Вторая часть. Пекин

Вторая часть. Пекин

Чжу жу чэнь сы.

Когда государь оскорблен – чиновники умирают.

Китайское изречение

Китайская смута

Когда комендант фортов Таку получил ультиматум адмиралов о сдаче, то, согласно разрешению или приказанию из Пекина, он не дал адмиралам никакого ответа, но открыл огонь по иностранным канонерским лодкам и тем самым первый начал военные действия против союзников.

Можно различно толковать и оправдывать или не оправдывать образ действий китайского коменданта, действовавшего согласно инструкциям из Пекина, но остается несомненным тот факт, что начало военных действий и первый вызов принадлежали китайцам, но не союзным державам в лице их адмиралов. Дальнейшие события показали, что если бы адмиралы вовремя не приняли экстренных мер к тому, чтобы обеспечить свободный вход в Пэйхо, то военные действия были бы значительно затруднены и едва ли бы удалось освободить Тяньцзин и Пекин в два месяца.

7 июня в Пекине на улице был убит китайским солдатом германский посланник фон Кеттелер, отправившийся в Цзунлиямынь для переговоров. Сопровождавший его драгоман Кордес был ранен.

8 июня, через четыре дня после падения Таку, в Пекине был издан указ богдыхана, в котором между прочим объявлялось:

«Наши предки пришли помочь нам, и боги ответили на наши моления. Никогда еще не было такого выражения преданности и любви к отечеству. Мы объявили войну со слезами на глазах перед гробницами предков. Лучше сделаем все, что можем, и вступим в борьбу, нежели будем искать средств самосохранения, которые навлекут на нас вечную немилость. Все наши чиновники, высшие и низшие, имеют одно мнение. Без воззвания собралось несколько тысяч верных солдат. Даже дети взялись за копья в защиту государства. Иностранцы полагаются на свои мудреные планы, мы надеемся на небесное правосудие. Нечего и говорить о правоте нашего дела, но ведь число наших провинций более 20, а в них более 400 миллионов жителей. Нам не трудно будет защитить честь нашего государства».

В заключение указ богдыхана обещал различные щедрые награды всем отличившимся в бою, а также тем, кто сделает денежные пожертвования на ведение войны. Сейчас же в китайскую казну потекли богатые пожертвования от знатных мандаринов и именитых купцов.

После каждого боя с иностранцами китайские солдаты и офицеры немедленно получали денежные награды от своего правительства. Когда Тяньцзин был взят, английскому корреспонденту Сэведжу Лэндору удалось найти в брошенном ямыне вице-короля Юй Лу множество расписок китайских военных в получении наградных денег за победы, одержанные над иностранцами.

Так, майор Чэн Го Чунь получил за взятие двух американских пушек 50 лан. Полковник Ван И Цай за две головы американских солдат получил 100 лан. Одному из храбрейших офицеров китайской армии, поручику Ху День Цзя, бывшему в отряде генерала Не, было выдано в разное время много денег: 8 июня, за три дня удачного боя – 3500 лан, 11 июня – 5000 лан, 19 июня – 2500 лан, 20 июня – 10 000 лан 16 июня дано генералу Не 60 000 лан жалованья для его войск. Наградных выдавалось каждому офицеру обыкновенно по 10 лан и более, а солдату – по 4–5 и более лан. Особые награды выдавались для саперов, строивших траншеи, для шпионов и т. д. Когда успехи иностранного оружия становились все значительнее и опасность для китайских войск усиливалась, награды также выдавались в усиленном размере.

Особенные награды выдавались вначале и боксерам, которые получали от правительства также боевые припасы и продовольствие. Семье убитого боксера полагалось 100 лан вознаграждения, а за раненого – 30. В одной расписке значилось, что вице-королем Юй Лу было отпущено 3550 лан, по приказанию правительства, семьям убитых и раненых боксеров. Накануне взятия Тяньцзина Юй Лу выдал главному предводителю боксеров и добровольцев Чжан Те Чэну – 10 000 лан. Это была последняя сумма, записанная в ямыне вице-короля, который бежал со всеми чиновниками в день штурма Тяньцзина.

После того как вышел указ богдыхана от 8 июня, объявивший войну всем иностранным державам, те китайские губернаторы, которые особенно ненавидели иностранцев, сейчас же начали самое варварское преследование миссионеров и обращенных ими китайцев, живших в их пределах. Особенной жестокостью прославился Юй Сянь, правитель провинции Шаньси, смежной с Чжилийской провинцией.

Снова загорелись светочи христианства. Снова повторились ужасы первых времен апостольской проповеди. Миссионеры, со своими женами и детьми, беззащитные и закинутые на расстоянии 200–300 верст от моря в дебрях Шаньдуна, Шэньси и Шаньси, где они имели свои школы, лечили, учили и приносили много добра китайцам, были замучены озверелой толпой. Их головы были выставлены в китайских кумирнях. Миссионерки были изнасилованы, замучены и обезглавлены. Их детей мучили и убивали на их глазах. Тела убитых были выброшены за городские ворота. Их школы и госпитали разрушены и сожжены.

Губернатор Юй Сянь приказал привести к нему всех миссионеров, живших в главном городе провинции Тайюаньфу. Когда они были приведены, им было приказано пасть ниц перед губернатором. Затем два католических епископа и три миссионера были разом обезглавлены. Вслед за ними были казнены остальные мужчины, женщины и дети. Всего по приказанию Юй Сяня было казнено 37 миссионеров и 30 обращенных китайцев. Тела их были выброшены и ночью тайком погребены китайцами-христианами, за что было замучено 200 христиан.

Всего было замучено и казнено в течение трех месяцев военных действий 68 протестантских миссионеров, в том числе 28 мужчин, 20 замужних женщин, 20 девиц и 25 детей. В этом списке более всего пострадали американские миссионеры. Сколько погибло протестантов-китайцев – в точности совершенно неизвестно, ввиду гибели самих миссионеров, которые вели списки крещеных. Во всяком случае их нужно считать тысячами.

Удостоверено, что за это смутное время было убито 35 католических миссионеров, среди которых было 5 епископов, 28 священников и 2 сестры милосердия. Замученных и казненных католиков, китайцев насчитывают от 15 до 20 тысяч. Более всего их погибло в Маньчжурии.

Через несколько дней указ богдыхана, объявивший войну всем державам и истребление иностранцев, был отменен, и было повелено прекратить преследование миссионеров и их крещеных. В среде пекинского правительства произошел раскол. Одни высшие сановники, как например, бывший посланник в С.-Петербурге Сюй Цзин Чэнь, Юань Чан и Цюй Юн И, были на стороне иностранцев и мира. Другие, преимущественно Маньчжуры, князь Дуань, Юй Сянь, член Верховного совета «Цзюньцзичу» Ган И, член Цзунлиямыня и министерства юстиции Чжао Шу Цяо, генералы Чжун Лу, Дун Фу Сян и Ли Бин Хэн – были против иностранцев и настаивали на необходимости продолжать войну всеми силами, чтобы прогнать вторгшиеся иностранные войска.

Сюй Цзин Чэнь, бывший в России, хорошо знавший иностранцев и силу европейского оружия, представил горячий доклад богдыханше, в котором предостерегал от войны с иностранцами, предсказывая, что эта война кончится для Китая великим несчастьем.

Однако партия князя Дуаня взяла верх. Он и его друзья были уверены в непобедимости китайских войск, вновь обученных и вооруженных новейшими германскими пушками и ружьями. Сюй Цзин Чэнь был оклеветан ими за произнесение недостойных и дерзновенных речей и обезглавлен. По их приказанию, посольства в Пекине были осаждены, окружены баррикадами и траншеями, и все кварталы вокруг них выжжены. Было приказано стрелять по посольствам ежедневно и еженощно из ружей и пушек. Генералы Чжун Лу, Дун Фу Сян и Ли Бин Хэн заключили между собою триумвират и поклялись уничтожить всех иностранцев в Пекине.

Одновременно с бывшим посланником Сюй были казнены: Юань Чань – за три представленные им доклада, Цюй Ин И, Ли Шан и Ли Юань, советник министерства финансов, доказывавший, что Китай не в состоянии выдержать войну.

Однако более благоразумные и осторожные члены высшего правительства, при всей своей фанатичной ненависти к иностранцам, понимали, какой ответственности и какому возмездию они подвергают Китай и его династию, если в самом деле было бы совершено возмутительное истребление членов иностранных посольств в Пекине. Чтобы, с одной стороны, не допустить этого, а с другой – дать некоторый исход ярости и изуверству боксеров и солдат, охваченных одним чувством мести и ненависти и требовавших уничтожения иностранцев, – было приказано не давать боксерам и солдатам новых опасных ружей и пушек, а вооружить их старыми ружьями, фальконетами и чугунными орудиями и позволить им исподволь бомбардировать посольства из подобных ружей и пушек, выстрелы которых большею частью давали перелет. Кроме того, солдатам не было разрешено производить общего штурма и нападения на посольства, чего, конечно, не выдержали бы охранявшие их ничтожные десанты.

В течение всего июня месяца боксерское движение принимало все большие размеры по всему Северо-Востоку Китая, охватило Маньчжурию, и князь богдыханской крови Чжуан был назначен главою всех ихэтуанцев. Перед своим домом в Пекине он соорудил жертвенник, вокруг которого производились казни осужденных. Таинственные общины ихэтуанцев, ввиду опасного положения государства, уже теряют свой прежний чудесный облик и превращаются в храбрые дружины добровольцев, главная задача которых не волшебные заклинания и упражнения, а бой с иностранцами и спасение родины.

В конце июня китайское правительство мобилизует Маньчжурию и издает ряд распоряжений маньчжурским цзянцзюням о том, чтобы они были готовы начать военные действия против России.

Чтобы не допустить иностранных войск до Пекина, китайским генералам, находившимся в Тяньцзине, приказано удерживать иностранные отряды перед этим городом во что бы то ни стало.

Однако, с падением Тяньцзина и отступлением китайских войск к Бэйцану, пекинское правительство увидело, в какой опасности находится их столица, и поспешило заключить перемирие с осажденными посольствами и настойчиво предлагало посланникам выехать из Пекина под конвоем китайских войск.

Не получив соответствующих инструкций от своих правительств и не имея оснований доверять благонадежности китайских войск и искренности предложений китайских министров, посланники отказались выехать из Пекина.

Не желая, чтобы события Чжилийской провинции разгорелись во всекитайский пожар и вызвали войну 8 держав со всем Китаем, вице-короли южных провинций, начиная от Шаньдуна, приняли все меры, чтобы порядок и спокойствие в их областях не были нарушены и чтобы иностранные войска не имели никаких поводов войти в их пределы. Всем иностранным консулам ими были присланы успокоительные заверения. В самое тревожное время охрана европейцев в Шанхае была поручена русскому военному агенту, полковнику Дессино, который сейчас же собрал отряд из десантов и волонтеров и составил план обороны европейских концессий в Шанхае. Южные вице-короли сдержали свое обещание. Кроме нескольких единичных случаев убийства миссионеров, все время, пока продолжались смуты и военные действия на севере Китая, юг Китая оставался совершенно спокоен и нейтрален и ни войсками, ни оружием, ни деньгами не помог ни северу, ни его плененной и разграбленной столице.

Во время описываемых событий китайцы неоднократно уверяли иностранцев, что в Пекине воцарилось незаконное самозваное правительство, которое узурпаторски захватило власть, вызвало смуты и объявило войну державам. Не может быть сомнения, что китайцы высказывали такое мнение с единственною целью оправдать и обелить события, разразившиеся в Пекине.

Вопрос о законности указанного правительства можно рассматривать исключительно с формальной юридической стороны, а с этой стороны законность нисколько не была нарушена и никакой противозаконной узурпации высшей власти в Пекине не последовало. Как и раньше, так и впоследствии, государственными делами управляла вдовствующая богдыханша, а богдыхан по-прежнему оставался в стороне от дел по слабости своего здоровья и по-прежнему все государственные дела вершились его именем. Партия, преданная богдыхану и его реформаторским стремлениям, настолько малочисленна и слаба, что не имеет никакого влияния на дела империи, и действительной повелительницей Срединного государства была и остается по-прежнему вдовствующая богдыханша Ситайхоу.

Лишь только в Пекине стало известно, что Россия и другие державы предполагают послать значительные отряды в возмущенную Чжилийскую провинцию, то для объединения государственных дел в одних руках в такое тревожное время, декретом богдыхана от 29 мая был назначен государственным канцлером и председателем Цзунлиямыня человек, который считался в те дни наиболее подходящим, решительным и испытанным лицом, преданным престолу, – это был князь Дуань, дядя богдыхана и отец наследника престола.

Через 10 дней последовал указ богдыхана, объявивший войну державам и гонение на иностранцев. Когда правительство сообразило, чем может грозить Китаю этот указ, оно поспешило отменить указ тайными распоряжениями, но, чтобы спасти государство от нашествия иностранных войск, оно продолжало энергично вести военные действия как в Чжили, так и в Маньчжурии всеми средствами и всеми силами. До дня падения Пекина все распоряжения и повеления относительно обороны государства и ведения войны исходили из Верховного совета в Пекине – «Цзюньцзичу», председателем которого был князь Дуань.

Можно осуждать образ действий пекинского правительства и признавать его ошибки и исключительность и незаконность принятых им мер, но нельзя отрицать, что за все время развития боксерской эпопеи оно оставалось законным центральным китайским правительством, что доказывают факты, а с этими фактами нужно считаться особенно на будущее время, ввиду возможности повторения подобного кризиса в Китае.

Гонцы из Пекина

Заточенные в Пекине посланники и миссионеры постоянно пытались посылать в Тяньцзин китайских гонцов, которые с величайшей опасностью для жизни иногда доносили письма, но большая часть их была перехвачена китайскими солдатами и казнена. Все полученные депеши сообщали об отчаянном положении осажденных посольств, о постоянных нападениях и о необходимости скорейшего освобождения. От русского посланника ни разу не было получено ни одной депеши, и все мы были крайне встревожены относительно судьбы русской колонии в Пекине, о которой не имели никаких известий.

Если посланцу удавалось ускользнуть от китайских войск, кольцом окруживших посольства, то ему было так же трудно пробраться в лагерь союзников в Тяньцзине. Передовые посты не пропускали ни одного китайца, шедшего со стороны Пекина, так как среди таких китайцев попадались шпионы из китайского войска. Таким посланцам приходилось для своей безопасности пробираться ночью, прятаться в канавах и при встрече с иностранными солдатами делать знаки, показывать письма и креститься, чтобы их приняли за христиан.

Самое тяжелое известие было получено 16 июня, когда гонец доставил коротенькую записку от директора китайских таможен Роберта Гарта:

«Командиру европейского отряда. Осаждены в Британском посольстве. Положение отчаянное. Торопитесь. Воскресенье, 4 часов дня.

Р. Гарт».

Гонец объяснил, что это было воскресенье 11 июня (24 нового стиля). Но в это время в распоряжении союзников было всего 13 тысяч человек, с которыми они не решались выступить в поход, тем более что форты Тяньцзина еще не были взяты.

24 июня было получено известие через китайцев, что посольства еще целы. Китайские войска и боксеры в смятении. Боксеры не решаются приближаться к посольствам, так как их чудесная сила разрушена иностранцами. Если только у иностранцев достаточно пищи и оружия, то они могут еще долго держаться.

В русский лагерь однажды был приведен китаец, посланный из Пекина, по его словам, английским посланником с письмом. Ввиду опасности положения, его ночью по веревке спустили с городской стены, для того чтобы он не попался в руки китайцам в городе. Через 5 дней он добрался до передовых китайских войск возле Тяньцзина. Чтобы не быть ими замеченным, он целый день провел в канале, по горло в воде. Ночью он отправился по направлению к городу, но снова наткнулся на китайских солдат и должен был бросить свои сапоги, в которых он спрятал письмо английского посланника. Китайские солдаты его не тронули. Гонец был захвачен казаками и приведен в лагерь. Он показал, что все европейцы собрались в одном месте, в южной части Пекина. На городской стене поставлены 2 пушки, 1 английская и 1 германская, которые охраняют европейцев.

Хотя европейцы и в огромной опасности, так как они окружены войсками князя Дуаня и генерала Дун Фу Сяна, но правительство Дуаня не решается трогать европейцев. Продовольствия у европейцев есть на 2 месяца. Гонец указывал, что с южной стороны города существуют в канале старые ворота, через которые европейским войскам будет легче всего войти в Пекин. К сожалению, этому совету тогда не придали должного значения.

16 июля в Тяньцзин было доставлено письмо от английского посланника Клода Макдональда, который писал:

«Британское посольство. Пекин. 4 июля (21 июня) 1900.

Мы окружены китайскими императорскими войсками, которые стреляли в нас беспрерывно с 20 (7) июня. Мы отстаиваем следующую линию: Американское посольство и 60 ярдов по южной стене маньчжурского города, Русское посольство, Британское, часть противоположной стороны, охраняемая японцами, Французское и Германское посольства. Все остальные посольства вне этой линии и таможенные здания сожжены неприятелем, и развалины находятся в его руках. Его баррикады запирают нас со всех сторон. Неприятель предприимчив, но труслив. У него 4 или 5 пушек, одно 1-дюймовое скорострельное орудие, два 3-дюймовых и два 9– и 15-фунтовых, которыми они пользуются большею частью для бомбардировки. Наши потери по сегодняшний день: 44 убитых и почти вдвое больше раненых. Мы имеем продовольствия еще недели на две, но уже едим наших лошадей. Если китайцы не усилят своих нападений, то мы можем еще держаться несколько дней – дней 10, но если они выкажут решительность, то не более 4 или 5 дней. Поэтому нельзя терять времени, если необходимо предотвратить страшное избиение.

Китайское правительство, если только таковое существует, ничего не сделало, чтобы чем-либо помочь нам. Мы узнали, что все ворота заняты противником, но он не выдержит артиллерийского штурма. Легкий проход может быть сделан через шлюз-ворота канала, который мимо посольства проходит под южной стеной маньчжурского города.

Клод Макдональд».

В этом письме английского посланника есть чрезвычайно важное указание относительно самого удобного подступа в осажденные посольства. Как это ни странно, но неизвестно почему – англичане не сообщили об этой подробности письма начальнику русского отряда, желая, вероятно, воспользоваться данным указанием в свое время и исключительно в своих целях, что они впоследствии и сделали.

Если бы русские были предупреждены о существовании подобного подступа в посольства, то штурм Пекина принял бы совершенно другой оборот и не вызвал бы стольких потерь в русском отряде.

18 июля в Тяньцзин пробрался гонец, посланный японским посольством из Пекина 10 июля и пробывший 4 дня в плену у китайских солдат. Когда он пробирался через ворота вышеуказанного канала, он был схвачен солдатами, но успел проглотить листок врученного ему письма. Он рассказал следующее. Через несколько дней после перемирия между посольствами и нападавшими китайскими солдатами, генерал Дун Фу Сян издал строгий приказ, чтобы никакие съестные припасы не доставлялись посольствам. Перемирие было начато китайцами с целью выиграть время. Из Пекина ушли в Бэйцан войска генерала Дун Фу Сяна, назначение которых – препятствовать дальнейшему движению иностранных войск на Пекин. Ожидаются подкрепления с юга. По слухам, генерал Сун и вице-король Юй Лу представили богдыхану доклад, в котором настаивают на необходимости отбить обратно форты с помощью войск генерала Юань Ши Кая, Ли Бин Хэна и южных вице-королей. В этом смысле был издан соответствующий указ богдыхана в 29-й день 6-й луны (12 июля).

Приезд генерала Линевича

21 июля

Генерал-лейтенант Николай Петрович Линевич, командир 1-го Сибирского Армейского корпуса, Высочайше назначенный начальником Печилийского отряда, приехал в Тяньцзин 18 июля. Вместе с ним приехал его штаб и начальник штаба генерал-майор Василевский.

Старый боевой и славный кавказец, генерал Линевич, уже давно занес свое имя в русскую военную историю. По окончании Черниговской губернской гимназии, он поступил на военную службу в 1855 году в бывший запасной батальон Севского пехотного полка. В 1859–1864 годах молодой Линевич участвовал в Кавказской войне, дрался в Чечне и Дагестане и за отличие в делах с горцами был произведен в офицеры и получил первые боевые ордена. В 1877–1878 годах он дрался с турками, был в составе войск Карского и Кабулетского отрядов, нападал на турецкую батарею под фортом Мухлисо, был на разведке среди Андижанских высот и в кавалерийском деле у горы Большие Ягны, отражал турок на Муха-Эстатской позиции и, атакуя турок на Цихис-Дзирских, высотах был ранен одной пулей в руку, двумя пулями в ногу и контужен в бок.

В эту войну он получил орден Св. Георгия 4-й степени. Сперва он командовал 2-м Кавказским стрелковым батальоном, затем 84 пехотным Ширванским полком, 2-й Закаспийской стрелковой бригадой, в 1891-м произведен в генерал-майоры, в 1895-м назначен командующим войсками Южно-Уссурийского отдела, a затем командиром Сибирского Армейского корпуса.

По прибытии в Тяньцзин нового начальника русского отряда, ему сейчас же представились все командиры международных отрядов, которые отнеслись с должным вниманием и уважением к авторитету и военной опытности русского генерала. На третий день после своего прибытия генерал Линевич вместе с генералами Стесселем и Василевским объезжал наши позиции и производил рекогносцировку передовых китайских позиций возле Бэйцана, в 8 верстах от Тяньцзина. С приездом генерала Линевича старшим в чине среди других командиров стал русский генерал, следующим за ним по старшинству был начальник японского отряда генерал-лейтенант Ямагучи, известный деятель последней японо-китайской войны.

Еще до приезда генерала Линевича, командирами неоднократно обсуждался вопрос о необходимости безотлагательно приступить к походу на Пекин, ввиду угрожающих известий о положении посланников. Однако мнения военачальников расходились относительно цифры войск, необходимых для этой цели. Одни полагали, что достаточно 20–25 тысяч солдат. Другие находили, что не менее 40 тысяч человек должны быть налицо, для того чтобы китайские войска были рассеяны и связь между Таку, Тяньцзином и Пекином могла считаться обезличенной. Третьи советовали переждать периода дождей, который должен был наступить в конце лета и мог не только затруднить движение войск, но даже совершенно прервать всякое сообщение с Пекином на несколько недель.

Японцы были готовы немедленно отправить на театр военных действий 30 тысяч своих войск, но не решались на такую меру, опасаясь неудовольствия со стороны России, Франции и Германии, которые не могли, конечно, желать, чтобы международное дело освобождения посланников и прекращения китайского пожара было сделано одними японскими руками, хотя Англия и Америка поддерживали намерение Японии.

Русские советовали только одно – не торопиться. Несколько раз англичане, американцы и японцы заявляли русским, что они должны немедленно выступить в поход, и приглашали русских присоединиться к их отрядам. Русские считали такое выступление преждевременным и отказывались. Союзники, по-видимому, не решались двинуться вперед без русских – и поход откладывался. Наконец, раз англичане известили генерала Стесселя, что они безотлагательно выступают «завтра». Генерал Стессель ответил, что желает им «счастливого пути и всякого успеха», но присоединиться к ним не может, так как не имеет приказаний от своего начальства. Союзники очень рассердились, отложили экспедицию сперва на «послезавтра», а затем и совсем на неопределенное время.

21 июля генерал Линевич пригласил союзных командиров на военный совет. Присутствовали все командиры и начальники их штабов. Председательствовал Линевич. На этом совещании, которое продолжалось несколько часов, было решено, по особенному настоянию генерала Ямагучи, на другой день ночью атаковать соединенными силами Бэйцан, в котором укрепились китайские войска. Русские, французы, немцы, итальянцы и австрийцы двинутся с правого фланга, а японцы, англичане и американцы – с левого. Предположено окружить Бэйцан со всех сторон. Атакующие силы составят отряд в 15 тысяч человек. 6 тысяч интернациональных войск, под общим начальством полковника Анисимова, остаются в Тяньцзине для охраны города, ввиду возможного нападения со стороны вновь прибывающих китайских войск, недавно высланных, по слухам, из южных провинций.

В поход на Пекин

22 июля

В день Тезоименитства Государыни Императрицы Марии Феодоровны, 22 июля, русский отряд, совместно с отрядами союзных наций, двинулся против китайского лагеря Бэйцан, чем было положено начало похода на Пекин.

На улицах Тяньцзина шум и движение. Загремели огромные неуклюжие американские фуры, запряженные четверкою рослых жирных мулов и живо напомнившие американские прерии, романы Майн-Рида и его героев. Замелькали маленькие и чистенькие остроглазые японские кавалеристы на маленьких веселых вороных жеребцах. Застучали легкие скорострельные пушки франтовских и воинственных англичан в желтых шлемах и желтых тропических костюмах. Затопотали своими крепкими копытами тонкинские мулы, перевозившие на своих хребтах легкую горную батарею красивых и добродушных французов, одетых в синие шлемы и синие костюмы. Замаршировали всегда парадные, вымуштрованные и краснощекие германцы в круглых серых шлемах и широких блузах цвета китайских песков. Ржали, кричали и ревели лошади, мулы и ослы. Потащились грязные обозы, наполненные всяким скарбом, но только не огнестрельными припасами, тощих и голодных чернокожих индийцев, в цветных чалмах, песочных блузах и шароварах, с серыми лентами, обвивающими ноги, и в черных кожаных башмаках.

Гневное Небо-Тен было умилостивлено неисчислимыми и неисчерпаемыми потоками пролитой китайской и заморской крови и само пролило наконец первые тяжелые капли небесной влаги. Весь день и всю ночь шумел крепкий и упорный южный дождь и заливал лужами пыльные улицы Тяньцзина, дороги и изнемогавшие от засухи поля. В ответ на смертоносные раскаты еще недавно гремевших стальных орудий откликнулся небесный гром. Тяжело перекатываясь от одного небосвода до другого, он точно негодовал и смеялся над жалкими потугами людей подражать его царственным правам и потрясал тучи и землю своим победным грохотом.

Но, видно, еще мало было пролито крови. Сквозь шум ливня и среди торжествующих ударов грома было слышно, как тысячи людей шли в поход, тысячи ног топтали грязь, подковы коней разбрызгивали лужи, ружья и сабли бряцали, колеса орудий и телег скрипели, погонщики кричали, мулы и ослы ревели.

Так как общее наступление всех союзных колонн должно было последовать с рассветом, а до места было не более 12 верст, то я еще располагал временем и ночью, сидя в гостинице «Astor-House», писал корреспонденцию о последних событиях.

Около 2 часов ночи, задолго до рассвета, послышались отдаленные раскаты выстрелов. Видно, снова началось кровопролитие.

Я бросил писать и поспешил уложить на дорогу мой самый упрощенный корреспондентский багаж, т. е. ничего, кроме записной книжки с карандашом, засунутой в карман, и бутылки красного вина, уложенной в седло. Тут я вспомнил о револьвере, который был мне любезно подарен мичманом З. и ровно два месяца, забытый, мирно лежал на дне чемодана. Я живо разыскал оружие, которое могло быть весьма полезным, так как мне предстояло ехать одному, в темноте, по неизвестным дорогам. Я начал храбро заряжать револьвер, но… несмотря на все мои усилия, пули не имели никакого намерения держаться в барабане. Пули и револьвер оказались разных калибров. Окончательно убедившись, что мне не судьба носить оружие, я отправил револьвер обратно в чемодан, и, вооружившись для обороны если не от боксеров, то от комаров, хорошим плетеным хлыстом, похищенным мною из одной китайской кавалерийской импани, я вскочил на лошадь, которую когда-то купил у китайца-христианина и потерял ее во время своей болезни. Наши всеведущие и вездесущие казаки разыскали эту лошадь и объездили.

Меня постигла новая неудача. Лишь только я выехал из ворот гостиницы, лошадь пробежала несколько шагов и сейчас же основательно и с чувством так заиграла задними ногами, что я, недолго думая, очутился в луже.

Меня не столько испугала участь моего белого тропического костюма, который приобрел весьма странный вид, точно был разрисован смелой кистью импрессиониста или декадента. Меня больше встревожило будущее бутылки красного вина, находившейся в седле. В походе вино – незаменимое питье и с ним можно пить даже воду из Пэйхо. Я снова поймал лошадь, снова влез на нее и снова полетел на землю. При каждой моей попытке взобраться на седло, лошадь начинала играть задними ногами и выказывать самые враждебные намерения. К моей величайшей досаде, лошадь не только не убежала совсем, чтобы оставить меня по крайней мере в покое, но продолжала ходить возле дороги. Была ли эта лошадь настроена боксерами и потому ненавидела всех иностранцев, или она слушалась только русских казаков, которые на ней ездили, или, быть может, она не терпела только одних журналистов и корреспондентов, но она решительно отказалась меня возить, и я был принужден отвести ее обратно в конюшню и взять другого коня. Я был в отчаянии и боялся, что, благодаря капризу моего четвероногого врага, я не успею нагнать нашего отряда и не увижу самого интересного момента боя.

Проехав через мирно спавший Тяньцзин и обогнув разрушенные и сожженные деревни перед вокзалом, с валявшимися прогнившими трупами китайцев, я пересек опустошенные поля, на которых два последних месяца бились международные отряды желтого, красного и белого племени. Дрались здесь китайцы и японцы, маньчжуры, чжунгары и монголы, буряты, татары, английские индусы, бенгалы, пенджабы, сикхи, гуркасы, раджипуты, французские аннамиты, малайцы, американцы, евреи, англичане, германцы, австрийцы, итальянцы, французы, австрийские чехи, словаки, поляки и русские.

На самых мирных землепашцев и торговцев, двести лет ни на кого не нападавших и ненавидевших войну, ополчились племена Азии, Европы и Америки. На желтых китайцев пошли войною единоплеменные и единоверные им желтолицые японцы. Приплыли посланные англичанами индусы, разделенные от китайцев величайшими горами и равнинами и давно не враждовавшие с ними.

Перепутались не только племена, но и веры. В обоих воюющих лагерях были конфуцианцы, буддисты, магометане и шаманы. Заодно с христианами шли брамины и язычники. На стороне европейцев были китайцы-христиане и целый китайский полк, привезенный англичанами из Вэйхайвэя. С другой стороны, у китайцев было европейское оружие и они дрались по правилам европейского военного искусства, которому их обучили европейцы-инструктора.

Это было такое странное и роковое смешение людей и понятий, что спуталось даже представление о смысле и цели всей этой войны.

И китайцы и союзники дрались друг с другом ради одной и той же цели и одними и теми же средствами – «на пользу Китая». Первые отстаивали честь и свободу Китая. Вторые шли устанавливать в нем порядок и освободить посланников. Но было ли от этого Китаю легче?

Впервые в истории человечества, на берегах Тихого океана сошлись для кровавого спора разные племена Азии, Европы и Америки. Если война разъединяет и ссорит народы, то она же собирает, связывает и даже сближает враждующие племена. Духовная сила и ширина каждого народа и отдельного человека полнее и глубже всего познаются в пору испытаний. Пестрые разноязычные и разноверные отряды, собравшиеся на Печилийских полях, и под огнем и во время мира имели много случаев приглядеться и привыкнуть друг к другу, заметить, кто в чем силен и слаб, и потом дома на родине рассказать все то, что они видели и слышали.

В 1860 году Китай имел столкновение с двумя державами – Англией и Францией. Через 35 лет он воевал с Японией. Через 40 лет ему пришлось вступить в борьбу уже с восемью державами.

Не есть ли китайская распря 1900 года предзнаменование грядущей великой борьбы, которая разразится в неотдаленном будущем на Китайской равнине между разными народами Европы, Азии и Америки, для дележа берегов Тихого океана?

Бэйцан

23 июля

Все утро с севера, со стороны Бэйцанских позиций, доносились то протяжные и воющие, то гулкие и трещавшие раскаты отдаленной пальбы. Слышно было, как звуки передвигались к северу и то застывали, то гремели еще ожесточеннее, и по ним можно было судить, что отважные японцы, бывшие в авангарде союзников, завязали горячий бой, не щадили ни китайцев, ни своих снарядов, ни себя и разбивали врага наголову. Но и китайцы не щадили японцев, и их ответные выстрелы не переставая грохотали во всех концах Бэйцанского лагеря.

Я знал, что Бэйцан был расположен в 12 верстах от Тяньцзина по железной дороге, и поехал вдоль полотна отыскивать наши войска. Дождь прекратился еще ночью, тучи рассеялись, взошло солнце и засеребрило на свежеумытых травах, цветах и деревьях еще не опавшие живительные капли дождя.

По полученным донесениям, китайский укрепленный лагерь был сооружен между городком Бэйцан, лежащим на левом берегу Пэйхо, и полотном железной дороги, ведущей к Пекину.

Согласно диспозиции боя, 6500 японцев, 1800 англо-индийцев и 1000 американцев, со своими орудиями, должны были наступать на лагерь со стороны Пэйхо – с запада. Русские полки: 9-й, 10-й, 1-й батальон 12-го полка и 2 сотни верхнеудинцев и читинцев, 2 роты германской морской пехоты, 1 1/2 батальона французских колониальных войск, полроты австрийских моряков и полроты итальянских и 2 французские горные батареи, под общим начальством генерала Стесселя, обходили с востока и должны были атаковать со стороны железной дороги. В центре, вдоль полотна железной дороги, двигались для демонстрации 2 русские батареи, 1 французская полевая батарея и 2 роты 2-го полка, под общим командованием полковника Келлера. Всего шло на Бэйцан около 15 000 человек.

По разрыхленным дождем вязким дорогам, среди полей гаоляна, среди мирных огородов и красивых рощиц показались белые рубахи русских, синие куртки французов, песочные блузы немцев и матросские голландки австрийцев и итальянцев. Колыхаясь и сверкая, двигались ружья – целый стальной лес. Сверкали штыки, сабли, пушки, и слышался многотысячный топот человеческих и лошадиных и мулиных ног. Разноплеменное войско двигалось тихо, молча – точно по китайским полям медленно пробирался великолепный исполинский удав, извивавшийся и игравший на солнце своей блестящей чешуей. Это был отряд генерала Стесселя, который шел обратно с поля сражения в полном порядке, в то время как канонада еще бушевала над Бэйцаном. Что случилось?

Офицеры рассказали, что весь отряд генерала Стесселя накануне вечером собрался за Лутайским каналом и стал биваком. Ночь провели под жестоким проливным дождем, в грязи и вымокли как рыбы. На рассвете вся равнина, по которой должен был идти отряд, оказалась залита водою. Чтобы воспрепятствовать движению иностранного войска, умные китайцы заблаговременно провели рвы, устроили шлюзы и сумели за одну ночь так наводнить всю местность, что она обратилась в озеро, которое не было никакой возможности пройти: воды было по грудь. Не рассчитывая на свою храбрость, изобретательные китайцы придумали обороняться с помощью природы. Генерал Стессель решил отступить и обходным движением присоединиться со всем своим отрядом к японцам, которые уже штурмовали Бэйцан.

Я поскакал дальше вдоль железнодорожной насыпи в погоню за демонстративной колонной полковника Келлера. Позади остался Лутайский канал и 1-й железнодорожный мост, который русские взяли с такими усилиями 30 июня, затем 2-й мост и 3-й, возле которого 4 июня были освобождены наши саперы и где я впервые увидел бой и познакомился сам с китайской шрапнелью. Перед этим мостом стоял паровоз, несколько вагонов со шпалами и рельсами и солдаты Уссурийского железнодорожного батальона исправляли полотно.

– Что вы здесь делаете в виду неприятеля? – спросил я знакомого офицера.

– Чиним путь.

– Да ведь китайцы могут видеть вас и ваш поезд из своего лагеря.

– Не наше дело. Полковник Келлер, наш командир, приказал нам чинить путь по пятам русского отряда – мы и чиним. Это нам не впервые. Уже верст на 6 от Тяньцзина мы восстановили дорогу.

У 4-го моста, в поле, прикрытые высокой кукурузой и гаоляном, чернели зарядные ящики, лошади и люди. За ними перед свеженасыпанными окопами стояло рядом 16 русских пушек 2-й и 3-й батарей и 6 французских. Под тропическим дождем, в глубокой темноте, русские и французские артиллеристы под общим начальством подполковника Мейстера, с величайшим трудом протащили орудия по размытым дорогам, по рытвинам и болотам, окопались и с утра начали бомбардировать левый фланг китайцев. При батареях был десант наших моряков, под командою лейтенанта Родионова. Не стесняясь тем, что в его распоряжении была только горсточка людей, лейтенант Родионов храбро обстреливал китайцев. Я не знаю, какой урон от этого десанта понес китайский лагерь, но рад сообщить, что в десанте Родионова никаких потерь не было.

Французы и русские действовали дружно, и их ядра производили смятение в противолежащем лагере, который тянулся длинной цепью желтых песчаных окопов. Мелинитовые бомбы французов, разорвавшись в лагере, подымали черные столбы дыма и песку, разбивали окопы и разбрасывали палатки. Без бинокля было видно, как китайские солдаты в отчаянии бегали по лагерю и постепенно исчезали. Их знамена пропадали. Уходя, китайцы пробовали отстреливаться, и несколько гранат упало возле наших зарядных ящиков. К полудню по всем фронтам пальба замолкла. Китайский лагерь опустел. Бэйцан был взят.

Главная заслуга во взятии Бэйцана принадлежала японцам. Хотя общая атака союзников, по соглашению командиров, должна была начаться с рассветом, однако японцы начали штурмовать Бэйцан еще ночью и, конечно, приняли и перенесли первый огонь и всю тяжесть боя. Японцы с такой стремительностью и отвагой брали одни китайские окопы за другими, что ворвались в самый центр лагеря и ввязались в кровопролитный рукопашный бой. Сцепившись со своими недавними единокровными врагами, китайцы оказали геройское сопротивление и не легко отдали свой лагерь. Эта жестокая сеча решила дело, но дорого стоила японцам. В то время как у других союзников не было никаких потерь, у японцев были убиты: 1 офицер и 41 солдат, ранены: 12 офицеров и 234 солдата, 8 человек пропало без вести.

И впоследствии японцы не щадили своих солдат и первые рвались в бой, не выжидая союзников, не желая действовать по выработанному плану и не боясь тех потерь, которые они несли. Трудно объяснить такой образ действий. Искали ли японцы военной славы, желая доказать на международном состязании свою храбрость и силу и право на звание великой державы, желали ли они присвоить себе первенствующую честь уничтожения китайской армии и освобождения Пекина и на основании этого выговорить себе известные выгоды при заключении мира, или же они просто хотели первыми захватить богатые китайские обозы, нагруженные серебром, раньше, чем это успеют сделать союзники, – на эти вопросы могут ответить знатоки японцев.

За все время Печилийской кампании 1900 года, от осады Тяньцзина и до штурма Пекина, главными действующими силами, которые вынесли на себе всю тяжесть международной экспедиции, которым принадлежали почин и направление военных действий и от боевых качеств которых зависел исход экспедиции, – были русские и японцы. Но способ ведения наступления и боя был весьма различен у обоих союзников, хотя и русские и японцы видели в войне свое прирожденное национальное искусство. Если судить по Печилийской экспедиции, то из современных наций нужно считать самыми воинственными, знающими и любящими военное дело – русских, германцев и японцев.

Французские офицеры сами говорили, что их колониальные войска принадлежат по своему составу к числу их слабейших войск и поэтому особенными боевыми качествами не могли отличаться. Зато их артиллерия выше всяких похвал. Германцы, которых было всего две роты, и по улицам Тяньцзина и на поле сражения ходили как на параде, и русские офицеры единогласно отзывались о них, как о прекрасных боевых товарищах, стойких и неустрашимых. Свободолюбивые американцы хотя безусловно и были храбры, но не признавали ни дисциплины, ни стратегии, ни тактики и шли на штурм Тяньцзина так беззаботно, точно они отправлялись на охоту за китайцами, а не на серьезный бой. И в этом же сражении заатлантические солдаты показали, что они могут драться хорошо только тогда, когда это им будет удобно и легко.

Англичане очень красиво носили военную форму, щеголяли своими доспехами и весьма важно и храбро выступали, но на военное дело они смотрели как на спорт, который из всех излюбленных ими спортов был им, по-видимому, менее всего известен и интересен. Английские стрелки и артиллеристы мужественно держались под огнем, но те несчастные отряды тощих тонконогих и худосочных сипаев, не умевших и боявшихся стрелять, которых англичане навезли из Индии, нельзя, конечно, считать за войска.

Когда при штурме Бэйцана японский генерал Фукушима просил англичан выслать бенгальских улан на подмогу японской коннице, эти уланы так и не явились на помощь, о чем свидетельствует также английский корреспондент Лэндор. Он также подтверждает, что при наступлении на Бэйцан американцы совершенно непонятным образом потеряли дорогу и никак не могли найти Бэйцана. Поэтому они не принимали никакого участия в сражении и явились в Бэйцан, когда дело было уже кончено.

Зато японцы рвались в бой как тигры. Свои атаки они предпочитали делать глубокой ночью и любили быстроту и натиск, стремясь в самую огненную сечу, напролом, врываясь в самую середину неприятельской позиции, где они устраивали кровавую резню. Они были весьма отважны и стремительны, но им недоставало той выдержки, того спокойствия и обдуманности, которыми отличаются русские. Они шли целым отрядом разбивать противника прямо в лоб, без обходных и демонстративных движений, – не ослабляя противника предварительно артиллерийским огнем и не выжидая спокойно результатов боя, что всегда делали более хладнокровные русские. Зато у японцев был всегда максимум потерь, тогда как русские достигали тех же результатов при минимуме раненых и убитых.

Боевые действия по всем правилам военного искусства, изученного веками, вели только русские, достойные потомки великого учителя всех армий – Суворова, провозгласившего не только быстроту и натиск, но также глазомер, которым пренебрегали японцы.

В захваченном лагере

Когда еще продолжалась пальба между нашей артиллерией и левым флангом китайцев, далеко впереди, возле китайского лагеря, над 5-м железнодорожным мостом блеснул чей-то флаг. Чей он? русский, китайский или союзников? мы впились в бинокли, которые показали на флаге три полоски: белую, синюю и красную. Слава Богу – наш!

Немедленно было приказано прекратить пальбу по линии железной дороги, на которой вспыхнуло несколько фугасных взрывов и взлетели черные столбы дыма.

Поле кончилось, и вся местность была залита водою, напущенною китайцами из канала. По этой безграничной топи вела единственная сухая нить – насыпь железной дороги. Собственно, это была насыпь одного камня и щебня. Шпалы были давно сожжены и раскиданы боксерами, а рельсы кое где валялись вдоль пути. Конь с трудом ступал по острым камням. Вдоль насыпи тянулись электрические провода фугасов, которыми китайцы минировали дорогу.

У 5-го моста оказался полковник Модль, командир 2-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, с двумя ротами своего полка. Модль со своими стрелками пробрался вдоль минированного полотна железной дороги и обрезал провода заложенных фугасов. Китайцы успели взорвать несколько фугасов, но не рассчитали расстояния, благодаря чему отряд стрелков не пострадал, Модль захватил две гальванические батареи, поставленные у 5-го моста, и водрузил над мостом русский флаг, на крайнем левом фланге китайцев, которые бежали еще дальше на север, вдоль железной дороги.

Китайский лагерь представлял грандиозное саперное сооружение. Это был тройной ряд траншей и окопов, тянувшихся на несколько верст и расположенных в 500 шагах один позади другого. Всюду были разбиты циновочные и холщовые палатки, в которые мы сейчас же забрались, чтобы спастись от жгучих лучей солнца и мучительного блеска этой бесплодной песчаной пустыни. Возле палаток валялись ружья и ящики с патронами. Орудия были увезены. Китайцы сделали все, что могли: возвели сильные и сложные траншеи, наводнили местность, минировали железную дорогу и геройски отбивались всю ночь и утро. Их трупы всюду попадались в лагере. Но со времени падения Тяньцзина счастье им изменило.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.