II. Выступление на четвертых «Андрониковских чтениях»

II. Выступление на четвертых «Андрониковских чтениях»

Некоторое время тому назад в «Новой газете» была статья с портретом Ираклия Луарсабовича. Она называлась так: «Андроников много сделал для культуры, и вот, наконец, и культура – для него». Процитирую: «Когда он помогал другим, в нём просыпался вулкан. Когда он говорил о себе, в нём просыпался сатирик. В столице родилась новая культурная традиция – Андрониковские чтения».

Значит, это замечено. Мне приятно вам это прочитать, это метко сказано. И даже если бы результатом наших встреч было бы только удовольствие, которое мы испытываем от общения друг с другом, вызывая образ Ираклия Луарсабовича, то и тогда они были бы совершенно естественно целесообразны и приносили бы благо. Дело в том, что по мере этих встреч всё больше начинаем мы понимать, что эти встречи выходят за пределы «культа личности» Андроникова, нашей любви к нему, того вклада, который внёс Андроников. Это есть перенесение наследия Андроникова в наше время. Я ведь практик, поэтому может быть мои обобщения не так значительны. Но тем не менее, когда я готовлюсь к своим выступлениям и слушаю выступления других участников Андрониковских чтений, то я всё больше понимаю, что мы коллективно стараемся уяснить себе черты, конкретные черты гуманной личности. Дальше я начинаю думать: конечно, очень много людей читали произведения Андроникова. Ещё, может быть, больше людей слушали его в концертных залах (не только в концертных залах, но в залах, где собирается интеллигенция). Но конечно, в наибольшей степени его влияние на общество наше возросло благодаря тому, что сам Андроников называл «чудесами телевидения», и оно не кончилось сегодня, а приобретает какой-то особый смысл. Это очень многогранное понятие – «чудеса телевидения», как в узком, так и в широком смысле. Андроников сам является одним из чудес телевидения. Телевидение дало ему огромную многомиллионную аудиторию. И когда я вспоминаю о том, как он проводил передачи из музея, как мы гуляли с ним по улицам, все время ловлю себя на мысли, что тогда я не понимал, а только сейчас начинаю понимать, уяснять себе гуманность личности Андроникова и значение его личности в эфире.

Дело в том, что злая личность в эфире – это несчастье. Это просто всенародное, государственное несчастье. Сама жизнь сегодняшняя (ведь и телевидение-то родилось при нашей жизни) убеждает нас в необходимости того, чтобы с нами с экрана говорили гуманные личности и чтобы мы не видели личностей злых. Мы видим много умных людей. Но совсем не часто мы видим людей всепокоряюще добрых и заражающих добром, не тех, которые занимаются проповедью добра за деньги, какой бы секте они ни принадлежали, а людей, которые являются добрыми и гуманными по своей сути…

Что такое гуманный человек? Это… Я знаю только один ответ: это Андроников. И это складывается из очень многих составляющих.

Какова моя тема? Моя тема, естественно, «Андроников и музей». И я выступаю сегодня и как человек, который имел счастье многолетних контактов с Ираклием Луарсабовичем, и как бывший руководитель музея. Мне просто положено сделать некий отчет о вкладе, который внес Андроников в музей Пушкина.

Первое. Это телевизионные передачи Ираклия Луарсабовича из музея Пушкина. Они начались вскоре после открытия музея и в судьбе музея сыграли совершенно исключительную роль. Ираклий Луарсабович представил музей публике. Он рассказал о музее не просто как о выставке материалов о жизни и творчестве Пушкина (что само по себе прекрасно и что, конечно, присутствовало у Ираклия Луарсабовича), но он рассказал, как этот музей делался. Ведь это он выдал такую формулу: «Музей, созданный народом». Может быть, звучит несколько высокопарно, но это действительно так. Потому что музей создавался абсолютно на пустом месте, и если бы не тот золотой поток даров, – и не только вещественных даров, но и той помощи, которую мы получали от деятелей культуры и деятелей искусства, то музея не было бы.

Ираклий Луарсабович, может быть, впервые в своих рассказах о музее Пушкина (и вообще в рассказах о музеях) ввел эту тему, особенно близкую мне тему, потому что я с моими товарищами изнутри делали музей.

Он перевоплотился в нас и впитал все, что мы знали. Мы ему рассказали – и не только рассказали, но дали записочки, почеркушки по поводу истории вещей: кто подарил, кто эти люди, которые подарили. Мы, естественно, готовили материалы для Ираклия Луарсабовича.

Но от этих материалов оставались буквально рожки да ножки. Он каким-то образом впитывал сведения, которые, естественно, знали только люди, регистрирующие материалы и записывающие сведения о дарителях. Но он претворял это в совершенно другой рассказ, в рассказ о всенародной любви к Пушкину.

Но это ещё не всё. Эта работа Ираклия Луарсабовича над передачами имела колоссальное значение для внутренней жизни музея.

Я должен сказать, что вся работа и вообще многое из того, о чём я успею и не успею сегодня рассказать, происходила вместе с Вивианой Абелевной (женой Андроникова).

Передачи были изнурительны, техника была далека от совершенства. Казалось, что Андроников – царь и бог на телевидении. Но это было далеко не так. Он вынужден был преодолевать массу трудностей и недоразумений. Вечно чего-то не хватало, что-то не приезжало, аппаратура была не та, эфир давали не в то время, и так далее, и так далее. Все это требовало чрезвычайной, невероятной выдержки.

Ираклий Луарсабович держал всю команду – музейную и телевизионную (а она была очень большая) – в состоянии совершенно особого творческого аффекта. Правда, иногда слышались протестующие голоса, потому что он рассказывал свои истории «к слову», а торопящиеся звукотехники, или кто-то там ещё, говорили «давайте приступать», а он рассказывал… Но благодаря этому создавалась совершенно особая атмосфера и уровень этих передач и работы всех, кто был этим занят, повышался необыкновенно. И это приводило буквально к чудесам.

Так, тоже к слову, хотелось бы вспомнить один эпизод, свидетельствующий о поразительном самообладании Андроникова, эпизод, который едва не закончился трагически…

В зале, откуда шла передача «Последние годы Пушкина», лежал большой ковёр, в котором имелась дырочка. Этот ковёр был списан в Совете министров и с баланса на баланс, бесплатно, передан нашему музею. Во время передачи Андроников сидел за столиком, там были книги и картины, которые он показывал из рук. Это был совершенно новый для музейной передачи приём: вещи показывать из рук. Обычно это делается, так сказать, по стенам. Тут всё происходило совсем иначе. Так вот, во время наезда (аппаратура была тяжёлая, несколько тонн ехало по ковру), колесо зацепилось за эту дырку, и огромная машина стала падать прямо на Андроникова. Одному из двух операторов как-то удалось подхватить машину, а Ираклий Луарсабович даже не дрогнул, и передача прошла гладко. Она была занесена на красную доску, такая тогда была доска. Это я всё совершенно точно помню. Я тем более это помню ещё и потому, что во время падения механик, который двигал тяжеленный аппарат, выругался матом. А в то время мат приравнивался чуть ли не к контрреволюции и человека, употребившего его в эфире, могли запросто посадить. Но шум падения аппаратуры заглушил высказывание, а самообладание Ираклия Луарсабовича позволило не прерывать передачу, никто вроде бы ничего не заметил, и вместо судебного дела была красная доска для устроителей…

Это всё детали. Но я повторяю: о чём бы я ни говорил, для меня всё время из всех деталей заново конструируется образ человека высокогуманного, совершенно особенного. Разгадка витает где-то рядом, но вряд ли личность Андроникова удастся кому-то разгадать до конца…

Или другая телевизионная передача. Музей создавался с нуля, как я уже говорил. Ничего не было. И вот разными путями, – что-то надарили, что-то купили, что-то гениальный коллекционер, который тогда работал в музее, Феликс Евгеньевич Вишневский, нашёл в комиссионных магазинах, на каких-то складах старья, выморочного имущества… В музее собралось уже, наверное, около трёхсот живописных работ, из которых примерно о восьмидесяти мы не имели точных сведений – ни кто изображен на портрете, ни кто художник. Было ясно, что это пушкинское время или близкое совсем к пушкинскому, но кто эти люди? Тогда пришла в голову мысль о том, чтобы устроить выставку и пригласить… Вообще кто может угадать портрет? Только тот, кто видел это лицо или фотографию. А кто же видел этих людей пушкинского времени? Их видели коллекционеры, искусствоведы, музейные работники, ещё разные чудаки, которые любят разглядывать и всматриваться, – не очень широкий круг людей. Но и этот круг надо было привлечь, и это мы постарались сделать.

Прежде чем открывать выставку, музей устраивает репетицию, то есть на полу раскладывают вещи (в данном случае эти восемьдесят портретов). И тут пришёл Ираклий Луарсабович. Он очень заинтересовался и сказал совершенно неожиданную вещь: «Ба, да это же пушкинская выставка! Это Пушкин, может быть, и не знал этих людей, но они-то его знали! Это толпа, в которой он ходил. Они его знали. Это его эпоха. Это его жизнь. Это пушкинская выставка». Слово было найдено вовремя.

Потом Ираклий Луарсабович сделал передачу. Её другое название «Кто они?» Часовая телевизионная передача в собрании Государственного музея А. С. Пушкина «Портреты неизвестных» транслировалась три раза, в том числе по «Интервидению». Кроме того, её показывали местные студии. Это было колоссально важно. Это было важно не только для популяризации Пушкина и музея. Это было очень важно потому, что это была выставка-загадка. И эту загадку загадывал не кто-нибудь, а Андроников, известный по другим передачам, знаменитый человек, всем интересный, увлеченный человек. Пришли потоки писем-откликов. Конечно, было много смешных, но всё равно выставка будила интерес людей, они что-то вспоминали. Надо сказать, что результат, итог этой выставки был, в общем-то, феноменальным. Из восьмидесяти портретов было определено двенадцать. Это чрезвычайно большой научный выход. Вот такой сложился общественный метод изучения пушкинской эпохи, в котором принял активное участие Ираклий Луарсабович.

Как многие знают, Ксения Александровна Марцишевская в 1965 году подарила музею библиотеку русской поэзии своего мужа, профессора литературы, «поэтоведа» Ивана Никаноровича Розанова. Около десяти тысяч томов, большей частью прижизненных изданий русских поэтов, начиная с редчайшей книги 1730 года «Езда в остров любви» Василия Тредияковского – первой поэтической русской любовной лирики.

Надо сказать, что Ираклий Луарсабович знал Ксению Александровну и её покойного мужа давно, и отношения между Ксенией Александровной и Ираклием Луарсабовичем были, я бы сказал, молитвенные. Ираклий Луарсабович относился к Ксении Александровне молитвенно. Уж о ней и говорить нечего, – с какой-то особой теплотой. И чтобы рассказать о том, какой человек была Ксения Александровна, не хватит и целого вечера! Крупнейший издательский работник, автор и составитель многих словарей, редактор едва ли не всех вышедших в это время словарей, работавшая на двенадцати языках, отдавшая нам многомиллионное состояние, она отказалась от любых наших предложений. Мало того, Ксения Александровна, стала бесплатно работать в музее и явилась фактически инициатором и одним из основных исполнителей капитальнейшей работы, которой может гордиться музей Пушкина, – это каталог библиотеки Розанова, пятьдесят три печатных листа. Ничего себе!?

Я считаю, что как-то очень удачно у меня получилось, что в последние годы я по своей воле занимался архивом музея. Вообще я думаю, что директоры когда-то должны заниматься архивами своих учреждений. У меня большая папка, куда я складывал материалы об Ираклии Луарсабовиче. Перебирая дела разных лет, я с удивлением обнаруживал всё новые и новые материалы.

Вот у меня целая пачка, но это, в общем, ничто в сравнении с тем, что поступило. Это отклики на статью Андроникова в «Известиях». Ираклий Луарсабович написал о даре Ксении Александровны Марцишевской – «Высокий поступок». Он высоко превознёс Ксению Александровну, так, как это умел Ираклий Луарсабович.

В письмах, пришедших на имя Ираклия Луарсабовича, есть очень наивные – от людей из провинции. Некоторые предлагают экспонаты, другие просят справки по каким-то вопросам. Некоторые посылают вещи. Ираклий Луарсабович поручил нам ответить на кое-какие из них, поблагодарить и объяснить, что музею интересно, а что выходит за пределы его интересов.

Вообще проникновение Ираклия Луарсабовича в жизнь нашего музея необычайно велико. Он в это время перезнакомился и полюбил, – конечно, с полной взаимностью – очень многих сотрудников нашего музея. Он помнил имена и отчества всех. Его приход был праздником. А потом были бесконечные перезвоны на каком-то уже бытовом уровне: а как Светлана Овчинникова? Как Катя Павлова (которая тогда была Катя, а теперь это виднейший специалист по русской иконографии пушкинского времени и не только пушкинского)!

Ираклий Луарсабович имел свойство сживаться с людьми, любить людей. Я в этом убеждался не раз. Он помогал всем. Он очень серьезно помог мне. Помог мне в рождении книги, которую я назвал «Рождение музея», а потом – и второй книги, которая стала называться «Жизнь музея». И написал к ним предисловия.

В пору, когда Ираклий Луарсабович был наиболее энергичен, продуктивен, я вообще не могу понять, когда он писал свои книги, готовил передачи. Он весь был в общественной работе. Возьмите хотя бы Пушкинский праздник поэзии. Это же целая эпопея, это огромное общественное явление. Он получил продолжение в Лермонтовском празднике, в Некрасовском празднике, в празднике других писателей! Но ничего выше первых Пушкинских праздников, которые вел Ираклий Луарсабович, не было. Потом всё стало, к сожалению, тускнеть. Но тогда это было событием. Это было культурным деянием.

Без сомнения, каждое время имеет свои особенности. Это очень сложно объяснить, почему в то время с таким успехом шли эти Пушкинские праздники, почему они привлекали такое огромное количество людей. Конечно, личность Андроникова имела огромное значение. Но было ещё стечение каких-то общественных обстоятельств, как будто бы даже враждебных этому, но тем не менее было огромное высокодуховное начинание – все эти праздники. Это совершенно поразительно.

Я позволю себе остановиться ещё на одном сюжете, уже частном…

У нас задумывалась тема «Пушкин и музыка». Поэтому я вспомнил эпизод, о котором хочется рассказать просто как о моём жизненном впечатлении, о моём жизненном удивлении.

В 1962 году, когда я ещё был мало знаком с Ираклием Луарсабовичем, праздновалось пятидесятилетие домика Лермонтова в Пятигорске. В Москве на лётном поле (тогда люди подходили к самолёту) я услышал: «Александр Зиновьевич, Александр Зиновьевич, сюда!» и увидел Ираклия Луарсабовича, стоящего уже у трапа. Я знаками показал ему, что мне неудобно. Тогда он подошёл ко мне и сказал, что мы должны быть только вместе. Мы вошли в самолёт и направились в первый салон, где у него было очень хорошее место. Когда я проводил его туда, выяснилось, что на месте Андроникова сидит мужчина, который заявил, что его место заняла женщина. Ираклий Луарсабович очень тихо и скромно, но так, что было слышно и в хвосте самолёта, потому что у него была прекрасная дикция, провёл воспитательную работу. Он сказал, что не намерен спорить по этому поводу, он уступает, он найдет себе где-нибудь место. И он нашёл место в другом салоне, где сидел я, но сзади меня и мне было очень неудобно, потому что пришлось разговаривать с ним через плечо…

Когда мы прилетели в Минеральные Воды, нас встречала машина с сотрудниками музея. И тут Ираклий Луарсабович поразил меня ещё раз: оказалось, что он помнит имена и отчества всех людей, с которыми встречался, и для него не важно, директор это или простой сотрудник.

По дороге он рассказал потрясающе смешную историю. Этот устный рассказ, насколько я знаю, не опубликован. Недели за две до того Андроников ездил во Владикавказ (он назывался тогда Орджоникидзе), потому что там была Лермонтовская конференция в педагогическом институте. На выезде из Минеральных Вод голосовал молодой человек. Таксист спросил, можно ли его посадить, Ираклий Луарсабович разрешил. Молодой человек, едва усевшись на заднее сидение, начал говорить о себе: он очень важный человек, прокурор, работает в Москве, бывает у самого…

(Понимаете, товарищи, я это выдумать не могу, я только передаю, не очень складно, но вы домыслите, вы ведь слышали Ираклия Луарсабовича и представляете, как он мог это рассказать…) Он с самим прокурором встречается… И так он болтал и болтал, пока они не стали въезжать в город. Тогда Ираклий Луарсабович его спросил: «Вот я знаю о вас всё, что вы были здесь по прокурорским делам, что вы живете в Москве, что вы работаете в прокуратуре, что вы бываете у Генерального прокурора и что вы вообще видите на три метра под землю под каждым человеком. Тогда скажите, кто я?» Тот ответил (я передаю Ираклия Луарсабовича): «Я бы сказал, кто вы, но мне профессия не позволяет…»

Это было безумно смешно. И так мы доехали до гостиницы. Ираклий Луарсабович предложил занять один номер, но что-то во мне сработало, и я сказал: «Нет, лучше два возьмём». Я потом очень хвалил себя, потому что Ираклий Луарсабович обладал энергией, запас которой (дневной) был гораздо больше моего резерва. Тогда, видимо, просто сработало моё чувство самосохранения. Я не успел разместиться в номере, как уже раздался звонок Ираклия Луарсабовича, и мы пошли в музей к Павлу Евдокимовичу Селигею, директору музея.

Ираклий Луарсабович приехал на юбилей и, естественно, он вёл этот юбилей в Пятигорске. Никто не мог лучше Ираклия Луарсабовича устраивать юбилеи. Какие только юбилеи он не вёл! И это были праздники для всех юбиляров и для всех, кто на них присутствовал. Так и этот он провёл на самом высоком уровне.

Потом мы пошли обедать. Стоял май, отнюдь не бархатный сезон в Пятигорске. В это время лечатся дамы, какие-то профсоюзные деятели, но столовая в два часа дня была заполнена. Ираклий Луарсабович тогда любил ходить с тросточкой, и он прошёлся в расчёте на то, что его узнают и предложат место. Никто не узнал и никто не предложил. Тогда я заметил: «Видите, там, у окна, сидят две дамы. Около них есть свободные места, только два места во всём зале». Он засомневался: «Неудобно как-то… две дамы…» Но все же подошёл к ним и сказал: «Не спасёте ли вы нас от голода? Не разрешите ли занять места рядом с вами?» Дамы сидели друг против друга у окна, и около каждой было свободное место. Андроников сел рядом с брюнеткой, а я с блондинкой, которая была значительно моложе брюнетки… И тут Ираклий Луарсабович, явно играя, повторил историю, которую он рассказывал мне в автомобиле. Дамы сдержанно улыбались, потом расплатились по довольно крупному счёту, взяли с собой, как я помню, сырники, видимо, в номер и ушли. Через некоторое время молодая дама, блондинка, вернулась и спросила, не хотим ли мы сегодня пойти в концерт. Естественно она больше обращалась к Ираклию Луарсабовичу, чем ко мне, но всё-таки из вежливости к нам обоим. «В какой концерт?» – поднял брови Андроников. Я сказал: «Ираклий Луарсабович, ну разве вы не узнали, что сидели рядом с Зарой Долухановой?»

Я никогда не видел Ираклия Луарсабовича столь смущённым. Он начал что-то бормотать, мол, эта женщина, этот человек… Он видел её только в профиль, а анфас… В общем, он что-то довольно долго говорил и закончил тем, что, конечно, мы с восторгом пойдем… (Позже мы узнали имя блондинки – Нина. Нина Светланова была аккомпаниатором Зары Долухановой. Теперь она давно живет в Америке).

Вскоре мы отправились на концерт. Театр, большой театр, где нам должны были быть оставлены билеты у администратора, располагался в городском саду.

В саду оркестр играл из «Травиаты». И Андроников стал насвистывать на полтора такта вперёд. «Ираклий Луарсабович, ну как вы так можете? – удивился я – вы что, партитуру всю помните? Это же оркестровое, так сказать…» – «Александр Зиновьевич, – ответил он – вы разве не знаете, что у меня такой слух? Ведь на нём основана моя способность передавать тон. Я слышу голоса и передаю их. Да, вот такой у меня слух», – и стал рассказывать, как он любит музыку.

Мы пришли. Администратора на месте не оказалось, и поэтому мы купили билеты и сели не на те места в ложе, которые нам предназначались, а где-то в центре зала. Вышла Зара Долуханова. Она была в потрясающем платье с кринолином и стала петь. Пела она прекрасно, но всё время искала кого-то глазами… И наконец, нашла Андроникова не там, где ожидала, в ложе, а в центре зала, и стала петь ему. Люди, сидевшие впереди нас, даже оглядывались: мол, кто вы такие, что она для вас поёт? (Я всё говорю «мы» потому что я, так сказать, грелся в лучах солнца.)

Поразил меня Ираклий Луарсабович и в этот раз: он перехлопал весь зал. Его пухлые руки были просто созданы для того, чтобы производить громкий, потрясающе громкий хлопок.

Когда концерт закончился, Андроников бросился за кулисы, просто бросился (с тросточкой, конечно), уселся напротив Долухановой и стал излагать ей – с ходу – потрясающую рецензию на её пение. Он говорил о пяти циклах, которые распознал (она, кстати, пела на пяти языках). Он говорил о тесситурных её возможностях, и как она их использовала. Я только потом узнал, что такое тесситура. Но тогда мне запомнилось это слово, потому что это всё незабываемые вещи. Ираклий Луарсабович молитвенно складывал руки и говорил, говорил, говорил. А она в ответ ему: «Вы знаете, я ведь объехала весь мир. И обо мне писали, ну, я не знаю, десятки, сотни газет, но никто никогда так не чувствовал того, что я хотела отдать людям, как почувствовали вы – весь мой замысел, всё, совершенно восхитительно, вы всё угадали и всё вернули». Это было восхитительно, прекрасно. Потом мы распрощались. Андроников вышел очень взволнованный. «Ираклий Луарсабович, – заметил я, – ну вы можете себе представить: май, Пятигорск, кругом розы… И вот что значит провинция! – даже цветка никто не подарил!» «А ведь и мы не подарили, – опомнился он. – Какой ужас! Завтра я пойду на рынок». «Нет, я пойду на рынок!» – возразил я. Он говорит: «Нет, я!» В общем, мы долго препирались. Рано утром я пошёл на рынок и купил какие-то розы… Андроников принялся писать записки Заре Долухановой и Нине. Он писал и рвал, восклицая: «Неинтеллигентно написано!» В конце концов, с горничными были посланы букеты обеим женщинам. Когда мы вернулись с юбилея, у каждого из нас было по записке от них, по бутылке вина и по предложению отобедать вместе.

Обед проходил очень мило. Зара Агасьевна рассказывала, что она должна ехать, по-моему, в Австрию исполнять партию в симфонической кантате Малера «Песнь о земле». И вдруг Ираклий Луарсабович стал легко напевать. «Что вы? Как же это? Мне прислали ноты карандашом написанные, они у нас не изданы – откуда вы можете это знать?» – воскликнула Долуханова. А он говорит: «А вот в таком-то году (я не помню) приезжал Штидри и исполнял это, а я запомнил…» Это феноменально! Я был поражён на всю жизнь! Поразительные способности! В моей жизни не встречалось человека, который воспринимал музыку так, как её воспринимал Ираклий Луарсабович.

В заключение хочу сказать, что довольно скоро, уже через несколько лет, у меня появилось желание, которому не суждено было осуществиться, – мне хотелось быть секретарем у Андроникова. Тем более когда он стал болеть. Но у меня было своё большое дело и это не вышло. Правда, нам случалось работать вместе, и я старался записать что-то в это время. Было очень забавно, как он изящно что-то вычёркивал из моих записей и говорил: «Ах!»

Я счастлив, что судьба подарила музею Пушкина помощь Ираклия Луарсабовича, и это сыграло в судьбе музея необыкновенно большую роль, не говоря уже о моей судьбе. И мне хочется вернуться к началу, к этой статье в «Новой газете», где говорится о том, что Андроников сделал для культуры, и вот, наконец, – это о наших чтениях говорится, – что культура делает для него. Нет. Это культура делает не для него, и мы сегодня это делаем не для него – мы это делаем для себя и для других, потому что мы это делаем для сегодняшнего дня. Мы вызываем образ Андроникова не только для нас, мы вызываем его образ для общества. Поэтому, мне кажется, наши чтения должны продолжиться. Мы задумывали так – и я был небезучастен к этому, – что это вольные чтения и что люди могут выступать по-разному, и хорошо, и плохо, это могут быть люди, которые знали Ираклия Луарсабовича, а могут и те, которые слышали или читали его. Всё это очень важно для культуры.

Итак, да будут продолжены наши Андрониковские чтения!

1996

Данный текст является ознакомительным фрагментом.