Преподобный Феодосий Печерский (1008–1074)

Преподобный Феодосий Печерский

(1008–1074)

Преподобный Феодосий Печерский. Фрагмент иконы. Великий Новгород. Кон. XV в.

…И быть всем, как одно тело

и одна душа.

Каменную церковь возводили всем миром. С каждым днем она словно бы пробуждалась, все больше отрываясь от земли, – вот уже обозначились алтарная стена, дверные проемы…

На строительстве вместе работали и печерские монахи, и киевляне, и даже, казалось бы, люди случайные. Кто-нибудь возвращался с торгов из Киева, останавливался возле села Берестова, где строился храм, да и задерживался помочь.

Было на стройке и что послушать – каких только чудес не рассказывали люди, особенно про Печерский монастырь, когда собирались вечером возле костра.

Некоторые уверяли, что не раз видели ночью над монастырем свет, похожий на светлое зарево, другие – огненный столп, который вдруг изогнулся в воздухе и сам указал, на каком месте нужно ставить каменную церковь.

Рассказывали о ворах, которые собрались как-то ночью ограбить Печерский монастырь.

Притаившись в лесу, они стали дожидаться, когда в церкви закончится вечерняя служба, да так и прождали до рассвета – а ведь это ангелы всю ночь пели.

Один плотник божился, будто тоже был с теми ворами и еще не такое видел: только они как-то собрались на грабеж, как Печерский монастырь вместе со стенами взял да и поднялся на воздух. Увидев такое, он словно враз от хмеля протрезвел, отвратился от разбойничьих дел, стал плотничать. А теперь вот пришел на стройку искупить свои грехи и поклялся, что ни за что не уйдет, пока вместо деревянной церкви у печерских монахов не появится просторная, каменная.

А потому в монастыре случаются всякие чудеса, что игумен монастыря отец Феодосий – святой чудотворец. По его молитве амбары могут сами собой наполниться мукой, а бочки – медом, он умеет и от любой болезни молитвой исцелить, и от несправедливости защитить…

Одна киевская вдова, обиженная судьей, не знала, куда ей пойти. Ноги словно сами принесли ее в Печерский монастырь. Заметив выходящего из ворот старенького монаха в ветхой заплатанной одежде, женщина его окликнула:

– Черноризец, скажи мне, дома ли игумен ваш?

– Что ты хочешь от него, ибо человек он грешный? – остановившись, ответил монах.

– Грешен ли он, не знаю, но только знаю, что многих избавил он от печалей и напастей, – сказала вдова, – вот и пришла я к нему за помощью, потому что обижена судьей не по закону, а заступиться за меня некому.

Старичок начал ее обо всем расспрашивать, а вдова и рада хоть кому-нибудь излить свое горе.

– Иди, женщина, сейчас домой, и когда придет игумен наш, то расскажу ему о тебе, и избавит он тебя от печали, – сказал ей монах, да так убедительно, что вдова тут же вытерла слезы и отправилась в обратный путь.

Когда судья сам пришел к вдове и вернул ей то, что было несправедливо отнято, женщина поняла – тот черноризец в заплатанной одежде и был Феодосий Печерский, игумен самого прославленного на Руси монастыря.

Феодосий родился в начале XI века в небольшом городе Василев, южнее Киева (сейчас это город областного значения Васильков), в знатной семье княжеского слуги. Вскоре после его появления на свет родители переехали в Курск.

Феодосий Печерский – единственный древнерусский святой, о детстве и юности которого, благодаря стараниям Нестора-летописца, известны многие драгоценные подробности.

Как правило, в житиях древнерусских святых на месте детства стоит большой прочерк, точнее, принятая по канону строка: будущий подвижник чурался сверстников и детских игр, с ранних лет был не таким, как все… Благодаря «Житию Феодосия Печерского», составленному Нестором-летописцем, мы имеем возможность узнать, что скрывается за этими общими словами.

Маленький Феодосий на самом деле был не похож на других детей. Сын богатых родителей, он с детства не любил наряжаться и как будто бы стеснялся своего знатного происхождения – того, чем многие его сверстники гордились и хвастались.

«Одежда его была ветха и в заплатах», – говорится в житии о том, что таким Феодосий остался до конца жизни.

Не раз родители заставляли Феодосия переодеться в нарядную одежду, но только в заплатанной рубахе он чувствовал себя хорошо, а в дорогих обновках – словно камни на себе носил.

Из-за нищенской одежды многие в городе принимали мальчика за юродивого, и с этим никак не хотела смириться его мать. Утешало ее лишь то, что в учебе Феодосий был среди лучших и сам попросил, чтобы его записали в школу.

После смерти отца тринадцатилетний Феодосий придумал себе занятие, над которым еще больше потешались окружающие: «…вместе с рабами выходил в поле и работал там с всяким смирением».

Много раз говорила ему мать, что этим он позорит семью, принадлежащую к знатному сословию, но Феодосий все равно уходил с домашними рабами за городские ворота в село. Приходя в ярость, мать не раз набрасывалась на Феодосия с кулаками, «ибо была телом крепка и сильна, как мужчина».

Нестор-летописец приводит выразительный портрет матери Феодосия, упомянув и ее низкий, властный голос: «Бывало, что кто-либо, не видя ее, услышит, как она говорит, и подумает, что это мужчина».

Но Феодосий смиренно, даже с некоторым сочувствием принимал материнские крики и побои, «будто ничего не претерпел от нее», и все равно поступал по-своему.

Как-то Феодосий встретил в городе паломников, направлявшихся в Иерусалим, и уговорил их взять его с собой. Это была его заветная мечта – своими глазами увидеть Святую Землю, по которой ходил Иисус Христос. По всей видимости, отрок так горячо об этом умолял, что странники пообещали сообщить ему день, когда будут выходить из города.

В назначенное время Феодосий ночью втайне ото всех вышел из дома, ничего не взяв с собой, – «и так пошел вслед за странниками». Скорее всего, паломники просто позволили мальчику идти за ними следом, пообещав, что не будут его прогонять. Мать спохватилась и, разузнав, что Феодосия видели выходящим из городских ворот вместе с паломниками, бросилась за сыном в погоню. А когда наконец догнала беглеца, то «в гневе вцепилась ему в волосы, и, повалив его на землю, стала пинать ногами, и осыпала упреками странников, а затем вернулась домой, ведя Феодосия, связанного, точно разбойника».

Она и в городе еще не могла успокоиться, и придя домой, «била его, пока не изнемогла», после чего связала Феодосия и заперла в комнате.

Через два дня мать пришла к узнику, развязала его, покормила, начала расспрашивать. Но когда поняла, что Феодосий и сейчас готов побежать вдогонку за паломниками, велела слугам заковать его ноги в кандалы и приставила охрану.

Нестор не случайно так подробно описал, сколько тяжелых минут пришлось Феодосию претерпеть в детстве от матери, точнее, от ее страстной любви. Она ведь была вовсе не злой женщиной, наоборот, ею двигали сильные чувства к сыну, как пишет летописец, «ибо очень его любила, больше всех других, и не мыслила жизни без него».

Именно благодаря матери Феодосий рано узнал, какой жестокой, удушающей, пристрастной может быть человеческая любовь. И понял, что только любовь к Богу дает «в тесноте простор», настоящую свободу и силу.

Наконец, сжалившись на мольбы, Феодосий пообещал матери больше не убегать на Святую Землю, был освобожден из оков и на время прощен. Он продолжал ходить в школу, где, как пишет его биограф, изучил всю грамматику, удивляя учителей «премудростью и разумом». Но при этом по-прежнему вызывал насмешки одноклассников своим внешним видом и не менее странными поступками.

«А кто расскажет о покорности и послушании, какими отличался он в учении не только перед учителем своим, но и перед учащимися с ним?» – пишет Нестор-летописец.

Легче всего Феодосию дышалось в храме, и его сильно огорчало, что из-за недостатка просфор в церкви не каждый день служили литургию. Тогда Феодосий сам стал выпекать просфоры для церкви, устроив дома «мини-пекарню». Некоторую часть просфор он продавал, чтобы купить зерно и смолоть муку для новой партии, остальные деньги раздавал нищим.

И снова, как пишет Нестор, «все отроки, сверстники его, издевались над ним и порицали его», а мать то гневалась, то со слезами умоляла Феодосия оставить не подобающее для их знатного рода занятие.

«Молю тебя, чадо мое, брось ты свое дело, ибо срамишь ты семью свою, и не могу больше слышать, как все потешаются над тобой и твоим делом. Разве пристало отроку этим заниматься!» – отчитывала она сына.

Феодосий искренно не понимал, из-за чего его мать так расстраивается. «Послушай, мати, молю тебя, послушай! Ведь Сам Господь Иисус Христос подал нам пример уничижения и смирения, чтобы и мы, во имя Его, смирялись. Он-то ведь и поругания перенес, и оплеван был, и избиваем, и все вынес нашего ради спасения…» – пытался он объяснить, что, наоборот, считает великой честью для себя выпекать просфоры для богослужений.

«Если уж Сам Господь наш хлеб назвал плотью Своею, то как же не радоваться мне, что сподобил Он меня стать содеятелем плоти Своей», – говорил Феодосий.

Впечатленная столь разумным ответом, а возможно, и познаниями сына, на какое-то время мать оставила его в покое. Но примерно спустя год она увидела, как ее Феодосий «почерневший от печного жара, печет просфоры», и материнское сердце снова вскипело от обиды и любви. Опять начались уговоры, крики, угрозы, а иногда и побои.

Феодосий не выдержал и как-то ночью, покинув свой дом, перебрался в соседний город и там, поселившись у священника, продолжил свое занятие.

Но мать его быстро нашла, силой привела домой и опять заперла в доме, сказав: «Теперь уж не сможешь убежать от меня, а если куда уйдешь, то я все равно догоню и разыщу тебя, свяжу и с побоями приведу обратно».

«Смирен сердцем и покорен нравом», Феодосий вынужден был ей покориться.

В Курске среди горожан было немало и тех, кто любил кроткого юношу и понимал его исключительность. Правитель Курска даже захотел видеть Феодосия в числе своих приближенных, поручив постоянно пребывать в его домовой церкви. Вот только его тоже смущал нищенский вид юноши, и он сразу же подарил Феодосию дорогие «светлые одежды».

Тот послушно проносил их несколько дней, хотя «чувствовал себя так, как будто носит какую-то тяжесть», но затем снова переоделся в свою заплатанную рубаху, а обновки раздал нищим.

Несколько раз дарил городской глава Феодосию дорогие одеяния, и юноша надевал их, только когда его звали в дом правителя, а по городу ходил в своем обычном виде.

Однажды, когда Феодосий переодевался, мать заметила кровь на исподней рубахе сына – он «по простодушию своему, не поостерегся, а она не спускала с него глаз». Оказалось, что это кровоточили раны, натертые веригами, которые носил на теле Феодосий. Втайне от всех он попросил кузнеца сковать железную цепь и ходил в своем железном поясе, словно не чувствовал боли.

Увидев это, мать пришла в ужас и гнев – «в ярости набросилась на него, разорвала сорочку и с побоями сорвала с чресл его вериги».

Но и тогда Феодосий не вышел из себя, а с прежним невозмутимым спокойствием переоделся в чистую одежду и отправился в дом курского посадника прислуживать его гостям на пиру.

«В дальнейшем повествовании Нестора мы уже не слышим о веригах: по-видимому, в Киеве святой не носил их. Они были лишь временным орудием борьбы со страстями юности, – размышляет об этом эпизоде исследователь русской агиографии Георгий Федотов. – Нестор обходит молчанием плотские искушения юного Феодосия, и это целомудренное молчание сделалось традицией русской агиографии. Но сильное тело требовало укрощения: отсюда и вериги» («Святые Древней Руси»).

Услышав в церкви слова из Евангелия: Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня (Мф. 10: 37), Феодосий в третий раз убежал из дома. Теперь он отправился в Киев, где, как он слышал, было много монастырей и великолепных храмов.

Правда, Феодосий лишь примерно знал, в какую сторону ему идти. К счастью, по дороге его обогнали тяжело груженные обозы, и по репликам купцов юноша понял, что они как раз держат путь в Киев. Феодосий пошел за купцами следом, держась поодаль и не показываясь им на глаза, и примерно через три недели добрался до стольного города.

Он обошел все монастыри, упрашивая, чтобы его постригли в монахи, но нигде не хотели принимать нищего странника. Зато в одной обители Феодосий узнал, что за городом, неподалеку от села Берестова, есть пещера, где подвизается некий отшельник Антоний, «вокруг которого собралось уже немало монахов». Окрыленный надеждой, юноша отправился искать пещеру затворника.

Много где успел побывать монах Антоний, родом из города Любича: и в Царьграде (Константинополе), и на Святой Горе Афон, пока по благословению афонского игумена не пришел в Киев.

Антоний показал русичам образец святой пустыннической жизни, и очень скоро появились желающие ему подражать. Одним из первых учеников Антония стал Никон.

Когда приходили к пещере люди, желавшие постричься в монахи, сначала авва Антоний с ними беседовал, и, если видел твердость их намерений, Никон совершал постриг – «как Аарон, почтенный саном священства, по указанию Моисея».

Так было и с Феодосием, который с таким жаром умолял принять его в пещерный аскетический монастырь, что наконец Антоний ему сказал: «Вот твое место, оставайся здесь!»

Феодосию было около двадцати пяти лет, когда он пришел к Антонию, и два опытных подвижника немало дивились на его ревность.

По мнению ряда ученых, хронологически это невозможно – Феодосий на тот момент все же был старше, если все эти события происходили в 50-х годах XI века. Летопись говорит, что в Киеве тогда княжил сын Ярослава Мудрого – Изяслав, впервые ставший великим князем Киевским в 1054 году. Впрочем, когда речь идет о монашеском постриге или принятии ангельского образа, возраст не имеет значения – человек меняет даже прежнее имя и начинает новую жизнь.

Некоторые исследователи считают, что имя Феодосий игумен Киево-Печерского монастыря получил во время своего монашеского пострига. Другие придерживаются версии, что Феодосием, что значит «Богом данным», звали жившего в Курске мальчика, и это подходящее имя ему было оставлено.

«Тогда благословил его старец и велел великому Никону постричь его; был тот Никон священником и умудренным черноризцем, он и постриг блаженного Феодосия по обычаю святых отцов и облек его в монашескую одежду».

Феодосий всю свою жизнь с большой любовью, как к отцу, относился к Никону – печалился, когда тот их покинул, перейдя в другой монастырь, радовался возвращению и не хотел от себя отпускать.

Нестор-летописец поместил в свою летопись и такую трогательную картину: «Сидит, бывало, великий Никон и пишет книги, а блаженный, присев с краю, прядет нитки для их переплетания».

Нельзя сказать, чтобы в своем пещерном монастыре монахи были полностью избавлены от мирских забот и распрей.

Случилось, что в пещере Антония решили остаться двое юношей из знатных киевских семей. Первый из них, Варлаам, был сыном боярыни Марии и Иоанна, известного воеводы из дружины князя Изяслава Ярославича. Варлаам обладал завидной физической силой и красотой, родители им гордились и уже нашли подходящую невесту. Но однажды Варлаам оделся в пышные одежды и на коне в богатом убранстве со своей свитой подъехал к пещере преподобного Антония. Удивленные монахи вышли ему навстречу, и тогда Варлаам сошел с коня, снял с себя боярские одежды, положил их к ногам Антония и стал умолять, чтобы его постригли в монахи.

Отец Варлаама узнал через слуг, куда подевался его сын. Вместе со своими дружинниками Иоанн примчался в Берестово и силой повел беглеца домой. По дороге Варлаам продолжал сопротивляться, сбрасывал с себя плащ и втаптывал его в грязь. А дома с мрачным видом уселся в углу, отказавшись садиться вместе со всеми за стол, и несколько дней не прикасался к пище. Родители призвали на помощь и невесту Варлаама, которая пыталась покорить его то услужливостью, то ласками.

Через три дня воевода Иоанн понял, что его сын скорее умрет, чем уступит, и отпустил его в пещеру.

Собор Успения Пресвятой Богородицы,

Киево-Печерская Лавра.

Провожая Варлаама в монастырь, родители, невеста и вся прислуга рыдали навзрыд «как бы уже о мертвом», а сам он был радостным, «подобно птице, вырвавшейся из клетки» на свободу.

Не меньше шума в Киеве наделал уход к печерским (живущим в пещере) монахам другого юноши из боярского рода – Ефрема, любимца киевского князя Изяслава. Тут уже сам великий князь Киевский с дружиной прибыл в Берестово, разыскал пещеру и дал волю своему гневу.

Изяслав не мог поверить, что его Ефрем, занимавший на княжеских пирах почетную скамью, по доброй воле пришел в это «непригляднее всех других, убогое, тесное место», да еще долго уговаривал, чтобы его приняли. Больше всех от великого князя досталось Никону, который совершил постриг знатных юношей в монахи.

– Ты ли тот, кто постриг боярина и скопца без моего повеления? – спросил его Изяслав, вызвав на княжеский суд.

– По благодати Божией я постриг их, по повелению Небесного Царя и Иисуса Христа, призвавшего их на такой подвиг, – ответил Никон.

– Или убеди их вернуться по домам, или же и ты заточен будешь, и те, кто с тобою, а пещеру вашу засыплю.

Никон наотрез отказался повиноваться княжескому приказу, сказав:

– Если, владыка, угодно тебе так поступить, делай, а мне не подобает совращать воинов Царя Небесного.

Узнав о допросе Никона и княжеских угрозах, Антоний с братией покинули пещеру и пошли искать себе другое место. Но жена князя Изяслава княгиня Гертруда, дочь польского короля Мешко II, узнав об этом, пришла в ужас. Она напомнила мужу, что у нее на родине все несчастья короля Болеслава начались сразу же после того, когда он изгнал из королевства черноризцев. Князь Изяслав послал своих дружинников срочно возвратить авву Антония.

С трудом разыскали в лесах княжеские посланцы монахов, которые успели отойти довольно далеко от Киева, но еще сложнее было уговорить их вернуться обратно. Три дня умоляли они Антония с братией возвратиться на киевские земли. Наконец, монахи сжалились над дружинниками, которым князь иначе велел не возвращаться домой.

Возможно, Феодосий тоже был участником всех этих беспокойных событий или же они случились незадолго до его появления в Киеве, но точно были у всех на слуху.

Еще больше душевных волнений Феодосию принесла встреча с матерью.

Она долго искала его в Курске и в соседних городах и, как говорится в житии, «не найдя сына, горько плакала, бия себя в грудь, как по покойнику». Была объявлена крупная денежная награда всякому, что сообщит ей любые сведения о Феодосии, и кто-то вспомнил, что видел похожего по описаниям человека в Киеве: незнакомец в нищенской одежде хотел принять постриг в монастыре.

Мать Феодосия немедленно отправилась в Киев, обошла все монастыри и, наконец, добралась до пещеры аввы Антония.

Женщина выдала себя за благочестивую паломницу и стала просить о встрече с Антонием. «Я, мол, долгий путь прошла, чтобы побеседовать с тобой, и поклониться святости твоей, и получить от тебя благословение», – рассказывает Нестор.

Старец к ней вышел, они стали разговаривать, и под конец беседы женщина как бы ненароком спросила, не здесь ли находится ее сын, Феодосий: «…уж очень горюю я о нем, ибо не знаю, жив ли он».

– Здесь твой сын, и не плачь о нем – жив он, – ответил старец.

– Так почему же, отче, не вижу его? Немалый путь проделав, дошла я до вашего города, чтобы только взглянуть на сына своего. И тогда возвращусь восвояси, – приступила к нему с просьбами мать Феодосия.

Антоний велел прийти ей завтра, пообещав поговорить с Феодосием, – на том пока и расстались.

Но как ни уговаривал старец Феодосия выйти к матери, тот ни за что не соглашался.

Как считает Георгий Федотов, сравнивший «Житие Феодосия» с похожими историями из древних патериков, где суровые юные иноки тоже отказывались видеть своих матерей (Феодор Освященный, Пимен, Симеон Столпник), случай с Феодосием все же был особый.

«Видимая непреклонность у русского святого имеет совсем другое основание: не суровость, а робость, неуверенность в своих силах перед властным деспотизмом материнской любви…» – пришел к выводу российский исследователь.

Похоже, Феодосий и впрямь опасался, как бы мать, придя в неистовство, не поволокла его силой домой, а он, из жалости и любви к ней, не стал бы сопротивляться.

Когда на следующий день авва Антоний сообщил женщине, что сын не желает к ней выходить, она сразу переменила свой елейный тон и с криками набросилась на старца.

В гневе кричала она, будто бы он силой захватил ее сына, спрятал, держит взаперти, и пригрозила лишить себя жизни на пороге пещеры, если к ней не приведут Феодосия. Судя по ее исступлению, она вполне была на такое способна.

Антоний сильно опечалился, снова пошел уговаривать Феодосия, и, как сообщает житие, «не посмел тот ослушаться старца и вышел к ней».

«…Она же, увидев, каким изможденным стал сын ее, ибо и лицо его изменилось от непрестанного труда и воздержания, обняла его и горько заплакала. И, насилу успокоившись немного, села и стала уговаривать слугу Христова, причитая: „Вернись, чадо, в дом свой и все, что нужно тебе или на спасение души, – то и делай у себя дома как тебе угодно, только не покидай меня“.

Феодосий сказал матери: „Если хочешь видеть меня постоянно, то оставайся в нашем городе и постригись в одном из женских монастырей. И тогда будешь приходить сюда и видеться со мной. Притом и душу свою спасешь. Если же не сделаешь так, то – правду тебе говорю – не увидишь больше лица моего“».

Не раз еще мать приходила в Берестово к пещере, пока наконец не объявила: она решила остаться в Киеве и принять монашество.

Антоний, побеседовав с ней, лично попросил княгиню Гертруду, чтобы раскаявшуюся женщину приняли в женский монастырь Святого Николы. В этой киевской обители мать Феодосия прожила много лет и мирно скончалась.

Академик Дмитрий Лихачев называл историю Древней Руси «нашей Античностью». Многолетняя борьба Феодосия с властной матерью за свое духовное призвание по своему накалу действительно не уступает античной трагедии… с неожиданно хорошим концом.

И эта «античная» русская история – не миф или чей-то вымысел. Нестору-летописцу было семнадцать лет, когда он стал послушником в Киево-Печерском монастыре, застав игуменство Феодосия. В его «Житие Феодосия» вошли рассказы со слов самого игумена и то, что он услышал от монахов и прихожан.

Как-то авва Антоний собрал монахов и объявил, что отныне желает жить в уединении, а монастырем будет управлять игумен (его выбор пал на Варлаама). Но через какое-то время князь Изяслав призвал Варлаама стать игуменом киевского монастыря в честь своего покровителя святого Димитрия (это имя Изяслав получил при крещении).

На место Варлаама в пещерном монастыре около 1060 года братия избрала Феодосия.

Когда Феодосий стал игуменом, его начальственное положение выразилось разве что в том, что он стал еще больше работать: с готовностью носил для всей братии воду, просеивал жито, работал в пекарне и на огороде.

В житии говорится, что в то время он был «телом крепок и силен» и много «для изнурения своей плоти трудился, не покладая рук».

Однажды, когда в монастыре не хватало дров для приготовления обеда, к игумену обратился келарь Федор с просьбой, чтобы тот прислал ему кого-нибудь из свободных монахов.

«Так вот я свободен и пойду», – сказал Феодосий и радостно отправился колоть для всех дрова. После обеда монахи увидели, что все то время, когда они сидели за трапезой, игумен рубил дрова, и тогда каждый тоже взялся за топор.

Когда в Киево-Печерском монастыре было уже не меньше ста насельников, игумен Феодосий озаботился о монастырском уставе.

Побывавший в Константинополе монах Ефрем (тот самый бывший княжеский любимец) списал и привез в Киев устав Студийского монастыря, где было подробно расписано, в какое время монахам положено молиться и какие необходимо соблюдать общие правила.

Не сразу смогли привыкнуть киевские монахи к строгим порядкам, но игумен Феодосий проявлял редкое терпение и настойчивость.

«Великий отец наш Феодосий имел обыкновение каждую ночь обходить все монашеские кельи, желая узнать, как проводят монахи время. Если слышал, как кто-то молится, то и сам, остановившись, славил о нем Бога, а если, напротив, слышал, что где-то беседуют, собравшись вдвоем или втроем в келье, то он тогда, стукнув в их дверь и дав знать о своем приходе, проходил мимо», – рассказывает Нестор-летописец.

На следующий день Феодосий вызывал монахов и издалека, притчами и намеками, давал знать, что слышал накануне их праздные разговоры. Кто-то сразу понимал и раскаивался, других, упрямых, игумен принимался обличать уже открыто. Увидев в кельях красивые вещи или что-то из мирской одежды, игумен молча все это собирал и бросал в печь, отучая монахов от прежних привычек.

Больше всего печалился Феодосий, когда кто-нибудь из братии покидал монастырь, и всех, кто возвращался, с готовностью принимал обратно.

«И никогда не бывал он несправедлив или гневен, не посмотрел ни на кого сердито, но был всегда милосерд, и тих, и жалостлив ко всем».

При этом свои молитвенные подвиги Феодосий старательно от всех скрывал.

Нестор-летописец приводит интересный эпизод: как-то монах подошел к келье игумена, чтобы взять его благословение ударить к заутрене, и услышал, что Феодосий даже еще не ложился, и молится с плачем, «часто к земле колена преклоняя». Но, услышав шум шагов, игумен притворился спящим и ответил лишь на третий оклик, как будто только что очнулся ото сна.

Над главной пещерой, где до ухода в затвор подвизался авва Антоний, монахи выстроили небольшую церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы. Игумен Феодосий велел также и кельи строить на поверхности, испросив у князя Изяслава участок земли для монастыря.

Наверное, он мог бы и дальше расширять пещеру, но «скорбность ее, очевидно, не соответствовала Феодосиеву идеалу общежития», – пишет Георгий Федотов.

Игумен вынес Киево-Печерский монастырь на поверхность, чтобы сделать его местом служения миру, и это было новым в жизни Древней Руси: монастырь стал служить миру, а мир готов был служить монастырю.

«Все русские иноки – дети его, носящие на себе его фамильные черты. Впоследствии в русском иночестве возникнут новые направления духовной жизни, но никогда образ святого Феодосия не потускнеет» (Г. Федотов. «Святые Древней Руси»).

Киевский князь Изяслав проникся к Феодосию Печерскому большим уважением. Был такой случай, когда великий князь без предупреждения явился в монастырь, но ему не хотели открыть ворота без распоряжения игумена. В другое время князь пришел бы от такого приема в ярость, но, когда Феодосий объяснил ему, что в полуденное время братия должна отдыхать после ночных молитв, тут же успокоился.

Как-то князь Изяслав, приглашенный на монастырскую трапезу, вслух удивился:

– Слуги мои постоянно готовят разнообразные и дорогие кушанья, и все же не так они вкусны. И прошу тебя, отче, поведай мне, отчего так приятны на вкус яства ваши?

И Феодосий открыл ему секрет: в монастыре пища готовится по благословению и с молитвой, потому и простой хлеб бывает таким вкусным.

– А твои слуги, как известно, делают все ссорясь, подсмеиваясь, переругиваясь друг с другом, и не раз бывают побиты старшими. И так вся служба их в грехах проходит, – сказал игумен.

Выслушав его, князь согласился:

– Поистине так, отче, как ты сказал.

«И многие вельможи приходили в монастырь за благословением и отдавали ему какую-то долю своих богатств», – говорит в житии Нестор, добавляя, что все сбережения Феодосий затем раздавал нищим, вдовам, калекам.

«И поэтому построил двор около своего монастыря и церковь там во имя святого первомученика Стефана, и тут велел находиться нищим, и слепым, и хромым, и больным, из монастыря велел приносить им все необходимое – от всего имущества монастырского десятую часть отдавал им. И еще каждую субботу посылал воз хлеба узникам».

Несколько раз братия даже высказывала недовольство по поводу такой, как им казалось, излишней благотворительности игумена. Ведь у них самих в монастыре то мука заканчивалась, то лампадное масло, а Феодосий бесконечно готов был все даром кому-то раздавать.

В одном из сохранившихся поучений Феодосия Печерского он как раз увещевает ропщущую братию: «Лучше нам от своих трудов кормить убогих и странников, чем быть праздными, переходя от кельи в келью» («О терпении и любви»).

Игумен учил монахов не заботиться о завтрашнем дне и пребывать в полной уверенности, что Бог их не оставит ни без церковной службы, ни голодными, и постоянно случалось, что через каких-нибудь людей монастырские запасы пополнялись в избытке.

В 1054 году произошло событие, которое затронуло всех христиан, в какой бы точке мира они ни находились, – раскол христианской Церкви, после которого окончательно произошло разделение Церкви на Римско-Католическую на западе, с центром в Риме, и Православную – на востоке, с центром в Константинополе. Этот великий раскол и возникшие принципиальные разногласия не обошли и Феодосия Печерского.

Об этом говорит письменное свидетельство – «Завещание» Феодосия киевскому князю Изяславу. В этом документе киево-печерский игумен четко выразил свое отношение по вопросу разделения: «Вере латинской [католической] не приобщайтесь, обычаев их не придерживайтесь, причастия их бегайте и всякого учения их избегайте и нравов их гнушайтесь. Берегитесь, чада, кривоверов и всех бесед их, ибо и наша земля наполнилась ими. Если кто и спасет свою душу, то только живя в православной вере, ибо нет иной веры, лучшей, чем наша чистая и святая вера православная».

Есть в «Завещании» и такой наказ православным: «Не подобает также, чадо, хвалить чужую веру. Хвалящий чужую веру все равно что свою хулит. Если кто начнет хвалить и свою и чужую, то он двоевер, близок к ереси. Ты же, чадо, блюдись таковых и свою веру непрестанно хвали».

В житии упоминается обычай Феодосия, где делом подтверждаются его слова: он «нередко вставал ночью и тайно уходил к евреям, спорил с ними о Христе, укоряя их, и этим им досаждая, и называя их отступниками и беззаконниками, и ожидая, что после проповеди о Христе он будет ими убит».

В 1073 году в Киевском княжестве случилась междоусобная борьба между сыновьями Ярослава Мудрого – князь Святослав Ярославович изгнал родного брата Изяслава с престола в Киеве. По обычаю новый великий князь устроил в Киеве пир, созвав на праздник всех знатных киевлян. Послали и за игуменом Феодосием, да только тот отказался прийти на званый обед, передав через посыльного, что не хочет прикасаться к яствам, пропитанным кровью убитых во время междоусобицы людей.

Игумен Печерского монастыря открыто обличал силой захватившего престол князя Святослава, называя его в письмах Каином за то, как тот поступил со старшим братом.

«Когда же прочел князь это послание, то пришел в ярость и, словно лев, рыкнув на праведного, швырнул письмо его на землю. И тогда облетела всех весть, что грозит блаженному заточение. Братия же в великой печали умоляла блаженного отступиться и больше не обличать князя…» – рассказывает об этом Нестор-летописец.

«Однако князь, как сильно ни гневался на блаженного, не дерзнул причинить ему ни зла, ни печали, чтя в нем мужа преподобного и праведного. Недаром же он прежде постоянно завидовал брату своему, что есть такой светоч в земле Изяславовой».

Наконец, князь Святослав дождался, когда праведный гнев игумена немного утихнет, и через посыльных попросил разрешения явиться в Печерский монастырь.

Феодосий принял его, как и положено принимать великого князя, удостоив душеспасительной беседы, во время которой много говорил о братолюбии. Он понял, что князь Святослав все равно не примирится с братом, и мудро решил хотя бы постараться смягчить его сердце.

После этого много раз и сам «великий Феодосий посещал князя и напоминал ему о страхе Божием и о любви к брату». Хотя и тяжко было игумену слышать веселую музыку в княжеских палатах, где «одни бренчали на гуслях, другие били в органы, а иные свистели в замры, и так все играли и веселились, как это в обычае у князей».

Однажды князь настолько обрадовался приходу Феодосия, что сказал ему: «Чего хочешь у меня проси!»

«Возврати своему брату престол, который поручил ему твой благоверный отец», – сказал Феодосий, на что князь промолчал и глубоко задумался.

В Киеве всем было известно, что у себя в монастыре игумен во время богослужений первым поминал старшего брата Изяслава, по праву наследования занявшего киевский престол, и только потом – князя Святослава, а сначала вообще запретил называть в церкви его имя.

Незадолго до смерти игумен Феодосий начал в монастыре строительство большой каменной церкви в честь Успения Божией Матери. Не сразу смогли найти для нового храма место, самым подходящим было большое княжеское поле.

В тот день, когда возле монастыря собрался народ, чтобы решать, где закладывать фундамент, со свитой мимо проезжал князь Святослав. Заметив скопление людей, он повернул коня, подъехал к толпе и разрешил ставить храм на своем поле. А потом спрыгнул с коня и стал вместе со всеми копать землю.

Перед своей кончиной Феодосий велел собраться вместе всем монахам, даже тем, кто отлучился по каким-то делам из обители, созвал всех монастырских «тиунов, и приставников, и слуг» и долго наставлял, как они должны жить, когда он их покинет.

Многие подумали, что игумен собирается ехать в другой город или же удалиться в затвор и жить один.

Вскоре после этого Феодосий заболел: «…трясся в ознобе и пылал в жару», – но нашел в себе силы позаботиться о новом игумене, одобрив кандидатуру Стефана, начальника церковного хора.

«Умер же отец наш Феодосий в год 6582 (1074) – месяца мая на третий день, в субботу, как и сам предсказал, после восхода солнечного», – сообщает Нестор-летописец.

Строительство новой церкви было закончено уже после его смерти, при игумене Стефане.

Дивной красоты храмы, похожие на богатырей, были построены в Древней Руси – с шлемообразными куполами, стенами, изукрашенными резьбой по камню. Некоторые из них сохранились и до наших дней, выстояв в трудные времена ордынского ига.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.