1941—1944 гг.

1941—1944 гг.

Последний предвоенный учебный год прошел в напряженной и интересной работе. Вокруг нашей кафедры сплотилась тесная группа студентов, из которых мог получиться большой толк в науке. На лето мы с ними отправились в Новороссийск на дорогую нам Биологическую станцию. К этому времени здесь уже работало свыше 10 постоянных научных сотрудников, многие из них вели интересные наблюдения. Мы тоже подумывали о новом цикле своих станционных исследований. Хозяйство станции расширилось. В ее ведение передали приморский участок с озером Лиманчик (в пределах совхоза Абрау) и большой дом на восточном берегу бухты.

С. М. Малятский установил хорошие деловые отношения с руководством университета. Частенько приезжал в Новороссийск и сам ректор, Семен Ефимович Белозеров. В качестве рыбака-спортсмена он жил на озере Лиманчик и очень активно интересовался делами станции. Судьба Белозерова очень характерна для многих первых советских деятелей. Деревенский пастух, он в 18 лет поступил на рабфак и, уже будучи взрослым человеком, отлично окончил физико-математический факультет университета, аспирантуру и быстро выдвинулся как вузовский руководитель. Всегда спокойный и не лишенный юмора, он был в курсе всех дел университета, поддерживая хорошие отношения со многими людьми. Некоторые старые профессора относились скептически к его специальности — истории математики. Но они оказались просто недальновидными — теперь уже никто не сомневается, что история науки — важная научная дисциплина.

В Новороссийске нас застало начало войны. Над городом летали немецкие самолеты. Нина Васильевна с дочерью и внуком вернулись в Ростов. Туда же уехал и я со студентами.

Фронт приближался к Ростозу. Город подвергался бомбардировкам, многие здания были разрушены, в том числе и один учебный корпус университета. Сгорела и его библиотека. Университету было дано распоряжение готовиться к эвакуации. Как председатель месткома я настаивал на немедленном отъезде семей и на энергичной подготовке вывоза университетского имущества. Нам предоставили вагоны и началась погрузка. В вестибюлях и коридорах стояли сотни ящиков с упакованным оборудованием и книгами, которые постепенно вывозились на вокзал. На подступах к городу и на улицах сооружались укрепления, заграждения и рвы.

Неожиданно в город вошли немцы, и мы оказались в оккупации. После освобождения Ростова советскими войсками выяснилось, что немцы вывезли все упакованные ящики, угнали груженые вагоны, большая часть оборудования пропала. Теперь уже надо было серьезно приниматься за эвакуацию, так как немцы все еще угрожали Ростову. Я отвез Нину Васильевну, дочь и полугодовалого внука в Махачкалу. В переполненном городе нам с трудом удалось устроиться с жильем. Родители знакомой студентки, случайно встреченной на улице, уступили нам кухню в своей квартире.

Вернувшись в Ростов, узнал, что решено продолжить занятия. Снова начались работы по укреплению подступов к городу. Пришлось вновь думать о жилье. На первых порах меня приютила семья одного сослуживца, потом я вместе с ректором жил в чьей-то брошенной квартире.

Немцы отошли от Ростова недалеко, но почему-то оставили город в покое; авиационных налетов почти не бывало. Севернее Ростова они продолжали двигаться на восток, так что было ясно — затишье для Ростова временное. Поэтому университет возобновил хлопоты о предоставлении поезда для эвакуации. Я уехал в Махачкалу, чтобы подготовить переезд через Каспийское море.

В июле 1942 г. туда прибыл университетский эшелон, и спустя несколько дней мы погрузились на теплоход и поплыли в Красноводск. Шли ночью при жестоком шторме. Палубы были переполнены людьми и мокрыми вещами, часть груза смыло. Утром расположились цыганским табором на берегу и на улицах Красноводска, развесив для просушки все имущество, благо день выдался солнечный. После многодневных переговоров и многочисленных телеграмм получили пассажирский поезд с назначением во Фрунзе.

На дорогу нас снабдили продуктами, в основном соленой рыбой. Профессор-почвовед С. А. Захаров и географы со всей серьезностью заявили мне, что с таким питанием отправляться в путь немыслимо: нам предстоит пересечь одну из самых жарких и безводных областей земного шара. Но ничего другого достать не удалось. В пути выяснилось, что «самая безводная» область на каждой станции имеет водокачку и вода льется в неограниченном количестве. Кроме того, всюду продавали арбузы и дыни.

Ехали мы с большими остановками и до Фрунзе добрались через 12 дней. Выгрузились и расположились под деревьями вдоль длинного бульвара. Руководство отправилось в Совет Министров Киргизии, чтобы выяснить дальнейшую судьбу университета. Положение оказалось тяжелым. Город был переполнен эвакуированными, разместить нас на первых порах было негде. Предложили устраиваться временно в помещениях кинотеатров, а там видно будет.

Возвратившись на «свой» бульвар, узнаю, что во время нашего отсутствия приходил член-корреспондент Академии наук СССР Хачатур Сердакович Коштоянц. Он пообещал Нине Васильевне немедленно сообщить о нашем положении в Бюро отделения биологических наук Академии наук СССР, находившееся в то время во Фрунзе. Действительно, вскоре появилась Р. Л. Дозорцева, которую мы давно хорошо знали как секретаря Биологического отделения. Оказалось, X. С. Коштоянц уже переговорил с академиком-секретарем Андреем Андреевичем Борисяком. Они решили послать телеграммы в Алма-Ату президенту В. Л. Комарову и в Казань вице-президенту академику Л. А. Орбели. Они ходатайствовали о выделении двух штатных должностей и включении нас в состав биологического стационара на озере Иссык-Куль. Там уже работала группа сотрудников Института эволюционной морфологии и, в частности, мои старые друзья В. В. Васнецов и С. Г. Крыжановский. Такой поворот событий явился для нас неожиданностью.

Узнаем и другие новости. Часть сотрудников Севастопольской биологической станции находится в Душанбе вместе с Зоологическим институтом, возглавляемым новым директором академиком Е. Н. Павловским. С. А. Зернов, отказавшийся от этого поста, находился в курортном районе Боровое, на севере Казахстана.

Но что делать нам? Правильно ли будет покинуть коллектив Ростовского университета, который гостеприимно принял нас в трудное время?

Ночевали в каком-то клубе. Профессора спали на эстраде, остальные сотрудники — в зале. Утром Нину Васильевну кто-то вызывал по междугороднему телефону. Из Алма-Аты звонила подруга нашей младшей дочери Гали. Новости печальные: у Гали тиф, и она в больнице. Сердце наполняется тревогой.

Тем временем руководство Отделением предлагает мне съездить в Алма-Ату и повидаться с находящимся там президентом АН СССР. В Отделении надеются на восстановление наших контактов с Академией. Но как отнесутся к этому мои коллеги по Ростовскому университету, который отправляется в Ош? Ректор университета считает, что мне обязательно надо ехать в Алма-Ату, где я смогу также навестить и больную дочь.

В Алма-Ате разыскиваю Институт кинематографии, где учится Галя, и вместе с ее подругой иду в больницу. К счастью, кризис уже миновал, и Галя поправляется.

Академик В. Л. Комаров болен. Однако спустя два дня я получаю от него ответ на предложение Биологического отделения. Президент одобрил наше возвращение в Академию наук и сообщил о выделении двух штатных единиц.

Дочь выписали из больницы, и через несколько дней я отправился в обратный путь. Мои коллеги еще оставались во Фрунзе в ожидании переезда в Ош. Нам же нужно было искать способ добраться до нового места работы на озере Иссык-Куль вблизи села Тюп.

Наконец договорились, что нас возьмет машина, идущая с небольшим грузом в Пржевальск. Ее газогенераторный мотор работал на дровах — кубометра хватало примерно на 50 км, после чего приходилось вновь запасаться топливом.

Итак, едем, пилим бревна и рубим их. Сидим на горбе из вещей и дров, ночуем, где придется. Погода отличная, но ночью уже морозно. Шофер — мальчишка лет пятнадцати с ухарскими ухватками. По крутому Буамскому ущелью он спускается вихрем, потом сообщает, что перескочит деревянный мост по законам физики, г. е. по инерции на большой скорости. Но перед мостом машину подбрасывает на небольшом бугорке, и она своим весом ударяет по ветхим доскам, проваливается, повисая в крутонаклонном положении между опорами моста. Вещи и дрова сыпятся в реку, мы кое-как держимся за борта.

— Все правильно,— говорит шофер, с трудом вылезая из кабины,— только вот бугорок оказался не к месту.

Разгружаем машину, собираем выпавшие вещи и отправляемся в ближайшее селение за помощью. Приходят добрые люди, осматривают, долго совещаются. Затем привозят несколько досок, бревна и, действуя системой рычагов, постепенно подкладывая доски под колеса машины, к концу дня поднимают ее до уровня дороги.

Проезжаем довольно унылый без малейшего признака зелени большой поселок Рыбачье на западной оконечности озера и попадаем в полосу настоящей щебнистой пустыни. Однако чем дальше на восток, тем живее становится пейзаж. Сначала появляются травы, потом кустарники и, наконец, сады в поселках, заселенных в свое время русскими переселенцами. Киргизов до революции здесь почти не было: они кочевали со стадами между низинами и горными пастбищами, живя в войлочных юртах. Теперь большинство их уже живет в избах. Они занимаются сельским хозяйством, но не признают картофеля, несмотря на специальные поощрительные меры. А картофель дает здесь огромный урожай.

В 16 км от большого села Тюп находится место нашего назначения — бывший монастырь, а теперь сельскохозяйственный техникум. Часть зданий до войны заняли под дом отдыха. Именно здесь и расположился стационар Академии наук и живет несколько сотрудников Института эволюционной морфологии. Великолепная километровая аллея из огромных вязов ведет от шоссе к техникуму. Здание стационара находится несколько в стороне, среди большого сада, окруженного аллеями старых вязов. В арыках бурлит горная вода. Виднеется залив озера, заросший камышом. Кругом сады, поля и огороды. Место отличное.

Старые знакомые встречают нас приветливо, помогают устроиться. Как-то пойдет здесь наша работа? Ведь я прибыл сюда уже в качестве заведующего стационаром. Пока я ездил в Алма-Ату, сотрудники стационара ходатайствовали в Бюро Отделения о назначении меня на эту должность.

Начинаем знакомиться с обстановкой. Часть сотрудников занимается «сухопутными делами»: Николай Павлович Наумов и еще кое-кто ведут большую работу по грызунам, интересуясь проблемой переносчиков инфекций; Янус Янович Лус исследует генетику и родословные домашних животных, изучает архаров, поддерживая тесные связи с сельскохозяйственными организациями; Николай Иванович Драгомиров продолжает работы по экспериментальной эмбриологии; Сергей Григорьевич Крыжановский ведет наблюдение за развитием рыб озера Иссык-Куль. Многие сотрудники обрабатывают собранный еще в Москве материал. Работники стационара имеют возможность получать книги из библиотеки пединститута в Пржевальске, и большинство их пользуются этим для проработки капитальных произведений, до которых в мирной обстановке, как правило, руки не доходили. В особенности хорошо это получалось у моего предшественника на посту заведующего стационаром Сергея Владимировича Емельянова, готовившего большую теоретическую работу. За деньгами нужно ездить в Тюп, за пайковыми продуктами — в Пржевальск (50 км). У всех эвакуированных были личные огороды, и они уже собрали порядочные урожаи. Топливо приходилось добывать самим. Это камыш на озере, колючий кустарник по берегам, торф в долине, кизяковые кирпичи, полученные путем обмена у киргизов.

Дня через три после приезда меня пригласил к себе директор техникума. Отправляясь к нему, я думал, что предстоят какие-нибудь неприятные переговоры по хозяйственным вопросам (кое-кто из хозяев занимаемых стационаром домов считал, что работники Академии наук въехали в них незаконно). Директор, товарищ Султанов, бывший министр сельского хозяйства Киргизии, переехавший сюда из-за осложнения болезни легких, оказался очень приветливым человеком. Он предложил мне преподавать в техникуме, что уже делали некоторые из моих товарищей. Так, Константин Абрамович Бродский, единственный представитель ленинградского Зоологического института, преподавал... пчеловодство. Мне досталась микробиология.

— Все ваши товарищи,— сказал в заключение директор,— имеют огороды и сделали запасы, а у вас ничего нет. Пока мы еще не убрали наш урожай в погреба, вы можете уже как преподаватель техникума выписать по казенной цене все, что вам нужно, иначе зимой будет очень трудно.

Я был тронут таким вниманием и предусмотрительностью. Благодаря заботе Султанова мы оказались обеспеченными овощами, как и остальные работники стационара.

Был уже конец сентября. Дни стояли ясные и теплые, термометр показывал 25°, но после захода солнца сразу наступало резкое похолодание, и ночью температура опускалась до —10°.

Листва на деревьях не желтела и не опадала. Однажды ночью выпал большой снег, и сразу началась суровая зима. Солнце хотя и грело, но снег отражал лучи, и мороз держался днем —10—12°, ночью — до —25°. Вода в озере, хотя и соленая (5‰), начала у берегов залива промерзать. Листья с деревьев постепенно опадали, так и не пожелтев.

Залив затягивался льдом, по нему уже можно было ходить. Ночью с залива донесся грохот: под влиянием резких смен дневной и ночной температур лед рвало на большие правильные шестигранники, в углах которых образовывались лунки. На озере зимовало много пролетных уток и нырков, пищей им служили обильные заросли харовых водорослей. Вблизи жилья появились стайки горных куропаток — кекликов, которые на ночь забивались в крепкие колючие кустарники; по берегу озера попадались и фазаны. Наступило время охоты, иногда у озера можно было встретить почтенного верхового киргиза с соколом на руке.

Среди суровой зимы при 30-градусных морозах мы стали свидетелями ночных гроз, бушующих над теплым (не ниже 3°) незамерзающим озером. Они были вызваны сильными вертикальными движениями воздуха, насыщенного паром. Весна началась также сразу, как и зима: в течение нескольких дней очень быстро растаял снег и обнажилась почва.

Озеро Иссык-Куль, площадь которого 6 тыс. км2 и наибольшая глубина 700 м, местные жители называют морем. Оно не имеет стока. На протяжении тысячелетий его вода постепенно осолонялась. Мы еще с осени соорудили подобие небольших планктонных сеток и вели наблюдения за изменениями планктона подо льдом. Нина Васильевна, как всегда, быстро нашла интересные объекты для исследования. Оказалось, в составе планктона озера встречаются и некоторые морские водоросли. Вследствие относительно большого содержания солей магния вода в озере горьковата, но коровы ее пьют. Мы наблюдали своеобразное явление — образование на дне кустистых, известково-магниевых конкреций высотой до метра. Они обрастают водорослями и заселяются разными животными, представляя довольно живописную картину. Местные жители называют их кораллами.

Профессор Пржевальского пединститута Турдаков совместно с работниками Севанской биологической станции переселили в Иссык-Куль севанскую форель. Она хорошо прижилась и дала несколько экологических рас и даже, может быть, подвидов, получивших уже промысловое значение. Обычными объектами рыболовства на озере являются чебачек и сазан, а также более редкая рыба осман — аристократ среди карповых рыб, не уступающий азовскому рыбцу.

Из Бюро Отделения нам сообщили, что, по мнению Л. А. Орбели, нужно готовиться к восстановлению Севастопольской биологической станции на прежнем месте. Известно, что здание станции было сильно повреждено бомбой еще в первые дни войны. Возможно, немцы разрушили его окончательно. Меня спросили о согласии вернуться работать в Севастополь. Я ответил, что предложение восстановить станцию в Севастополе считаю правильным, но сам вернусь туда лишь при некоторых условиях. И прежде всего — станция должна быть отделена от Зоологического института и стать самостоятельным научным учреждением во главе с директором, подчиненным Отделению и Президиуму АН СССР. В перспективе надо думать о превращении станции в большое комплексное исследовательское учреждение с рядом лабораторий, как это и было до ее включения в институт. В Президиуме согласились с моими предложениями. При первой возможности должно было состояться оформление моего назначения на станцию.

В конце лета 1943 г. мои сослуживцы по Иссык-Кулю, а также сотрудники Бюро Отделения отбыли из Киргизии в Москву. Нине Васильевне и мне предложили переехать в Ташкент и ждать там возможности возвратиться на Черное море. В Ташкент отправлялся также К. А. Бродский, который еще не мог вернуться в Ленинград. Временно нас приютила мать К. А. Бродского, а затем нам дали комнату в общежитии Академии наук. Несколько месяцев я работал в Узбекской Академии наук, где встретился со своим учеником по Ростовскому университету Е. И. Драпкиным. В Ташкенте он занимался гидробиологическими исследованиями, связанными с подготовкой сооружения Фархадского водохранилища. Драпкин проявил огромную заботу о нашей семье, особенно когда мне пришлось одному уехать в Москву, а оттуда в Ростов.

Еще раньше я съездил в Душанбе к Евгению Никаноровичу Павловскому. Меня интересовало его мнение относительно будущего статуса Севастопольской станции. Я знал Павловского давно, а он с молодых лет был связан со станцией и очень хорошо знал ее историю и задачи, стоявшие перед ней. К «реформе» 1938—1939 гг. и к закрытию созданных перед тем на станции новых лабораторий он не имел никакого отношения. Павловский приветствовал решение Президиума АН СССР о восстановлении станции и в основном согласился с моими предложениями.

Ростовский университет готовился к возвращению домой. Я договорился, что до нашего переезда в Севастополь (он еще не был тогда освобожден) мы с Ниной Васильевной будем работать в университете. Меня интересовало и положение Новороссийской биологической станции: я собирался по возможности принять необходимые меры и к ее восстановлению.

Прежде всего приехал в Москву. Здесь Л. А. Орбели и Р. Л. Дозорцева очень активно взялись за оформление дел по восстановлению Севастопольской станции. Довольно быстро удалось получить принципиальное согласие Совета Министров на ее реконструкцию.

Здание Севастопольской биологической станции, разрушенное в годы войны

Севастополь был освобожден 10 мая 1944 г. Я прибыл туда в августе, чтобы на месте разобраться в сложившейся обстановке. Город лежал в развалинах. Уцелели лишь единичные дома. Печальное зрелище являло собой здание станции. Южное крыло было разрушено до первого этажа, четвертый этаж обвалился, середина здания рухнула внутрь, а все стены оказались иссеченными тысячами осколков и пуль.

Вместе с Михаилом Андреевичем Галаджиевым, который всю войну оставался в Севастополе, идем в горсовет. Здесь наш старый друг инженер А. Г. Сошников объявляет, что специальная комиссия признала здание станции непригодным для восстановления и решила его снести. Заявляем, что все равно будем строить станцию на старом месте, и добиваемся назначения новой комиссии. Она внимательно обследовала здание и составила новое решение, указав, какие части здания могут быть сохранены, а какие должны быть полностью заменены.

Теперь у нас есть документ, с которым можно приступить к практическим действиям. Но кто будет строить Биологическую станцию, когда весь город — это сплошные развалины? Вопрос удалось решить лишь благодаря помощи командования военно-морским флотом, взявшего на себя первоочередные работы по восстановлению северного крыла и части центра здания. В них можно было разместить возвращающихся из Душанбе сотрудников и оборудовать небольшие лаборатории.

Но что стало с библиотекой и с оборудованием Севастопольской биологической станции? В свое время по инициативе адмирала Ф. С. Октябрьского наш завхоз Н. М. Сабанов вывез на военном корабле несколько десятков ящиков с оборудованием и сдал их на хранение в Тбилиси. Книги же, уложенные в 124 ящика, по словам М. А. Галаджиева, еще стояли в нижнем зале библиотеки, когда упала первая бомба и рухнуло южное крыло. Они должны быть там! Если бы это было так! Ведь в ящиках — одна из лучших морских биологических библиотек. В них самое ценное, что требуется для возобновления работы, и потеря их непоправима. Хотелось надеяться, что ящики с книгами еще лежат под развалинами.

Возвращаюсь в Москву и предъявляю копию акта о состоянии здания станции для оформления дела о его восстановлении. Потом отправляюсь в Новороссийск.

Не менее грустная картина представляется мне в Новороссийске. Основное здание Биологической станции в общем сохранилось, но сильно повреждено. Все имущество исчезло. Второй дом, где помещалась библиотека, полностью разрушен.

Убедившись, что здание станции пригодно для восстановления, отправляюсь в горсовет. Там узнаю, что в город вернулся бывший (до Малятского) временный ее директор Пискарев, человек пенсионного возраста. Разыскиваю его и договариваюсь о присмотре за зданием. Пискарев охотно соглашается, причем даже берется подготовить документацию для ремонта. В голову приходит мысль о привлечении к работе на станции Е. И. Драпкина — человека энергичного, способного, на мой взгляд, взяться за это дело. Правда, он еще в Ташкенте, но должен был скоро вернуться в Ростов. Из старых сотрудников станции не осталось никого. Все нужно было начинать заново.

Однажды, когда мы с Пискаревым находились в полуразрушенном здании станции, туда неожиданно явился почтальон. Он вручил нам огромную пачку писем и бандеролей. Среди них было несколько зарубежных корреспонденций. Очевидно, все эти письма пролежали где-то всю войну, а теперь точно доставлены по адресу. На некоторые пришлось сразу же отвечать. Так началась новая жизнь Новороссийской биологической станции.

Возвращаюсь в Ростов. Вскоре сюда прибыл университетский эшелон из Оша. Приехала и Нина Васильевна с внуком.

Война везде оставила следы. Вот и сейчас оказалось, что основное здание университета, где помещался биологический факультет, очень сильно разрушено. Временно разместились в бывшем студенческом общежитии. Вскоре начались занятия. Мне пришлось, замещая отсутствовавших профессоров, читать несколько курсов. Студентов было немного, но все они работали особенно старательно, видимо, сознавая ответственность перед наступающим завтрашним днем — днем свободы.

От нашей личной большой библиотеки, оставшейся в квартире в университетском доме, сохранилась едва ли четвертая часть. Все иностранные книги забрали немцы, остальные оказались выброшенными из шкафов (они кому-то понадобились) на площадку лестницы и растаскивались всеми желающими. Кое-что подобрали лаборантки с кафедры ботаники, когда немцы разрешили им войти в здание, в котором сначала жили солдаты. После войны я уже не занимался собиранием личной библиотеки.