III РЕВОЛЮЦИЯ ПОБЕЖДАЕТ

III

РЕВОЛЮЦИЯ ПОБЕЖДАЕТ

Части генерала Фрейре полностью отрезали остров Леон от суши, а генерал Кампана крепко держал Кадис. Колонну Риэго — главную надежду восставших — абсолютисты загнали в далекие сьерры. Казалось, революционная армия была обречена на неизбежную гибель.

Из Севильи Фрейре слал в Мадрид многообещающие реляции и требовал подкреплений, заверяя короля Фердинанда в том, что он скоро подавит мятеж и захватит всех его зачинщиков.

Но подвижная колонна Риэго путала все карты. Фрейре не мог решиться начать генеральную атаку на остров Леон до тех пор, пока у него за спиной бродил отряд смелых бойцов-революционеров, связывавших его кавалерию, грозивших взбунтовать воинские гарнизоны в глубоком тылу.

Все внимание трусливого правительства и бездарных королевских генералов было приковано к тому, что происходило на юге Испании, в Андалузии. Они лихорадочно стягивали туда свои силы, оголяя остальные провинции. Это развязывало руки революционерам Галисии, Каталонии, Наварры, Валенсии.

Помощь герою Кабесаса становилась лозунгом назревавшего восстания на севере. Либералы теперь действовали здесь почти открыто, и их энергия возрастала по мере того, как положение восставших в Андалузии становилось все более безнадежным.

21 февраля, почти через два месяца после того, как отважным астурийцем был зажжен в Кабесасе костер свободы, искра его воспламенила Галисию. В этот день Риэго уводил свою поредевшую колонну из-под Малаги…

Поднялась Ла-Корунья! Горсть смело действовавших патриотов арестовала капитан-генерала, провинциальных сановников и провозгласила конституцию 1812 года. Это послужило сигналом для революционеров Эль-Ферроля, восставших спустя два дня. Феррольцы завладели губернаторским замком, и весь городской люд присягнул на площади города Хартии Кадиса. За этими двумя городами последовал Виго.

Власти отступали везде почти без сопротивления. И лишь в клерикальном Сантьяго-де-Компостела граф Сан-Роман пытался преградить путь нараставшей революционной волне. Он собрал оставшиеся в провинции войска и мобилизовал ополчение. Патриоты направили против него 500 необученных, плохо вооруженных рекрутов. Убоявшись, видимо, и этих слабых сил, граф не принял боя и отошел от Сантьяго на двадцать пять лиг к югу — к Оренсе. Революция овладела самым многолюдным и богатым городом Галисии.

Сан-Роман располагал внушительными силами — двумя регулярными полками пехоты, 10 гренадерскими ротами, несколькими эскадронами кавалерии. Он занял в Оренсе почти неприступную позицию.

Революционная хунта Галисии действовала стремительно. Ее воззвания, проникшие во все углы провинции и в самый вражеский стан, поднимали ремесленников и торговцев в городах, вербовали приверженцев делу революции среди офицерства и нижних чинов армии.

Опасаясь бунта в своих войсках при первом же боевом соприкосновении с патриотами, Сан-Роман вынужден был оставить Оренсе и уйти в Кастилию.

Вся Галисия — одна из самых богатых и обширных областей королевства — оказалась в руках сторонников конституции.

* * *

Камарилья и двор, ошеломленные новой катастрофой, в припадке страха, этого худшего советчика в минуту опасности, стали принимать беспорядочные меры. Министры совещались дни и ночи, выносили и отменяли решения, отдавали губернаторам и командующим провинциальными гарнизонами сбивчивые, противоречившие одно другому распоряжения.

В конце февраля столицы достигла потрясающая новость: Мина пробрался из Франции в Наварру и поднял наваррские полки. Революционная хунта избрала его вице-королем Наварры.

Пламя мятежа охватило и Арагон с Каталонией. В Барселоне и Сарагосе среди бела дня раздавались крики: «Да здравствует полковник Риэго! Смерть тиранам!»

Король уже стал сомневаться в верности мадридского гарнизона и даже гвардии. Он созвал тайное совещание командиров столичных полков. Доклады их были неутешительными. Королю прочли длинный список гвардейских офицеров, связанных с масонскими ложами.

Фердинанд чувствовал, что трон под ним шатается. Надо было как-то приспособляться к обстоятельствам. Коронованный пройдоха лелеял надежду на то, что ему как-нибудь удастся обмануть восставший народ. Только бы усыпить революционеров обещаниями. А уж потом он сумеет прибрать их к рукам!

Правда, у Фердинанда оставался еще один козырь. Военному министру удалось стянуть, в Ла-Манчу, к городу Оканье, несколько полков, офицерство которых не было заражено либеральными идеями. Эта армия еще могла спасти положение. Нужно только отдать ее в руки надежного, преданного режиму генерала. Остановив свой выбор на графе Лабисбале, Фердинанд рассчитывал, что недавняя измена этого генерала кадисской революционной хунте на Пальмовом Поле навеки связала его с самодержавием.

Облеченный чрезвычайными полномочиями, граф выехал 3 марта из Мадрида в Оканью. А через три дня в столицу пришла весть, что Лабисбаль провозгласил в Оканье конституцию 1812 года.

Во дворце царило смятение. Фердинанд срочно вызвал к себе из Вальядолида опального, но все еще пользовавшегося в армии влиянием генерала Бальестероса.

Бальестерос шел по дворцовым покоям, бросая торжествующие взгляды на жалких, растерянных придворных. Перед ним широко распахнулись двери королевского кабинета. Вызывающе стучали генеральские сапоги по драгоценному паркету.

Фердинанд наговорил дону Франсиско комплиментов и стал просить у него совета: как унять волнения в армии?

Глаза самодержца пытливо всматривались в генерала. Король ждал от него спасения.

С брезгливым презрением глядел Бальестерос, как напряженно улыбается Фердинанд, как подергиваются его толстые, обвислые губы. Дон Франсиско вынул из кармана текст конституции — старый кадисский оттиск, за какой тысячи испанцев угодили в тюремные подземелья. Он протянул его королю:

— Спасение трона — в этом!

Круто повернувшись на каблуках, генерал покинул кабинет.

* * *

Мадрид жил неспокойной жизнью. По приказу инквизиции газеты хранили полное молчание о событиях в Андалузии. Но за них старалась людская молва.

На площади Пуэрта дель Соль — в сердце столицы — с утра до поздней ночи группы людей оживленно делились «самыми достоверными» новостями с юга, неизвестно откуда почерпнутыми. Суровая правда, пробежав сотни лиг и пройдя через тысячи уст, преображалась в сильно разукрашенный вымысел. Мадридцы рассказывали друг другу, что восстала вся Испания к югу от Ла-Манчи и Эстремадуры, что полковник Риэго идет на столицу во главе всей экспедиционной армии.

Народ жаждал политических перемен и ловил все эти россказни. Всюду можно было услышать полные обещаний имена: Леон, Кабесас, Риэго, Кирога…

Каждый день столица узнавала о новых восстаниях, новых победах революции. Галисия, Наварра, Арагон, Каталония!.. Затем стало известно о крушении последней надежды абсолютизма — о том, что произошло в Оканье.

Торговцы закрыли свои лавки, ремесленники бросили работу, врачи забыли о больных — все население вышло на улицы. Густые толпы запрудили центральные площади. Злобные физиономии приверженцев абсолютизма тонули в массе оживленных, радостных лиц.

Обойдя часовых самодержавия, революция завладела столицей!

«Поход колонны Риэго приковал к себе всеобщее внимание, — писал Маркс в своих очерках «Революционная Испания», — провинции были полны ожидания и жадно следили за каждым его движением. Умы, пораженные смелостью Риэго, быстротою его действий, энергичным отпором врагу, приписывали ему воображаемые триумфы, прибытие подкреплений и присоединение масс народа, чего в действительности не было. Вести о предприятии Риэго, доходя до самых дальних провинций, достигали преувеличенных размеров, и эти наиболее отдаленные от места действия провинции первые высказались за конституцию 1812 года. Испания до того созрела для революции, что даже ложных вестей оказалось достаточно, чтобы вызвать ее…»[32].

6 марта на стенах домов столицы появились афиши, в которых правительство призывало мадридцев к спокойствию. Сообщалось, что король назначил диктаторскую хунту с инфантом доном Карлосом во главе, которой он поручал разработать неотложные государственные реформы. В тот же день появился и королевский декрет о немедленном созыве кортесов.

Но на какой основе намерен Фердинанд созвать представителей Испании? Уж не рассчитывает ли он возродить старое, сословное представительство из депутатов от дворянства, духовенства и городов?

Декрет о кортесах только подлил масла в огонь: агитаторы либералов тотчас разъяснили смысл маневров Фердинанда.

Столицу охватило чрезвычайное возбуждение. Гневная, угрожающая толпа бурлила и клокотала. Над морем голов то и дело поднимались неизвестные дотоле ораторы, бросавшие в народную массу призывы раз навсегда смирить коронованного обманщика. Подхваченные тысячами голосов, гремели боевые клики:

— Да здравствует Риэго!.. Долой тиранию!

— Да здравствует конституция!

— Во дворец! Во дворец!

Из казарм вывели гвардию. Но даже янычары тирана не посмели поднять оружие на единый в своем порыве народ. Конные гвардейцы разъезжали по улицам, уговаривая мадридцев разойтись по домам.

Волны восстания грозили снести здание испанской монархии.

7 марта король обратился к своим подданным с воззванием: «Чтобы избежать кривотолков относительно вчерашнего моего декрета о немедленном созыве кортесов и зная общую волю народа, я решил принести присягу конституции, обнародованной чрезвычайными кортесами в 1812 году».

После шести лет неограниченной тирании король вынужден был, наконец, отступить и согласиться на конституционную систему управления.

К вечеру на Большую площадь собралась полная энтузиазма молодежь, чтобы отпраздновать только что одержанную победу. Юноши водрузили Доску Конституции и окружили ее кольцом факелов. Нескончаемой цепью тянулись жители столицы к раскрытой хартии свободы, преклоняли перед ней колена, целовали багровевшие в смоляном пламени строки, политые кровью лучших сынов Испании.

Мадридцы предавались безмятежной радости, украшали свои жилища гирляндами цветов и флагами, слушали в церквах благодарственные мессы.

Но уже 9 марта агитаторы распространили в народе слух об отказе короля принести присягу. Ко дворцу потянулись вооруженные чем попало толпы. Тысячи людей настойчиво требовали, чтобы Фердинанд тут же, при всем народе, поклялся в верности конституционному режиму.

Фердинанд укрылся во внутренних дворцовых покоях. Толпа стала напирать на цепи гвардейцев, грозя ворваться во дворец. Подавив в себе ярость бессилия, король принял парламентеров. Толпа выбрала шесть человек для ведения переговоров.

Делегатов не допустили дальше дворцовой лестницы. Они потребовали от монарха немедленного восстановления аюнтамиенто — городского самоуправления, какое существовало до 1814 года. Король вынужден был согласиться на это.

Набранный тут же на площади алькальд города маркиз Мирафлорес поднялся на дворцовый балкон и стал предлагать кандидатов в аюнтамиенто. Народ принимал или отвергал каждую кандидатуру криками: «Хорошо, хорошо!» или: «Нет, это раболепный!»

Вновь избранное аюнтамиенто направилось в полном составе во дворец и приняло присягу Фердинанда на верность конституции 1812 года.

В тот же день Фердинанд VII, ставший отныне царствовать «волею народа», назначил Временную совещательную хунту, которая должна была управлять страной впредь до образования конституционного правительства.

В новом обращении к испанцам король выразил свое столь же безграничное, сколь и лицемерное удовольствие по поводу происшедшего: «Пойдемте же все с открытой душою — и я первый — по конституционному пути!»

* * *

— Мой Эваристо, верный боевой товарищ… Понял ли ты? Нам не уйти из этих степей. За нашу шкуру обещана высокая награда. Всадники О’Доннеля рыщут по всем дорогам… Что до меня — я живым не дамся им в руки!

— Я с тобой до конца, Рафаэль!

— Висеть перед ними в петле, как Маркесито… Нет, им не удастся любоваться моей казнью! А тебя они, может быть, помилуют.

— Мы оба астурийцы, Рафаэль! И я сумею достойно закончить наше дело. Милости тирана не хочу!

Уже трое суток Риэго и Сан-Мигель пробираются на юг. Идут звездными весенними ночами глухими дорогами, прячутся, пока светит солнце. Изодранный в клочья мундир, пропитанный потом, жжет измученное тело. Нестерпимо горят воспаленные глаза.

Лежа за придорожными кустами, неподалеку от какой-то деревни, беглецы ждут прихода третьей ночи.

— Гляди, Эваристо, вот там на юге обозначилась Сьерра-де-Арасена. Этой ночью доберемся до гор… Да все это ни к чему! Не осталось ни крошки хлеба! Если зайти в деревню — первый же крестьянин выдаст нас. Черт побери! А ведь совсем близко до океана, до Уэльвы, Сан-Лукара…

— Что нам от этого?

— У нас тысяча реалов! Рыбак доставил бы нас на парусах в Гибралтар…

Сан-Мигель чуть улыбнулся:

— Хочется жить?

— Да, хочется!.. И я дал бы отрубить себе руку перед смертью, только бы узнать: держится еще на Леоне Кирога?

Ветер донес до них густой колокольный звон.

— Что это? Разве сегодня праздник?

— Нет… Шестнадцатое марта — как будто никакого праздника… Дьявол! Наверно, и здесь оглашают крестьянам приказ о награде за наши головы.

Риэго и Сан-Мигель залезли поглубже в кустарник.

Деревня зашумела, как потревоженный улей. На дорогу вышла длинная процессия. Впереди несли образа и хоругви, статуи святых. Шли парами молодые девушки под белыми покрывалами. Сзади плелось все население деревни.

Процессия подошла к часовне, стоящей на перекрестке дорог. Священник прочитал несколько слов по бумаге, затем взмахнул рукою, и крестьяне прокричали что-то. А потом весь кортеж в том же порядке повернул обратно к деревне.

— Нет, это не то, — прервал молчание Сан-Мигель. — Празднуют день какого-то местного святого.

По дороге приближалось несколько крестьян. Друзья замерли за своим укрытием и стали напряженно вслушиваться.

Глухой бас раздраженно скрипел:

— Покоя от них нет, от столичных нехристей! Опять старое затеяли. Помнишь, когда дрались с французами…

— Отец Сальвадор говорит, что это для одной видимости… чтобы, значит, королю легче было переловить всю свору. Говорит, велено из Мадрида присягать пока что этой самой… Тьфу, нечистая сила! И не выговоришь… кон-стин-тусии!

— Ой, гляди, что это?! Исусе сладчайший… матерь божия!..

Из кустов на дорогу выскочило двое — взлохмаченные, оборванные бродяги. С громкими криками, размахивая руками, бросились они со всех ног в сторону деревни. Крестьяне долго смотрели им вслед, потом злобно выругались и пошли дальше.

* * *

Севилья неистовствовала. К посаде, где остановился Риэго, двигались манифестации и делегации, восторженные почитатели и просто любопытные.

— Да здравствует Риэго! Слава бессмертному герою! Слава бесстрашному рыцарю свободы!..

Рафаэль был потрясен и глубоко растроган бурными проявлениями народной симпатии. Он обращался с балкона к пришедшим с приветствиями севильцам, принимал из рук красавиц букеты алых роз, целовал детей, распевавших перед ним хвалебные гимны, наспех сочиненные местными поэтами, которые сравнивали его с Александром Македонским, со Сципионом и даже с самим богом войны Марсом.

Вожди севильских либералов настояли на устройстве триумфального шествия из собора в аюнтамиенто и оттуда к дому капитан-генерала, почетным гостем которого стал Риэго. Рафаэль сидел в открытом экипаже с Эваристо Сан-Мигелем, приветственно махал рукой севильцам, теснившимся по пути следования кортежа. Поминутно останавливая возницу, он взбирался на козлы, говорил, говорил… и с нетерпением ждал конца церемонии.

Уже на другой день Рафаэль почувствовал усталость от расточаемых ему похвал. Он стал торопиться с отъездом на остров Леон, в армию.

* * *

После того как в Андалузии стало известно о восстаниях в Галисии, Арагоне и Каталонии, генерал Фрейре, блокировавший патриотов на острове Леон, как будто примирился с революцией. Фрейре прибыл в Кадис. Выйдя на балкон дворца, он посылал ликующему народу воздушные поцелуи, смахивал с глаз слезы умиления:

— Веселитесь, друзья мои! Только не нарушайте порядка.

Целую ночь напролет гадитанцы веселились и плясали. А с утра воздвигли трибуны на центральной площади Сан-Антонио, где должна была происходить церемония установки Камня Конституции.

Но в тот самый час, когда на площади собралось 50 тысяч га дитанцев и начались торжества, Фрейре и Кампана выпустили из казарм пьяную солдатню. Город был отдан на поток и разграбление.

Кровавый погром длился три дня — до 14 марта. Одних убитых насчитывалось свыше 500 человек. Побоям и оскорблениям подверглись и представители революционной армии Арко-Агуэро, Лопес-Баньос и Алкала Галиано, приглашенные из Сан-Фернандо на торжества.

Когда же в Кадис прибыло официальное сообщение о присяге Фердинанда конституции 1812 года, генералы вынуждены были открыть, наконец, перед Кирогой Кортадуру и отдать только что разгромленный город в руки революционной хунты.

В это время возвратился на остров Риэго.

Кирога созвал хунту. Многие из ее членов настаивали на том, чтобы на кадисские убийства тут же, не дожидаясь суда, ответить суровыми репрессиями. Но Кирога и Риэго не дали на это своего согласия.

— Абсолютисты, — говорил Риэго, — пошли на признание конституции только под давлением нашего оружия. Кадисская резня доказывает, как велика их ненависть к новой Испании. Останемся же здесь на страже. Не нужно мести, но и не следует слишком полагаться на обещания монарха. Даже после того, как король назначит конституционных министров, даже после созыва кортесов не пройдет еще опасность реакции. Я думаю, что сейчас армия патриотов нужна стране больше, чем когда бы то ни было!

Риэго предложил реорганизовать революционную армию в Андалузскую армию наблюдения. Хунта приняла его план.

Новую армию разделили на две части: одна дивизия, под командованием Риэго, будет расквартирована в Севилье, вторая, с Кирогой во главе, — в Кадисе.

* * *

Население Мадрида пребывало в состоянии непрерывного возбуждения. На площадях, служивших огромными подмостками для выражения народной радости или народного гнева, жители столицы ежедневно демонстрировали свои политические настроения.

После оживленного обсуждения новостей, принесенных вечерними газетами, мадридцы устремлялись в клубы «Золотой ручей» или «Мальтийский крест», в кафе «Лоренсини» и «Сан-Себастьян». Здесь самые красноречивые ораторы Испании развивали перед согражданами принципы конституционного управления и разъясняли им огромную важность законов, защищающих жизнь и свободу каждого. Разумеется, все выступавшие в клубах — знаменитые адвокаты, военные или рядовые граждане — высказывались только в духе свободолюбия. Раболепные не подавали признаков жизни.

Руководимые либералами, патриотические общества и клубы множились и процветали не в одном Мадриде. Вся Испания покрылась ими.

Кадисская конституция 1812 года давала королю право самому назначать министров. Желая пока что жить с революцией в мире, Фердинанд составил первое конституционное министерство из людей, которых он в свое время подверг репрессиям за либерализм. Прямо из каторжных тюрем и из далекой ссылки в министерские кресла сели министр внутренних дел Агустин Аргуэльес, министр иностранных дел Перес де Кастро, министр финансов Хосе Канга Аргуэльес. Душой нового правительства был дон Агустин.

Понятно, что между королем и новыми министрами установились довольно холодные отношения, едва прикрытые придворным этикетом.

В выборе министров Фердинанд сделал одно лишь исключение: на пост военного министра он поставил своего человека, маркиза де Лас Амарильяс. Король рассчитывал на помощь этого раболепного в тайной игре, которую он повел буквально на другой же день после присяги новому порядку.

«Святейший престол» встретил испанскую свободу в штыки. В ответ на официальное сообщение о введении в Испании конституционного управления папа Пий VII писал в своем архипастырском послании: «…Поток опаснейших книг затопляет Испанию во вред религии и добрым нравам… Уже ищут предлогов ущемить духовенство… Говорят об упразднении десятины… Нарушается священная неприкосновенность духовных лиц… Мы приказали нашему нунцию в Испании протестовать против посягательства на интересы церкви…»

Посол Фердинанда при Ватикане отказался принести присягу конституции 1812 года и спешно занялся созданием Апостолической хунты, которая ставила себе целью организовать вооруженную борьбу с конституционным режимом. К этой контрреволюционной хунте примкнули многие епископы Испании. Она сыграла большую роль в дальнейшем ходе событий.

Особые надежды возлагал Фердинанд на государей Священного союза — на императоров русского и австрийского, на короля Пруссии. Послы испанского короля при иностранных дворах изливались в жалобах на «бунтовщиков», захвативших в свои руки управление Испанией.

Новые министры догадывались об этих кознях короля. Но никто из них не помышлял противодействовать монарху, протестовать против его вероломства. Аргуэльес и его коллеги, выходцы из либерального дворянства, были поглощены другими заботами. Первоочередной задачей министров стало обуздание революционной энергии народа. «Восстановить спокойствие и порядок!» — ежедневно твердил Аргуэльес. Министры решили не применять сразу законов, введенных конституционной властью в 1810–1814 годах. «Мудрый врач не дает больному все лекарство сразу, как бы ни было оно спасительно для него, — заявил Аргуэльес. — Он распределяет лекарство по малым дозам, в соответствии с силами и состоянием здоровья больного». Так же осторожно, лишь постепенно и с оглядкой, собирались умеренные либералы вводить в Испании новый конституционный правопорядок.

Однако активные политические силы страны стремились перешагнуть те рубежи, на которых либеральные министры надеялись задержать развитие революции.

В столице и в провинциях к общественной жизни приходили новые слои испанцев, не испытывавшие религиозного трепета при одном упоминании о конституции 1812 года, желавшие более глубоких политических и социальных преобразований.

Наметился и водораздел между этими двумя течениями, Либеральная крупная буржуазия и просвещенное дворянство — фабриканты и негоцианты, часть генералитета, виднейшие представители свободных профессий, лидеры масонских лож — утверждали, что все цели революции уже достигнуты. Эти умеренные либералы настаивали на том, что с присягой короля Кадисской хартии и созывом кортесов все задачи тайных обществ надо считать исчерпанными. Иную позицию занимали группы мелкой буржуазии, ремесленники и торговцы, разорившиеся гидальго, младшие чиновники, низшее офицерство. Одни были преданы всей душой конституции 1812 года, другие избрали своим девизом Риэго. Первых называли «людьми Двенадцатого года», вторых — «двадцатниками». Вскоре появились для них и другие наименования: «умеренные» («модерадос») и «восторженные» («экзальтадос»),

К середине 1820 года эти две тенденции в либеральном лагере еще только начали обозначаться. Восторженные стали группироваться вокруг клуба «Золотой ручей» и кафе «Лоренсини», а умеренные облюбовали клуб «Мальтийский крест».

В первое время собрания клубов нисколько не мешали правительству. Но от обсуждения общих начал народоправства клубные политики стали переходить к рассмотрению действий отдельных министров, позволяли себе оспаривать производимые правительством назначения на государственные посты.

А клубы вели за собой массы народа. То, что говорилось в клубах, особенно в клубах восторженных, становилось тотчас известным всей стране через газеты и агитаторов. Достаточно было ораторам восторженных осудить какое-либо правительственное мероприятие, и на улицах начинались враждебные правительству манифестации.

Старания вождей умеренных обуздать революционные силы, потрясшие здание абсолютизма, и решать дела государственного управления в тиши министерских кабинетов терпели поражение. Все более широкие слои городского люда предъявляли свое право контролировать действия двора, министров и других сановников.

В эту весну революции только одна часть испанцев по-прежнему оставалась в состоянии неподвижности и политической спячки — испанское крестьянство, составлявшее три четверти всего народа. В деревне, как и встарь, все дела вершил падре. Как и встарь, бродячие монахи торговали здесь целебными слезами богородицы, прядями Христовых волос. И во всех углах слышалось их злобное нашептывание.

Апостолическая хунта — штаб врагов революции — готовила себе в испанском крестьянстве огромные резервы. А руководители революции ничего не делали, чтобы помешать этому. Крестьяне и теперь не привлекали к себе внимания либералов — ни умеренных, ни восторженных.

* * *

В день 9 июля выдалось на редкость погожее утро. На небе ни облачка. Со Сьерры-де-Гвадаррамы на столицу веет живительной прохладой.

Мостовые начисто выметены и политы. Из окон и с балконов свешиваются ковры, золотая и серебряная парча. Короткая улица, ведущая от дворца к старой церкви Арагонской богоматери, где будут заседать кортесы, убрана ветвями оливы и мирта.

Сто сорок шесть церквей и столько же монастырей затопляют город колокольным звоном, а жители его, все сто восемьдесят тысяч мадридцев, ждут с волнением появления короля.

Сегодня Фердинанд откроет кортесы и принесет им присягу. Ходят слухи, будто враги нового режима делают все возможное, чтобы помешать выполнению этого конституционного акта.

Правительство на всякий случай приняло чрезвычайные меры. Министры напуганы недавним» контрреволюционными вспышками в Мурсии, Севилье и в самом Мадриде. Нити всех этих бунтов, подавленных верными революции войсками, тянутся ко дворцу…

С обеих сторон густыми шпалерами стоят войска. За ними толпа, вся во власти противоположных чувств — радостного ожидания и страха. Пройдет ли все благополучно?

Королевский кортеж покидает дворец. Грохочет артиллерийский салют, звучит гимн, исполняемый оркестрами, расставленными по пути следования монарха.

Фердинанд шествует медленно, сопровождаемый инфантами, министрами и большой свитой. Его обрюзгшее, злое лицо кривится язвительной усмешкой. Он только что ответил премьер-министру Аргуэльесу, намекнувшему на тревожное настроение столицы: «Да, я знаю, что среди испанцев есть безумцы, которые воображают, будто для меня возможны слава и честь вне закона и конституции. Этих людей следует сурово карать!» Как ни был озабочен министр, он не мог удержаться от иронической улыбки, и это особенно порадовало Фердинанда. Ничто не может доставить ему большего удовольствия, чем подобная комедия… Он весело машет рукой в ответ на приветствия верноподданных.

Депутаты поднялись со своих мест:

— Да здравствует наш конституционный король!

Фердинанд удобно располагается на троне и подчеркнуто, театрально кланяется во все стороны, не забывая и заполненные публикой хоры церкви.

К королевскому трону приблизились президент кортесов и его секретари. Они молча раскрыли перед его величеством текст конституции.

Фердинанд встал, положил одну руку на евангелие, другую поднял к небу. Он читает установленную еще в 1812 году в Кадисе длинную присягу:

— Клянусь, что буду пуще всего блюсти политическую свободу нации и свободу каждого отдельного гражданина. Если я совершу что-либо, противное моей клятве, пусть в таком случае мне не повинуются, и все, что я сделаю против присяги, пусть будет лишено всякой силы. Да будет господь моей помощью и защитой. А если я нарушу этот обет, да покарает он меня за это.

Фердинанд сел. «Кажется, я недурно справился с этим делом!..»

Глаза его бегают по стенам. Прямо напротив трона, в притворе, выведено золотом: «Суверенитет принадлежит только нации». В нише четыре надгробные плиты. Кто здесь похоронен? Напрягая зрение, он читает имена. С одной стороны — Даоис и Велярде, расстрелянные Мюратом, а с другой… Порльер и Ласи!

Фердинанд густо багровеет: «Грязная сволочь! Поместить прямо перед моими глазами… За это они мне заплатят!..»

А председатель кортесов все продолжает свою речь. Он подробно перечисляет бедствия, которые претерпела нация за годы, протекшие после изгнания французов. Он объясняет конституционному королю, почему следует отдать предпочтение свободе, и доказывает, насколько она лучше рабства…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.