Натюрморт с самоваром

Натюрморт с самоваром

В 1987 году, мы вынуждены будем съехаться с моей тещей, променяв две небольшие квартирки на одну большую в центре. Естественно, это событие необходимо следовало отметить.

Среди прочих своих знакомых, я счел необходимым пригласить на новоселье также и своих коллег по работе: Г. Несиса и Л. Шульмана

Конечно же, Геннадию Ефимовичу давно хотелось взглянуть на то, как я устроился. Однако, он, как и всякий воспитанный человек, прекрасно отдавал себе отчет в том, что без подарка ходить в гости неприлично.

И тут ему пришла гениальнейшая идея: «Галиб-то, ведь, кажись, увлекается живописью!»

А у него в кладовке, как раз, давно пылился студенческий этюд какой-то его подопечной, увлекающейся шахматами. Правда, он был без рамы. Но, с другой стороны, это даже лучше: новый хозяин сам подберет себе по вкусу подходящую раму.

«Как хорошо, что я его не выкинул!» – похвалил себя Геннадий Ефимович, когда они, войдя с Леонидом Евгеньевичем в нашу парадную, поднялись по лестнице и уткнулись в дверь нашей квартиры.

– А я тебе приготовил сюрприз: гляди! – ошарашил меня с порога гость, вытаскивая из-за спины «шедевр», на котором был изображен обычный натюрморт.

Сразу же, бросалось в глаза, что работа ученическая. Более того, эта кричащая синяя ваза на фоне выдержанного в теплых тонах всего остального, смотрелась как-то странно и неестественно.

– Какая прелесть! – закатил я глаза в приступе блаженства, лихорадочно соображая – какие бы ещё слова подобрать для того, чтобы Геннадий Ефимович окончательно успокоился. – Такое, знаете ли, интересное и новаторское решение: сочетание теплого и холодного! Ну, просто восхитительная вещь! Я даже не знаю, как Вас благодарить!

– Ну, что ты, Галиб – пустяки… – скромно ответствовал гость и восхищенно толкнул локтем в бок топтавшегося рядом в прихожей Л. Шульмана. – Ну, – что я тебе говорил?!

Леонид глянул на меня своими ясными огромными глазами, весело подмигнул мне и резко протянул литровую бутылку водки:

– Держи! – усмехнулся он и пояснил: – Обыкновенная русская водка. Не «пейзаж», конечно, но тоже, способна вызвать в человеке известную гамму чувств…

Несколько лет этот этюд провалялся на антресолях, в туалете. Я его уже собрался было выкинуть, как вдруг узнал новость: А. Халифман – подопечный Геннадия Ефимовича – стал чемпионом мира по шахматам. Я вспомнил, как Несис впервые мне представил Сашу, тогда ещё совсем юного, только что возвратившегося из Нидерландов, с юношеского чемпионата Европы и завоевавшего первое место.

– Познакомься, – сказал он тогда и пророчески добавил – перед тобой стоит будущий чемпион мира.

Я аккуратно вытер тряпочкой пыль с бесценного шедевра и… повесил его в гостиной. На самом видном месте.

«Как хорошо, что я его не выкинул!» – на этот раз теперь уже я, похвалил сам себя за лень дойти до мусорного бачка. И, вновь вернувшись мыслями к Геннадию Ефимовичу, глубокомысленно изрек:

– А как же: пророков следует чтить и уважать…

С Леонидом Евгеньевичем Шульманом меня сблизило многое.

Во-первых, – возраст: я был не намного моложе его.

Во-вторых, – юмор: он умел ценить остроумную шутку, сам неплохо передавал различные житейские истории, знал немало анекдотов. Но главное, что мне более всего импонировало в нём, так это – самокритичность, самоирония и умение посмеяться над собой.

При этом, нельзя не отметить, что это был достаточно проницательный человек, обладающий способностью – сходу распознать стоящего перед ним человека, заглянуть и понять душу человека, и мгновенно составить для себя психологический портрет собеседника. Он знал, с кем, когда и как следует общаться. Хотя по большей части был, как правило, молчалив. Со стороны могло даже показаться, что он, к тому же ещё и замкнут. Однако, это обманчивое впечатление сразу же исчезало, как только вы начинали с ним общаться.

Излагал речь, Леонид, рассудительно, тщательно подбирая слова и стараясь грамотно донести свою мысль так, чтобы его поняли сразу. Иногда он говорил отрывисто, короткими фразами, а порою и вовсе – ограничивался короткими «Да!», «Нет!». В процессе разговора он довольно часто жестикулировал, помогая себе руками, а при случае, и – ногами.

Худощавый, выше среднего роста, с лысеющей головкой и большими круглыми черными глазами, он производил впечатление утомленного и уставшего от жизни местечкового еврея, хотя ему не было даже тридцати пяти. Предательски длинный нос, наоборот, только удлинял его лицо. Этой части лица доставалось чаще всего:

– Нет, ты только посмотри на это чудо! – обращался иногда ко мне Лёня, подперев указательным пальцем кончик собственного носа и задрав голову кверху:

– Что это?! Кто это?! Я вас спрашиваю! Отвечать!!!

И тут же, сам себе разъяснял, чётко разделяя по слогам:

Это – яв-рей!

Во мне Леонид видел такую же угнетенную родственную душу, которой несладко живется при существующем режиме, что следует самостоятельно пробивать себе дорогу на российской почве, а потому между нами незаметно установились какие-то невидимые, но прочные нити, связывающие нас, словно двух родственников, давших друг другу негласный обет солидарности.

Казарменная атмосфера и дилетантство вышестоящих руководителей страшно угнетали эту творческую и деятельную натуру. Иногда от безысходности он резко швырял ручку в сторону и, исступленно стуча кулаками по столу, кричал:

– Нет, этот бардак никогда не кончится! Слышишь, ни-ког-да! – И, бросив в сторону директорской двери взгляд, полный злобы и ненависти: – Как они меня достали! Такой клуб угробить…

– Тише, Леонид Евгеньевич! – шикал я на него, пытаясь успокоить. – Они могут услышать.

– Ну и х.. с ними! – срывался он, отчаявшись, на мат, который так был несвойственен ему. И, через короткое время глубоко вздохнув, подводил резюме:

– Нет, надо поскорее сваливать отсюда, к чертям собачьим! Мотать! Делать ноги! Тут уже никакая гласность и перестройка не поможет!

И я внутренне соглашался с ним.

худ. Акира Танака

Самым старейшим сотрудником клуба по праву считалась Сурикова Раиса Борисовна, проработавшая к моменту моего появления уже 37 лет. Она являлась безусловным ветераном, одинаково уважаемая не только всеми сотрудниками клуба и шахматистами старшего поколения, но и юными молодыми дарованиями, а также многочисленными любителями шахмат. Забегая несколько вперед, следует отметить, что и после моего ухода, Раиса Борисовна ещё долгое время будет выполнять свои скромные обязанности, отдав в общей сложности родному клубу более полувека!

Придя сюда совсем молодой девушкой в 1948 году, она застала ещё те легендарные времена, когда тут активно вели свою преподавательскую деятельность такие корифеи прошлого, как Г. Левинфиш и П. Романовский. Буквально на её глазах выросли многие знаменитые ленинградские гроссмейстеры и мастера.

«Она, наверное, могла бы поведать много интересного, если б обладала писательским талантом» – думалось мне всегда, глядя на эту скромную, совсем даже не броскую женщину, более похожую на обычную домохозяйку. От неё всегда исходило покоем и домашним уютом. Достаточно сдержанная и серьезная внешне, внутри она была сама доброта, вечно заботящая обо всех, кому доводилось близко соприкоснуться с этой удивительно мягкой и сердечной женщиной.

Ко мне она прониклась материнской заботой чуть ли не с первых дней нашего знакомства, едва лишь узнала, что я совсем недавно приехал в Ленинград, обзавелся семьей и двойней. Именно она, выяснив, что я умею немного стучать на пишущей машинке, выхлопотала для меня у начальства, чтобы я параллельно взял на себя машинописные работы: печатать приказы спорткомитета, документы для выезжающих на международные турниры шахматистов и прочие бумаги. Таким образом, к моему окладу в 90 рублей, прибавилась немаловажная добавка (40 рублей), что оказалось существенной помощью для бывшего бармена.

Рабочее место у нас с ней было, что называется, одно на двоих: только сдвинутые вплотную столы разделяли нас друг от друга. Оглядываясь назад, в прошлое, я теперь только начинаю понимать, что в сущности всё у нас было «на двоих»: мы вместе обедали принесенной из дому пищей, вместе пили чай, вместе работали, помогая друг другу, и вместе делились своими домашними проблемами.

На первом месте для неё была семья, а потом работа.

– Галиб, срочно беги в «Океан», там выбросили морского окуня по 58 копеек за кило. Заодно и мне возьми пару килограммов.

Рыбный магазин «Океан» (Невский, д.21) был расположен в известном доме Мертенса. Вместо него теперь там находится фирменный магазин «Zarina».

– Галиб, иди скорей: напротив продают кур по рубль ноль пять!

Напротив клуба располагался небольшой магазинчик, где продавали три сорта куриц: по 1руб.75, по 1 руб. 44, и очень редко по 1 руб. 05 копеек. Правда, последние, как правило, были то без шеи, то без крыла, то без одной ноги. Но какая разница: товар-то ведь, покупался по весу! Сейчас на том месте висит какая-то непонятная для меня вывеска на иностранном языке. Ну и пусть себе висит…

Иногда, она рассказывала про Григория Яковлевича Левенфиша, который часто, бывало, шутил над нею. Она помнила многое. Но что самое интересное: помнила и рассказывала только положительное. Шахматы она понимала и любила как-то по-своему, по особенному, а потому всё плохое, что связано с тем или иным шахматным мастером, она держала при себе, боясь уронить репутацию шахмат. Она была настоящая женщина.

Единственное, что она себе позволяла, так это изредка отвести душу на назойливом и хитроватом Герцензоне. Особенно, когда он, бывало, зайдя к нам, под предлогом пустяшных разговоров, пытался выведать для себя ту или иную информацию. Раиса Борисовна вообще не любила чересчур болтливых мужчин, а Бориса Мироновича знала как облупленного, и потому, не церемонясь и не стесняясь, не раз его осаждала:

– Так, Боря! Или ты сейчас же замолчишь или я о тебе сейчас такое расскажу…

– Да ладно, Раечка: я ведь, всего лишь пошутил… – подобострастно хихикая, мгновенно остужался известный шашист.

К сожалению, я всегда спохватываюсь поздно. Вот и сейчас, кусаю себе локти, что не воспользовался, в свое время, предоставленной мне возможностью в полной мере.

А с другой стороны, думаю: «Может быть это и хорошо, что не воспользовался? Иначе, вряд ли эта удивительная женщина здесь, на российской земле согласилась бы, в известной степени, заменить мне родную мать?»

Это мы – мужчины – вечно делим чего-то между собой, воюем и никак не можем поделить. А женщина всегда готова понять другую женщину. Особенно, если она настоящая мать.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.