Четырнадцатый провал

Четырнадцатый провал

Независимо от провалов, породивших вредное и очевидное для всех разрушение экономической жизни всей России, существуют еще местные провалы, поражающие обеднением только ту часть народонаселения, которая подвергнулась их разрушительному действию. В настоящее время память моя сохранила некоторые подробности о провалах в Дагестанской области мареноводства и в Соликамском и Тотемском уездах (Пермской и Вологодской губерний) солеваренного производства. Несомненно, что и в других местностях, и даже в очень многих, были свои разрушительные провалы; но о них точнее и вернее могут откликнуться из тех самых мест, которые поражены губительными последствиями совершившихся провалов.

Если бросить внимательный взгляд на некоторые города и селения, то в них мы увидим печальные развалины разрушившейся промышленности, ясно свидетельствующие о том, что когда-то в местах, представляющих теперь оскудение, процветало полное благоденствие, и что кем-то это благоденствие разбито вдребезги. Вот очевидные доказательства разрушения.

В Ярославле и Вологде существует несколько корпусов когда-то выстроенных лавок, теперь совершенно заброшенных и заключающихся в одних каменных стенах с провалившимися крышами и истлевшими от времени дверями. Точно такие же корпуса лавок, находящихся в полном запустении, можно видеть в городах: Галиче, Старице, Торопце и т. п. Некоторые из этих лавок, по их фасадам, относятся к началу нынешнего столетия, а некоторые - к Петровскому времени. Понятно, что в старинное время сооружение церквей вызывалось религиозным усердием, а сооружение лавок целыми линиями могло вызываться только одною лишь потребностью торговли. Точно так же понятно, что обращение этих лавок в развалины выражает совершенное обеднение. Наиболее всего поразительным представляется запустение огромного количества лавок в Ростове, Ярославской губернии, где один лавковладелец (купец Хлебников) потерял 20 тыс. рублей годового дохода от запустения своих лавок. Лет через десять после введения акцизной системы питейного сбора мне пришлось быть на Ростовской ярмарке и видеть заброшенные лавки, окруженные массою нищих, умолявших прохожих о подаянии на дневное пропитание. При этом мне пришла мысль вступить в разговор с нищими с целью узнать причину их обеднения и посредством этого добраться до верного определения упадка местной торговли.

На вопрос мой, обращенный к одной из нищих, ходила ли по миру за подаянием ее мать или бабушка, несколько нищих отвечали в один голос: "Мы и сами еще только 4-й год стали ходить по миру, а родители наши жили сытно, мужья же и сыновья все пропили; ведь в нашей деревне не было прежде ни одного кабака, а теперь завелось пять кабаков, отчего и погибло все то, что было заведено по крестьянскому житью, разная скотинка, сбруя и одежда". Другие отвечали, что у них поле заброшено за неимением удобрения по случаю закрытия винокурения в ближайших к ним заводах. Без барды не стало скота, без скота окаменело поле, земля ничего не родит, и вот нам пришлось кормиться мирским подаянием. Иные объясняли, что бывшие у них в поле полосы для посева льна давно заброшены как по неимению удобрения, так и по отсутствию покупателей на лен, вследствие замены холстинных рубах ситцевыми (смотри провал 3-й). Наконец, все эти партии нищих в один голос выражали свою скорбь следующими словами: "Крестьянское бытье не заправное; если чем-либо его немножко подкосят, то уже во весь век не справишься и на свои ноги не встанешь; а нужда так тебя забьет, что и жизни не рад, и не знаешь, куда деваться с горя. Ребятишки ревут в худой, непризорной избе, просят, глупые, молока и хлеба; ведь не понимают того, что кабак всю нашу силушку высосал в казну".

Из всего сказанного ясно как день, что покупная способность, которая поддерживала существование лавок на Ростовской ярмарке, равно как и в других городах, исчезла, и народные денежные крохи переместились в кабаки и в Америку в виде уплаты за привозимый оттуда хлопок. Непонятно то, почему финансовая статистика доверяет официальным донесениям и составляет из них свои обозрения, чуждаясь приобретения сведений из прямых жизненных сообщений самого обедневшего народа.

Кроме городов, есть множество селений, в которых около церквей сделаны каменные ограды с лавками на наружную сторону. Вот эти лавки десятки лет стоят пустыми и безжизненными, подобно памятникам на кладбище, выражая собою горькое воспоминание о минувшей жизни, низвергнутой в могилы ложными теориями тех народопопечителей, которые устраивают Россию по иностранным сочинениям и по своим личным соображениям, не простирающимся далее знания Невского проспекта. Кто не знает, что большинство законопроектов исходит не из потребности жизни, а из желания пишущих лиц создать для себя служебную карьеру?

Самые наши выставки сельскохозяйственные, огородные, промышленные и т. п. имеют в основании своем чистейшую ложь: они представляют чудовищную по объему капусту и картофель, крупные зерновые семена и породистый скот и т. д., тогда как в народной жизни ничего этого нет, и за всю эту ложь получают в награду золотые и серебряные медали. Плачет, горько плачет вразумительная дубинка Петра I. Было бы истинно поучительно составить правдивую выставку, на которой мы бы увидали не диковинки, а обыкновенных крестьянских коров и лошадей и те зерновые семена, какими деревня обсевает свои поля. На такой выставке не было бы самообмана, и она скорее бы навела нас на самые верные мысли о нужных мероприятиях, нежели выставки пустого самохвальства. Не мешает присоединить к правдивой выставке приданое большинства крестьянских невест и показать в картинах избы без соломенных крыш, снятых для корма скота в конце зимы; равно изобразить кистью художника коров, поворачиваемых кольями от бессилия встать на ноги, вследствие зимней бескормицы, и, наконец, заключить все это кладовой большинства наших крестьян с содержащимся в ней имуществом. При этом обнаружится, что имущество заключается единственно из старых тряпок, кое-каких веревок, изношенной обуви, оборванной сбруи и обвитых берестом горшков.

Но среди этого бедного имущества всегда найдется огромное богатство, которому нет цены. В этом богатстве кроется вся сила русского государства и народа-сила великого терпения и веры. Это восковая свечка и несколько медных пятаков на помин души, завернутых в чистую бумагу и хранимых для той торжественной минуты, в которую человек оканчивает все свои земные страдания. В эту минуту восковая свечка ставится к образу и потом переносится к гробу, а пятаки раздаются тем неимущим горемыкам, для которых еще не пришел конец страданий.

Составители статистических и промышленных обозрений, на которых финансисты основывают свои проекты, без сомнения, сами бы ужаснулись тех бедствий, которые они понаделали в последнее время, если бы заглянули в жизнь народа. Пора прекратить составление обозрений русской экономической жизни, основанных на официальных донесениях, вовсе не выражающих действительности, и после искреннего раскаяния пора поставить себе правилом изучать прежде всего русскую жизнь в деревнях, дабы согласовать свои взгляды с народными потребностями, без чего при самых добрых желаниях происходят горькие последствия.

Да, пора содрогнуться при мысли о том, что оскудение, в самом огромном большинстве деревенских домов, дошло до того, что обед крестьянина заключается в одном черном хлебе и похлебке из одной воды с малым количеством затхлой крупы. Сомневающиеся в этом могут легко удостовериться, побывав в нескольких деревнях около Николаевской дороги, в расстоянии 10-20 верст от какой угодно железнодорожной станции, а чем далее, тем еще беднее. Трудно понять, чем живет крестьянин и как может его семья существовать среди лишений первых потребностей жизни.

Теперь от общих рассуждений, порожденных признаками бывших провалов, перейдем к тем местностям, в которых на нашей памяти совершились очевидные провалы, породившие разрушительные бедствия. Начнем с Дагестанской области. Местность эта в начале второй четверти настоящего столетия стала заниматься разведением корней марены, которая впоследствии составила необходимую потребность для всех почти фабрик при окраске разных тканей во всевозможные цвета.

Производство марены составляло главное и выгодное занятие жителей Дагестанской области и действовало в свое время на умиротворение живущих там племен гораздо сильнее и благотворнее действия пороха и пушечных выстрелов. До 1872 г., более 20 лет сряду, мы видели появление на Нижегородской ярмарке дагестанских черкесов с гильдейскими правами на торговлю, приезжавших в Нижний для продажи привозимой ими по Волге марены, в которой нуждались все фабриканты Московско-Владимирского фабричного округа. Черкесская гражданственность развилась до такой степени, что векселя мареноводов, полученные ими за проданную марену, принимались к учету в банках, и в платеже денег по этим векселям не было ни одного случая неисправности. Пишущий эти строки очень живо помнит, как обращались к нему для учета векселей в Волжско-камском банке дагестанские купцы в военных черкесских платьях с патронами на груди. Развитие мареноводства могло в будущем времени идти гораздо далее; потому что марена давала такую краску, которая во всех своих цветах не уступала в яркости китайским краскам, и притом, по удостоверению специалистов, окрашение мареной не производило никакого вредного влияния на прочность тканей. Несмотря на все это, производству марены был нанесен смертельный удар по случаю изобретения за границей анилиновых красок, которые оказались выгоднее марены, но за то обнаружили вредное действие на прочность тканей. Марена до такой степени упала в цене, что производство ее не могло далее продолжаться, и весь Дагестанский край лишился своего единственного промысла, отчего начавшееся на западном берегу Каспийского моря образование промышленного гражданства вовсе уничтожилось. Вместе с этим, все те миллионы, которые платились за марену и оживляли собою недавно присоединенный к России край, перешли за границу за приобретаемые оттуда, взамен марены, или анилиновые краски или минеральный материал, для выделки их в России. Таким образом, рушилась торговая связь, существовавшая между Дагестаном и внутреннею Россией. Дагестанцы увидали, что они напрасно трудились десятки лет над разведением в своей почве корней марены, напрасно чаяли от развития этого промысла обогащения своей страны: все их надежды рушились, потому что многократные просьбы дагестанских мареноводов об обложении анилиновых красок такою привозною пошлиною, которая бы обеспечила существование мареноводства, не удостоились в С.-Петербурге никакого внимания. Между тем в то же самое время, когда мы погребали промысел марены, очень много говорилось и писалось о разведении хлопчатных плантаций в Закавказье и Ташкенте, но во всех этих разговорах ни разу не слышалось такой меры, которая бы могла содействовать разведению хлопка. Мера эта очень простая: нужно поднять привозную пошлину на американский хлопок в таком размере, чтобы было выгодно разводить посев хлопчатника на своих землях, и тогда доходность предприятия сделалась бы самым сильным двигателем к употреблению труда и капитала на хлопчатные посевы.

Замена марены иностранными красками напоминает собою замену старинной набивки по холсту разных узоров - ситцами. Вообще, говоря о русской изобретательности, нельзя не скорбеть о том, что все создавшееся у нас дома чахнет и погибает от недостатка попечения и заботливости о поддержке народной промышленности. Теперь, вероятно, анилиновые краски так прочно водворились в фабричном производстве, а мареноводные плантации так густо заросли бурьяном, что о возрождении мареноводства и речи быть не может; но это, однако ж, не мешает сожалеть о разрушении промышленного значения Дагестана. Если внимательнее осмотримся, то увидим, что та же участь приближается и к нашим зерновым хлебам, по случаю появления на европейских рынках из Австралии овса и пшеницы.

Приступая к местному провалу в Соликамском уезде, Пермской губернии, поразившему солеваренное производство совершенным разрушением, нельзя умолчать о стародавности этого производства. Оно образовалось при великом князе Иване Даниловиче Калите более пятисот лет тому назад. Разрушение этого промысла действует на меня с особенною впечатлительностью. Читатели, вероятно, помнят, что изображенная в первом провале губительная серебряная единица уничтожила солеварение в Костромской губернии, в городе Солигаличе, и в числе пострадавших был солеваренный завод, находившийся в моем владении совместно с моими родственниками. Когда в 1883 г. подобное разрушение подуло из Петербурга на Пермские солеваренные заводы, я был арендатором казенного Дедюхинского завода. Завод этот пришел в такое изнеможение, что вместо прежней выгодности стал приносить убытка около 100 тыс. рублей в год, и я, едва дотянув контракт, оканчивавшийся в 1885 г., отказался от дальнейшей аренды этого завода, за который платилось правительству более 30 тыс. рублей в год, а существование завода кормило 400 человек заводских рабочих с их семействами и доставляло заработки нескольким тысячам крестьян Соликамского и Чердынского уездов по заготовлению дров и постройке судов для сплава соли на Волгу, выварка которой в Дедюхине простиралась до 3 млн. пудов. Подобно тому, как в 1840 г. Солигалические рабочие пошли питаться подаянием, так и в 1885 г. Дедюхинские рабочие, за прекращением солеварения, подверглись той же бедственной участи. Пермский губернатор представил подробную картину этих бедствий, и картина эта передана, как слышно, на рассмотрение какой-то особо составленной комиссии; но как между тем рабочие изнемогали от голода, то, конечно, известие, последовавшее на все их просьбы о назначении комиссии, не могло их накормить. Все, что я мог сделать со своей стороны, заключалось в обеспечении рабочих хлебным продовольствием на шесть месяцев после закрытия завода.

Дедюхинский завод в 1885 г. несколько раз предлагался на торгах в арендное содержание, но никого желающих не явилось, даже без всякой арендной платы. По странному стечению обстоятельств, мне пришлось, как я выше упоминал, при самом начале моего коммерческого поприща пережить разрушение Солигаличского солеварения и через 45 лет быть свидетелем подобного же разрушения в Дедюхине!

Считаю необходимым ознакомить читателя с тем, какие глубокие доказательства русской природной разумности проявляет история Дедюхинского солеваренного завода и сопредельных с ним заводов князей Голицына, Абамелек-Лазарева, графов Строгановых и Шуваловых. В заводах этих существуют рассольные трубы, из которых самые старинные пробуравлены 300-400 лет тому назад с лишком на 100 сажен в глубину земли, для добычи из них рассола на выварку соли. Трубы эти (так принято называть их между заводским населением) выражают собою то же самое, что артезианские колодцы в Европе, но колодцы изобретены через 200 лет после образования дедюхинских труб. Все потребные для сверления этих труб инструменты, счетом более 50 номеров, цилиндры для ограждения от напора боковой земли и пресной воды, равно и машины для подъема рассола, изобретены и приспособлены к действию в глубокой древности, мыслию и умом местных заводских мастеров. И в то время, когда еще Россия не имела солей астраханской, крымской и илецкой, русское народонаселение питалось несколько столетий одною пермскою солью; и все это было создано силою русского простонародного ума в то время, когда еще не было в России ни горного института и никаких технических учебных заведений. Ныне, в век прогресса и цивилизации, на долю правнуков древних изобретательных дедюхинцев досталось безотрадное нищенство, потому что за прекращением в Дедюхине заводского производства пришлось спасаться от голода, протягивая руку за подаянием хлебных корок к доброхотным дателям.

Древнее существование в России рассольных труб, устроенных несколько столетий тому назад в Дедюхине, Усолье, Сольвычегодске, Тотьме, Аеденске и Яренске, хотя выражало собою совершенную однородность с позднейшим изобретением в Европе артезианских колодцев, но оно до такой степени было малоизвестно и предано забвению, что никто и не думал видеть в артезианских колодцах повторение русской изобретательности. Это обстоятельство было причиною, что на бывшей в Костроме губернской выставке в 1837 г., по случаю путешествия по России Наследника престола Цесаревича Александра Николаевича, я решился выставить модель рассольной трубы, пробуравленной мною в городе Солигаличе, на глубину 101 сажени, со всеми моделями употреблявшихся при бурении инструментов, дабы объяснить Его Императорскому Высочеству, что изобретение этих труб относится еще ко временам Московского государства. Выставка была посещена Наследником Престола в сопровождении В.А. Жуковского и К.И. Арсеньева и трех юношей в военных мундирах, сколько мне помнится, Адлерберга, Паткуля и Мердера. Вероятно, объяснение значения рассольных труб признано было удовлетворительным, и я удостоился от Государя Цесаревича пожатия руки, а от Жуковского и Арсеньева - поцелуя. На другой день после этого я представил К.И. Арсеньеву докладную записку об увеличении пошлины на иностранную соль, дабы дать ход полному сбыту астраханской и илецкой солей. Арсеньев обещал представить эту записку министру финансов графу Канкрину, что им и было исполнено, потому что месяца через два я получил из канцелярии министра финансов уведомление, что записка моя, по признанному в ней полезному содержанию, будет напечатана в "Коммерческой газете". Это странное решение не могло не удивить меня, потому что без всякого соприкосновения к министерству я мог бы и сам от себя послать мою записку в виде статьи в редакцию "Коммерческой газеты".

Возвращаясь к пермскому солеваренному производству, нельзя знать, какая готовится ему участь в будущем времени; но можно наверное заключить, что уничтожение этого производства породит в Пермской губернии явление совершенно новое - нищенство. До сих пор в Верхнекамских пристанях не встречалось ни одного человека, просящего милостыни, все жили от труда рук своих; теперь же этот способ жизни является уничтоженным вследствие новых законоположений о соли, основанием которых служили, как выше сказано, не потребность дела, а карьера.

Точно та же участь, какая постигла Соликамский край, обрушилась и на Тотемский уезд Вологодской губернии, где действие солеварения находится накануне прекращения в двух заводах, Тотемском и Аеденском, и если эти заводы кое-как тянут еще свое существование, то единственно для того, чтобы употребить в дело оставшиеся в заготовке дрова; а на будущий год и в Вологодском крае повторится то же, что и в Перми, т.е. рабочие пойдут по миру, и для устройства их быта, вероятно, откроется в С.-Петербурге особая комиссия. Не проще ли было не расстраивать существовавшего быта солеваренных рабочих в Перми и Вологде, чем придумывать меры к исправлению нанесенных зол?

Но читатель, без сомнения, давно уже желает знать о причине упадка солеварения в Пермской и Вологодской губерниях. Причина эта заключается в сложении акциза с соли, отчего усилился привоз самосадочных и горных солей в Москву, на Волгу и во все внутренние губернии, и усиление это произвело такое понижение цен, которое вытеснило с рынка все вообще поваренные соли, и солеваренным заводам пришлось переносить столь сильный убыток, что они оказались в необходимости прекратить производство солеварения, но здесь возникает вопрос, касающийся государственных забот о рабочих и о всем местном населении, окружающем заводы, без которых нет ему возможности к безбедному существованию. На все это могут возразить, что если заводское народонаселение повергнуто в бедность, то зато вся Россия осталась в выигрыше от удешевления соли. Да, это было бы так, если бы сложение акциза последовало от избытка денежных средств и не повлекло за собой установления множества разных новых налогов; но и при этом надобно было, прежде чем разрушать солеваренное производство, создать в тех пунктах, где были заводы, новую деятельность, вроде выработки соды или других производств, могущих дать труд и хлеб, а когда с разорением заводских населений соединились новые налоги, установленные, очевидно, взамен потерянного акциза с соли, тогда уже разорение заводских населений ничем оправдать нельзя.

Главным побуждением к сложению акциза с соли было желание достигнуть употребления соли для корма скота, но эта цель ни в одной губернии не выразилась вполне удовлетворительно, потому что соль на полную сумму сложенного акциза (30 коп. с пуда) нигде не подешевела, и теперешняя ее цена в хлебородных губерниях, где существует более распространенное скотоводство, не дешевле 50 коп. за пуд. Еще не скоро наступит то время, когда крестьянин признает полезным употреблять соль для скота; но чтобы могли это употребление делать в образцовых фермах, которых у нас очень немного, было бы достаточно отпускать для каждой губернии по 50 тыс. пудов соли для раздачи ее по известным фермам на первое время даже даром, делая это посредством земских управ. При таком порядке количество даром раздаваемой соли не составило бы во всей России более двух миллионов пудов, следовательно государство теряло бы от этого миллион рублей в год и сохранило бы при существовании акциза свой доход в 10 млн. рублей в год, причем цель ввести в обычай посыпку корма для скота солью была бы вполне достигнута. Впоследствии, лет через пять, когда бы употребление соли для скота вошло в привычку и спрос на даровую соль усилился, она бы могла быть отпускаема уже не даром, а с назначением умеренной цены от 10 до 20 коп. за пуд.

В заключение скажем, что властительной мысли, могущей дать устройство соляному делу и снова призвать к жизни Пермские и Вологодские соляные промыслы, предстоит труд уравнять на главных рынках ценность всех солей, т. е. поваренной, самосадочной и горной, так чтобы ни одна соль для другой не изображала из себя Австралии, которая теперь ценностью своего зерна (пшеницы и овса) убивает русское сельское хозяйство, при вывозе наших хлебов за границу.

Очень было бы желательно, чтобы другие местности, где последовали местные провалы, откликнулись со всеми подробностями о переживаемых ими затруднениях. Из ясного разумения этих затруднений родились бы указания, подобные тому, на какие наводит соляной вопрос, и разрешением этих указаний, в смысле целесообразном местным интересам, была бы достигнута поправка многих ошибок прежнего времени.

Упомянув об Австралии, нельзя не видеть, что к нам приближается быстрыми шагами новый экономический провал, который будет состоять в том, что иностранные европейские рынки для сбыта наших хлебов будут навсегда для нас потеряны, потому что австралийский хлеб может продаваться дешевле нашего. Причины тому состоят в следующем. В Австралии овес родится сам 30, а у нас сам 6; пшеница родится сам 160, а у нас сам 12. В Австралии, погрузив хлеб на корабль, привозят его прямо к берегам европейских приморских городов, а мы должны, положим, из Самары провезти через Волгу и Мариинскую систему с разными перегрузками 4 тыс. верст и только в Финском заливе можем погрузить наш хлеб в корабль, так что провоз до европейских портов обходится гораздо дороже австралийского. Если же возьмем другую хлебородную местность, положим Тамбовскую, то здесь приходится иметь дело с железными дорогами, что еще более возвышает перевозочную цену, не говоря уже о том, что на станциях железных дорог не имеется никаких крытых помещений для складки хлеба, отчего в ненастное время хлеб подвергается неизбежной порче.

Кроме означенных неудобств, самый тариф за перевозку по железным дорогам направлен к угнетению вывоза за границу нашего зерна. Так например: с пуда пшеницы за провоз из Москвы до Ревеля берут 30 коп., с пуда хлопка за провоз по той же линии из Ревеля в Москву 14 коп., несмотря на то, что пуд хлопка стоит 10 руб., а пуд пшеницы 1 руб. 50 коп. Из этого выходит тот вывод, что мы сами для себя гораздо злее Бисмарка, сочинившего ввозную пошлину в Германии на русский хлеб.

Нельзя не предвидеть, что первые годы прекращения сбыта нашего хлеба за границу отзовутся самым тяжелым образом на экономической жизни народа и на финансовых оборотах правительства, потому что наступит такое время, в которое у нас не будет иностранных векселей для уплаты ими по тем векселям, которые выдает русская торговля за ввезенные к нам иностранные товары.

Хотя мне, вероятно, и не суждено дожить до тех последствий, к которым приведет австралийский кризис, но могу с полным убеждением и даже уверенностью предположить, что когда Россия будет завалена массою хлеба от прекращения заграничного спроса на него, тогда деревня несомненно выиграет: все будут питаться досыта, лица просияют, мускулы окрепнут. А как за полным достаточным питанием будет оставаться еще огромная масса излишнего хлеба, то она пойдет на изобильное откармливание скота и преобразует русскую вывозную хлебную торговлю в торговлю мясом и кожами. В этих двух продуктах мы никогда уже ни с чьей стороны не можем встретить соперничества, по неимению в Европе природных пастбищ. Но чтобы пережить кризис без сильных потрясений, надобно идти навстречу ему с преобразовательными мероприятиями, в смысле перехода нашей отпускной торговли с хлеба на мясо. Вот тут-то и является вопрос о мелких сельскохозяйственных винокурнях вопросом самой жгучей, настоятельной и неотложной надобности, таким вопросом, от которого зависит быть или не быть.

Если к устройству сельскохозяйственных винокурен будет приступлено немедленно, то до времени образования их пройдет, по крайней мере, два года, и это как раз сойдется с тем временем, когда Австралия произведет сильное потрясение нашей экономической почвы; но оно уже не застанет нас неприготовленными к перенесению производимого этим потрясением колебания. Подумаем о том, что нас ожидает в том случае, когда мы будем продолжать свое бездействие, будем сидеть сложа руки и, не приступая к устройству сельского винокурения, будем заниматься только наводнением России циркулярами по акцизному ведомству? Отгадать не трудно: нищенство, подобное тому, какое видели мы на Ростовской ярмарке, образуется во многих уездах из тех людей, которые, не занимаясь хлебопашеством, живут на фабриках, долженствующих значительно уменьшиться от безденежья помещиков и крестьян по случаю прекращения спроса на хлеб. В каком же положении будет тогда дух народа, его внутреннее настроение? Не будем разгадывать будущего и омрачать наши дни новою скорбью. Еще успеем наплакаться и в то время, когда разразится над нами грозная австралийская туча; но заметим одно: черное пятно этой тучи уже показалось на дальнем небосклоне. Пора приготовлять громоотвод.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.