетту Пампанини, Ирис Адами Корадетти и Тамаки Миура. Но подобная конкуренция не помешала моему успеху.

Больше того, я просто физически не могла принять предложения заключить выгодные контракты, которые сыпались на меня со всех сторон.

Да, в нашем мире найдется место для всех, и каждый может получить свою долю славы!

Из певиц, которые исполняли партию Чио-Чио-Сан, я позаимствовала многое у одной лишь Черви Кароли. Она была великолепной, просто гениальной актрисой и обладала отличной дикцией. Еще раньше, когда я выступала только в партиях для легкого сопрано, мне не раз случалось восхищаться ее проникающим прямо в душу голосом.

После удачного дебюта в Берне я повезла Чио-Чио-Сан в турне по городам Италии. «Пробным камнем» была Новара. Театр «Кочча» имел славные традиции, и заполнявшие его зрители отлично разбирались в музыке. Спектакль вылился для меня в подлинный триумф. Приехали дирижеры, импрессарио и критики из Милана, и по окончании оперы мне была вручена золотая пластинка на память о моем итальянском дебюте в опере «Чио-Чио-Сан».

Столь же успешны были выступления в Неаполе, Генуе, Венеции, Милане. Я безмерно радовалась, что удачно «отправила в плавание» две лирические оперы: «Травиату» и «Чио-Чио-Сан», и решила добавить к ним еще парочку. Мой выбор пал на «Богему» Пуччини и «Манон» Массне.

Разучивая партию Манон, я отправилась за советом к Розине Сторкьо, в ее уютную, приветливую миланскую квартиру. Знаменитая певица встретила меня очень радушно и горячо поздравила с успехом в «Чио-Чио-Сан».

— Я уверена, — сказала она, — что и Манон станет одной из твоих любимых ролей. Опера эта труднее, чем кажется на первый взгляд, но ты сможешь передать все разнообразные душевные переживания и сложный характер героини. Учти, что «Манон» — это живой документ определенной эпохи и в образе героини воплощен особый тип французской женщины. Несмотря на легкомыслие, жажду богатства и развлечений, несмотря на все свои измены, Манон в глубине души хранит детскую невинность. Умоляю тебя, Тоти, не пользуйся стандартным и ошибочным клише, которым и так весьма злоупотребляют наши сопрано. Не изображай Манон неисправимо порочной и сладострастной. Старайся в своем исполнении следовать французским певицам, которые создают сложный психологический образ. Когда Манон идет в церковь на свидание с Де Грие, она не собирается обманывать его с помощью обычных уловок падшей женщины. В ее голосе звучит любовь… любовь, вспыхнувшая внезапно и согретая огнем воспоминаний. Она, правда, поет о «прикоснувшейся руке», о «жаждущих устах», но ее слова проникнуты истинным чувством. Не забывай, что Манон была еще очень юной, а отнюдь не ловкой, умудренной долгим опытом падшей женщиной. Кавалер Де Грие тоже ведь еще совсем мальчик, влюбленный и отчаявшийся, потеряв Манон. Я всегда видела в несчастной любви двух юных героев оперы отблеск невинности и простодушия. Возлюбленные гибнут под тяжестью событий, которые сильнее их: из-за жестокости тирании, социальных предрассудков и корыстных интересов окружающих их людей…

Эти слова Розины Сторкьо глубоко запали мне в сердце, тем более что я представляла себе образ Манон примерно таким же, как прославленная артистка.

Впервые я спела Манон в Пизе, уже во время войны, и моя тщательная и увлеченная работа над новой ролью была вознаграждена горячими аплодисментами зрителей.

Но волею судьбы мне не посчастливилось долго исполнять эту интересную роль. Увы, я была… обречена петь только в «Травиате» и «Чио-Чио-Сан». Этого требовали от меня импрессарио и публика. И все же мне удалось не без успеха спеть партию Манон в Санремо, Вероне и в других городах Италии.

Дольше удержалась в моем репертуаре «Богема». К роли Мими я тоже тщательно готовилась, она покорила меня своим лиризмом. Сколько раз мне приходилось петь на «бис» знаменитый романс из первого действия и финал третьего. Крещение моей «Богемы» состоялось в неаполитанском «Сан Карло», с которым у меня связано великое множество самых волнующих воспоминаний.

И в этот раз благородный неаполитанский зритель принял меня восторженно и от всей души сказал мне «да».

Затем я спела партию Мими в Фодже, Падуе, Вероне и во многих других городах.

Но вернемся к моим выступлениям в роли Чио-Чио-Сан в годы войны.

Сколько спектаклей прерывалось из-за воздушных налетов! Прерывалось «в нужный момент» потому, что кассовый сбор оставался в руках театра (а значит, певцы, оркестранты и хористы получали свои деньги) лишь в том случае, если сигнал тревоги раздавался уже после начала второго действия. Нередко по «счастливому» стечению обстоятельств вой сирен совпадал с минутой, когда я исполняла на «бис» арию Чио-Чио-Сан. Стоило мне начать, и в этот же миг, почти синхронно, раздавалось пронзительное «у-у-у-у» сирен. Молниеносно опускался занавес, и все бросались к выходу. Нечего и говорить, что частенько мне приходилось спускаться в убежище в костюме Чио-Чио-Сан. Особенно мне запомнился случай, который произошел со мной в городке Аккуи.

Возможность провести несколько дней в красивом и тихом курортном городке очень улыбалась мне, о воздушных налетах на Аккуи до сих пор не слышно было. В городке всегда лечилось много больных, и власти не очень строго соблюдали продовольственные ограничения. Поэтому я охотно приняла предложение импрессарио и дирижера оркестра Делиллье выступить там.

Неразлучные с моей сестрой Леной, мы прибыли в городок на день раньше и удобно устроились в роскошном номере, где — подумать только! — была ванна. Я решила побаловать себя и Лену вкусным «довоенным» обедом и чашкой настоящего черного кофе. Словом, я чудесно отдохнула перед спектаклем.

Поздно вечером должны были приехать остальные артисты, оркестранты и хористы. Костюмы и декорации уже прибыли.

Не успели мы с сестрой воздать должное отличному ужину, как раздался сигнал тревоги, а немного спустя близкий грохот яростной бомбежки. Мы тут же помчались в убежище. Там нас успокоили — Аккуи не угрожает ни малейшая опасность, все «прелести» бомбежки испытывает на себе соседняя Александрия с ее крупным железнодорожным узлом.

На следующий день ко мне в панике прибежал маэстро Делиллье и сообщил, что поезд, в котором ехали актеры, сошел с рельсов и пассажиры рассеялись по окрестностям, чтобы укрыться от бомбежки. В итоге в Аккуи прибыли полуоглохший тенор, баритон и несколько оркестрантов. Что делать?

Я, разумеется, посоветовала импрессарио отменить спектакль. Но Делиллье не захотел отступать перед роковым невезением. Билеты были проданы все до одного, и, чтобы не потерять весь сбор, смелый импрессарио решил поставить «Чио-Чио-Сан», полагаясь на волю судьбы. Главным камнем преткновения была партия Сузуки. Надо было срочно отыскать меццо-сопрано, способную более или менее прилично спеть эту важную партию.

— Ну, если все дело в этом, — воскликнула Лена, — то я могу спеть Сузуки. Я уже исполняла эту роль, и как будто удачно.

Лицо Делиллье расплылось в довольной улыбке, а я похолодела от ужаса. Я попробовала было возразить, но сестра уже окончательно осмелела и уверенно повторяла:

— Клянусь тебе, Тоти, я уже пела Сузуки, и совсем неплохо. Не волнуйся, все пройдет «на ура».

Я робко пролепетала:

— Дорогая, я верю тебе, но ведь… нет нужных костюмов.

Но Лена тут же отпарировала:

— Пустяки. Подумаешь, надену твой японский халат, Тоти!

Делиллье был в восторге от идеи моей сестры, и мне пришлось сдаться, хотя я прекрасно знала, что Лена никогда не пела Сузуки. Особенно меня пугала сцена с цветами во втором действии.

Вечером опера «Чио-Чио-Сан» «ускоренного выпуска» приняла боевое крещение. С самого начала у меня было такое впечатление, что мы ходим на ходулях и без толку суетимся.

Бедняга режиссер прилагал поистине героические усилия, чтобы удержать спектакль, готовый вот-вот рухнуть. Я всячески старалась помочь ему в этой нелегкой задаче. Пришлось подойти к самому краю авансцены и петь у рампы. Таким образом мне удалось как-то сгладить расхождение певцов с оркестром. Совсем осипший тенор прошептал мне, что «до» в финале первого действия ему не взять. Тогда я решила спеть и за него и за себя, взяла такое долгое и крепкое «до», что зрители устроили мне овацию. Первое действие закончилось без особых инцидентов. Но, должна признаться, я молила бога, чтобы завыли сирены. В моем безумном страхе я даже забыла, сколько бед может причинить бомбежка мирным жителям. Когда один из партнеров осип, а другой ни разу до этого не пел своей партии, спектаклю грозит верный провал!

Началось второе действие. Первый дуэт с Сузуки прошел неплохо, но я, не переставая, молила господа ниспослать нам воздушную тревогу. Едва я спела монолог Чио-Чио-Сан, зрители принялись громко скандировать: «То-ти, То-ти!» Пришлось повторить романс на «бис». Пою первую фразу, и вдруг раздается долгожданный для меня сигнал тревоги. Мы опрометью бросились в бомбоубежище, и сестре, к великому ее огорчению, так и не довелось исполнить партию Сузуки.

Милая Лена! В это тяжкое и грозное время она не расставалась со мной в моих бесконечных переездах и скитаниях. Воздушные тревоги и бомбежки были не единственными врагами Чио-Чио-Сан. Я могла бы написать целую главу о тех заботах и неприятностях, которые причинили мне маленькие исполнители роли сынишки Чио-Чио-Сан.

Из-за любви к подлинному реализму я хотела видеть в этой роли настоящего малыша. Ведь в тексте прямо сказано, что прошли три года со дня расставания Чио-Чио-Сан с Пинкертоном. Между тем мне нередко приходилось довольствоваться шестилетними исполнителями (в большинстве своем девочками), да вдобавок рослыми и хорошо развившимися. На премьере в Берне я сама выбрала трехлетнего мальчугана, сына итальянского эмигранта. На репетициях малыш вел себя очень спокойно и был само послушание. Я завоевала его симпатию ласками и… конфетами. Но вечером, перед самым спектаклем, малыш вдруг испугался и расплакался. Все же второе действие прошло без происшествий. Но в третьем действии то ли усталость, то ли нервная обстановка сцены так подействовала на мальчугана, что он совсем раскис.

Когда я, прижимая его к груди, запела: «Ты мой маленький божок», он начал хныкать. Я не отчаялась, одела малыша, пустила его играть, а сама стала готовиться к самоубийству. Но тут малыш отчаянно разревелся, и я, пытаясь его успокоить, прошептала:

— Не плачь, не плачь, милый, потом мы с тобой поиграем.

Но мальчуган заревел еще громче и как закричит чуть ли не на весь зал:

— А когда играть будем?

Вовек не забуду того, что произошло в Савоне. В роли сына Чио-Чио-Сан выступала красивая девочка, которая для своих шести лет была, однако, довольно толстенькой и высокой. Увидев ее за несколько часов до начала спектакля, я опротестовала эту «великовозрастную» исполнительницу, пригрозила отменить выступление, если не будет найдена замена. И тут швейцар гостиницы, в которой я остановилась, подвел ко мне своего трехлетнего сынишку. Получив от отца клятвенные заверения, что мальчик на редкость тихий и послушный, я согласилась. Лучше бы я этого не делала!

Вечером, увидев загримированных актеров, мальчишка так испугался, что его никакими силами невозможно было успокоить. Тут же привели второго малыша, затем третьего, четвертого…

К началу спектакля вся артистическая уборная превратилась в один из кругов ада, где орали и визжали маленькие дьяволята. Заразившись один от другого страхом, ребятишки ревели во все горло.

Ну что ж, пришлось сдаться и «поклониться» отвергнутой шестилетней девочке, которая уже мирно спала дома, в своей постели. Ее безжалостно разбудили и, сонную, привезли в театр. Все же ради сценической достоверности я потребовала, чтобы в письме слова «прошло три года» были заменены на «прошло шесть лет».

Хотелось бы в заключение рассказать еще об одном мальчугане, который едва не испортил мне финал третьего действия. Когда мы вышли на сцену, малыш увидел статую Будды, освещенную мрачным зеленым лучом прожектора. Он до того испугался, что тут же, словно мышь, юркнул за кулисы под громкий смех зрителей. Пришлось мне на ходу изменить всю игру, и каждый мой жест и движение говорили о присутствии сына… только уже в моей душе. Не скажу, чтобы это было легко, но чуткие и благосклонные зрители вознаградили меня за мои испытания бурными проявлениями восторга.

Вспомнился и еще один курьезный эпизод, связанный с оперой «Чио-Чио-Сан» разве лишь тем, что на мне в финале был кроваво-красный газовый шарф, а в моем рассказе тоже будет фигурировать красный цвет, правда, уже носового платка.

Я уже рассказывала о моих венских концертах накануне второй мировой войны. На одном из таких концертов я была в чудесном красном костюме. Как всегда, в руке я держала красный носовой платок из шифона, великолепно расшитый изумительной искусницей Ольгой Асти. Не успела я взять последнюю ноту, как сцену буквально затопила волна моих поклонников с ручками, карандашами, моими фотографиями и просто с клочками бумаги — словом, во всеоружии охотников за автографами. Я трудилась в поте лица, а когда наконец отразила натиск всех этих безумцев, то обнаружила, что мой великолепный платок исчез. Я, конечно, сильно огорчилась, но… ничего не поделаешь.

Два года спустя я снова давала концерт в том же самом зале.

На этот раз я была в белом с черным костюме, а в руке держала носовой платок, но только уже из белого шифона.

Кончился концерт, и сцену снова заполнила толпа любителей автографов… Окруженная живой стеной, я случайно заметила в глубине зала довольно молодого человека, который всячески старался привлечь мое внимание. Он отчаянно размахивал чем-то красным. Я присмотрелась — без сомнения, это мой бесследно пропавший два года назад платок. Инстинктивно я жестом попросила вернуть платок, однако незнакомец весело помахал мне рукой и… тут же исчез.

Я очень быстро простила его… ведь этим похищением, пусть весьма своеобразно, незнакомец тоже хотел выразить мне свое восхищение.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.