1

1

На арену истории вступали двадцатые годы: наметом буденновской конницы; железным шагом пролетарских Таращанского и Богунского полков; маршем Перекопских дивизий; стачечными пикетами английских горняков; отрядами защитников гамбургских баррикад…

Под знаменем III Интернационала шли победоносные двадцатые годы.

В пушечном гуле белопольских армий, в жестокой пурге кулацких восстаний, в огне кронштадтского мятежа наступали трудные двадцатые годы.

«Ночь кончается в Туре» — назовет свою книгу французский писатель-коммунист Жан Фревиль.

В 1920 году в Туре ветеран революционных битв Марсель Кашен, двадцатилетний Морис Торез, уже испытанный боец пролетарского движения, пламенный трибун Поль Вайян-Кутюрье и многие другие, чьи имена дороги рабочим Франции, закладывают основы великой партии коммунистов.

Ее незапятнанное знамя будет реять в политических боях с буржуазией и в стычках с реакцией. Оно подымется символом братской помощи республиканской Испании и протестом против угнетения Марокко и Туниса.

В дни тяжких испытаний, незримое, оно будет шелестеть над головами франтиреров. Оно прошумит грозным предупреждением поджигателям войны и клятвой генерального секретаря Коммунистической партии Франции — Тореза: «Никогда народы Франции не будут воевать против Советского Союза!»

«Спасите человеческую правду, спасая правду русскую!» — взывает Барбюс.

Для того чтобы родились эти слова, мир Барбюса должен был неизмеримо расшириться. «Только тот видит правильно, кто смотрит далеко», — таксам Барбюс определил свое новое видение мира. Барбюс разоблачает палачей русской революции, правителей, организовавших нашествие четырнадцати государств на молодую республику. Его публицистика мускулиста, она бьет с размаху, она не дает противнику подняться.

Меньше всего Барбюса соблазняет роль воинствующего одиночки. Как никогда, он чувствует потребность объединения.

Первый, к кому обращается мысль Барбюса, — это его великий соотечественник. В 1917 году Ромен Роллан сказал добрые слова об «Огне». Это было неожиданно. Он показал тем самым свое отношение не только к борьбе с насилием вообще — свое отношение к империализму.

С двойственным чувством прочитал Барбюс статью Ромена Роллана в «Журналь де Женев». Тронуло искреннее волнение, с которым автор статьи писал об «Огне». Но было еще нечто, привлекшее Барбюса: весь дух статьи.

В ней Роллан не был самим собой, не был автором книги «Над схваткой». И, может быть, это был новый Роллан? Он выглянул в окно своей «башни из слоновой кости». Значит ли это, что он готов выйти из нее и спуститься на землю? На землю, где дуют жестокие ветры классовых битв, где в огне и муках рождается новый мир? Не подать ли ему руку. Руку друга, на которую он может опереться? Барбюс был готов на это.

До войны они были слишком далеки друг от друга. Писателя-философа, вероятно, покоробила грубая чувственность барбюсовского «Ада», и шум, поднятый вокруг «неприличного» романа, оскорбил его слух.

В годы войны Барбюс ловил отголоски споров вокруг книги Роллана «Над схваткой». Без размышлений он отринул позицию автора, позицию абстрактного гуманизма. Как могло быть иначе? Барбюс был в самой гуще схватки. Солдату, стоявшему сутками в воде по пояс, были чужды абстракции, рождавшиеся у Роллана на вольных просторах «нейтральной» Швейцарии.

Когда у парижских книгопродавцев появилась новая книга Роллана «Клерамбо», Барбюс схватил ее с надеждой. И не разочаровался. Он нашел в ней нечто близкое, почти родное. Если отшельник из Веве так перестрадал войну, Барбюс готов протянуть ему руку.

Так началась дружба-полемика, дружба — вечный спор и постоянное взаимное влечение.

Два высоких, чуть сутулых человека стоят друг против друга в редакции «Юманите». Взгляд Роллана задумчив, туманен, у него бледное лицо, несущее следы глубокой мысли. Барбюс порывист, нетерпелив, напорист. Их взгляды скрестились. Они как бы говорили: «С тобой будет нелегко, но и без тебя уже невозможно».

Они пришли к мысли о необходимости создания новой организации и нового издания — «Клярте» («Свет»).

Этим словом кончается манифест организации, написанный Барбюсом. Журнал назван чисто по-барбюсовски: символично и броско. «Пусть и группа называется «Клярте», — предложил Роллан. «Свет» и «Ясность» — это самые человеческие слова.

Читатели «Юманите», любимой газеты всей трудовой Франции, называемой дружески-фамильярно «ЮМА», нашли в первомайском номере известие о создании международного объединения интеллигенции «Клярте» и о его составе.

Барбюс и Роллан открывали список имен известных всему человечеству мастеров культуры: Анатоль Франс, Поль Вайян-Кутюрье, Георг Брандес, Томас Гарди, Бласко Ибаньес, Эптон Синклер, Альберт Эйнштейн, Стефан Цвейг…

Могучее сообщество. «За такими можно в огонь и воду!» — с радостью говорили одни. Другие исподволь начинали собирать силы противодействия. Третьи настороженно молчали.

Что объединило людей и художников столь разных направлений? Какой флаг поднялся над строгим зданием «Клярте»?

Верность идее освобождения человечества. Поддержка народных масс, идущих к власти ради справедливой перестройки общества. Решимость соединиться с массой борцов против чудовища империализма, против губительного лицемерия лжепатриотов, против гнусности морали, скрывающей жадность хищника.

Такие мысли были положены в основу объединения.

Слова об «общем строе» «боевого отряда» на страже культуры придавали манифесту звучание сигнала к атаке.

Так создавался «интернационал мысли». Он просуществовал недолго, и некоторые из участников его в бурном течении времени утратили боевой дух зачинателей «Клярте». И все же этот союз оставил на страницах истории печать благородных стремлений — разить империализм и отвести от молодой Страны Советов руку ее палачей.

«Клярте» впервые соединила Анри Барбюса и Ромена Роллана.

Роллан дивился энергии, боевитости Барбюса. Он не мог, как Барбюс, искать схватку, но уже был готов прикрыть собрата в ее разгаре.

Новый друг овладел мыслями Роллана, как овладевает образ воображением художника. Вот такими могли бы быть в жизни сильные духом люди, которых Роллан изображал в своих книгах. Даже сам Жан-Кристоф Крафт!

При встречах они все чаще обращаются к имени русского титана. Они решили писать ему, привлечь его к их общему делу.

— Какие у вас сведения о Горьком? — спрашивает Роллан.

— Увы, неважные. У него туберкулез, он сам написал мне об этом из Берлина. Теперь он уже, вероятно, в Шварцвальде.

— Но ведь он обещал писать в «Клярте»?

— Да, как только почувствует себя лучше. — Барбюс помолчал немного. — Чем только платить будем? Наш бюджет — это чистая символика. Двадцать пять франков за страницу — становится даже стыдно.

— Дорогой друг, надо знать Горького. Ваш тариф только убедит его в независимости «Клярте», в том, что наши руки чисты.

И все же что-то сильно беспокоило Роллана в тактике Барбюса. Горячность и резкая прямота, ярая ненависть к зачинщикам войн и страстная революционность — не угрожают ли они устоявшемуся идейному миру Роллана?

Автор «Жана-Кристофа», хранитель духовных ценностей человечества, встревожен. Он опасается «крайностей» Барбюса, а в особенности его прямолинейных сторонников.

Признав необходимость борьбы против войны, Роллан еще живет в «царстве Духа и Разума». Только на несколько ступенек он спустился вниз из своей башни с надписью: «Над схваткой». Но, пройдя эти несколько ступенек, он увидел, что нужно отдать правде Барбюса все — проститься со всеми своими абстрактными святынями.

Тогда и начались разногласия. Незаметно для самого себя, честного сторонника революции, Роллан оказал услугу всевозможным прекраснодушным жрецам «независимости Духа», тем, кто стал «более роялистом, чем сам король». «Ролландистами» в пору расцвета деятельности группы «Клярте» называли Жоржа Дюамеля, Пьера Жана Жува, Стефана Цвейга и других «подданных царства Духа», боявшихся революционных мер и предпочитавших позицию «над схваткой» борьбе с капитализмом.

3 декабря 1921 года подписчики «Юманите» с изумлением прочли статью Анри Барбюса, впервые употребившего термин «ролландизм». Он объявил войну «политике невмешательства в политику».

«Как ни переворачивай в разные стороны слово «политика», оно от этого не перестанет означать «осуществление», — в области, где все надо осуществить и где чистая идея улетучивается или так и остается чистой идеей», — писал Барбюс.

Так начался жаркий спор между «ролландистами» и «кляртистами», как называли сторонников Барбюса.

«Я поднял перчатку», — сказал Роллан и в январе 1922 года в открытом письме, напечатанном в брюссельском журнале «Ар либр», вступил в «генеральное сражение». Роллан снова напоминал девиз Клерамбо: «Один против всех». Разумеется, он чувствовал всю несостоятельность этого девиза. Приходилось прибегать к туманным разъяснениям: «Один против всех — это тот, кто спасает сокровище, принадлежащее всему человечеству, сокровище, которое в пылу битвы оно рискует потерять».

Как много нужно будет пройти великому мыслителю, чтобы понять истину Горького: «Один и все!» Роллан признается в своих заблуждениях, он скажет: «Горький открыл мне глаза на мои ошибки».

Пока же в споре с Барбюсом Роллан со страстью фанатика пытается примирить позицию индивидуализма с симпатией к революции.

И все же Барбюс очень дорожил им. И потому, что Роллан был ему лично близок. И потому, что это имя помoгaлo привлекать к движению «Клярте» других колоссов мысли. Но даже Роллану Барбюс не может уступить ни крупицы своих убеждений. Его бесит расплывчатость мысли, размывание действенной революционной страсти в потоке общих фраз.

А ретивые «кляртисты», такие, как Марсель Мартинэ, закусив удила, стремились вовлечь Барбюса в травлю Роллана. Они отказывали Роллану в праве называться революционером.

Атмосфера накалялась. «Какое вы имеете право выносить такие решения, что кто не думает, как вы, тот уже стоит за порогом революции?» — пишет Роллан в феврале 1922 года.

«Кляртисты» вещали: «Цель оправдывает средства», они призывали интеллигентов отказаться «от щепетильности в вопросах чести». И как часто бывает, крайние взгляды высказывались неустойчивыми. Марсель Мартинэ, так «непримиримо» бившийся с «ролландистами», позднее совсем отошел от рабочего движения, так и не сделав ничего существенного для народа.

Барбюс не поощрял нападки «бешеных» на «ролландистов», ранившие и самого Роллана. Его критика была дружеской, тактичной. Он боялся оттолкнуть Роллана. Он разоблачал «софистов с того берега», которые пользовались именем Роллана всуе. Он оберегал от клеветы «человека, которым заслуженно гордится эпоха».

Вот почему личные отношения между двумя великими французами оставались дружескими, несмотря на горячую полемику. «Я всегда восхищался тем поразительным умением владеть собой, какое проявлял Барбюс в самый разгар схватки, перед лицом противников, часто допускавших язвительный тон», — писал позднее Ромен Роллан.

Однако нападки Мартинэ сделали свое дело. Со злобной радостью Мартинэ и его единомышленники расширяли пропасть между Ролланом и «Клярте». Не выбирая выражений, не щадя авторитетов, они наскакивали на противников. Это переполнило чашу терпения. В последней статье, помещенной в «Ар либр» в апреле 1922 года, Роллан — восстал против «фанатической узости некоторых революционеров». Он снова подчеркнул свою симпатию к Барбюсу с мудростью, доступной мыслителям широкого масштаба, и отделил его от «кляртистов».

Роллан остро ощущал наступление реакции. Он уехал из Франции 30 апреля 1922 года, вновь избрав своим пристанищем Швейцарию.

В Вильнёве Роллан не был одинок. «Мое относительное отдаление от Парижа приблизило меня к остальному миру», — записал он в дневнике. Возникли многослойные связи с прогрессивными деятелями всего мира, Европы и Азии. Пришло увлечение гандизмом.

На некоторое время оборвались дружеские нити, связывавшие Роллана с Барбюсом, но они снова будут вместе в правом бою, в наступлении на фашизм.

…В своем дневнике Роллан вспоминает, что в детстве он молил бога, неведомого бога, сделать его великим или послать ему смерть! «Еще и теперь я прошу его: «Сделай так, чтобы я каждый день шел вперед — или убей».

Барбюсу было по пути только с теми, кто «каждый день шел вперед». О своем пути он мог бы сказать словами Роллана:

«Дорога была крутая, каменистая. Но вопреки всему прекрасная. Было из-за чего кровавить ноги».

…Много сил отнимала у Барбюса «Клярте», особенно борьба мнений в группе. И все же эта организация делала свое дело. Ее ядро составляли те, кто считал политическую программу группы близкой к целям и задачам III Интернационала.

В ноябре 1922 года важное событие всколыхнуло «Клярте», дало новые силы участникам организации. В редакции журнала собрались разные по темпераменту, характеру, даже по убеждениям, но живущие одной всеобъемлющей идеей люди: Барбюс, Франс, Вайян-Кутюрье и другие.

В глубоком и строгом молчании они слушали Барбюса, в руках которого была телеграмма Ленина. Имя Ленина вошло в жизнь каждого из них. Нельзя было разделять передовые взгляды времени, не зная Ленина, не видя в нем знамени эпохи.

В словах Ленина, исполненных мудрости, они слышали понимание и поддержку:

«Дорогие друзья!

Пользуюсь случаем, чтобы послать вам наилучший привет. Я был тяжело болен и более года не мог видеть ни одного произведения вашей группы. Надеюсь, что ваша организация «des anciens combattants» сохранилась и растет и крепнет не только численно, но и духовно в смысле углубления и расширения борьбы против империалистической войны. Борьбе против такой войны стоит посвятить свою жизнь, в этой борьбе надо быть беспощадным, все софизмы в ее защиту надо преследовать до самых последних уголков.

Лучшие приветы.

Ваш Ленин»[12]

Вероятно, наиболее бурно, восторженно, глубоко воспринял эти слова Барбюс. Пусть были трудности и тернии. Однако его линия была верна. Дело «Клярте» нужно международному движению. Письмо Ленина было признанием их дела.

Из-под пера Барбюса снова пулеметными очередями вылетают острые, разящие статьи против врагов мира, против империализма.

Барбюс атакует, но вместе с тем он показывает, какой рассвет, какая ясность ждет за гранью ночи, прошитой пулями, озаренной пламенем битвы. Журнал «Клярте» расхватывается многоликим читателем.

Среди массы людей, с ожиданием и надеждой разворачивающих «Клярте», есть могучее ядро — вчерашние окопные братья.

Они не были людьми «потерянного поколения». Наоборот, эти люди обрели, они нашли правду. Вышедшие из их среды солдаты мира Барбюс, Вайян-Кутюрье и Лефевр помогали углублять эту правду в сознании бывших фронтовиков.

Собратья по окопам, к которым они обращались, хорошо понимали, что им не могут посулить никакого рая. Фронтовики-трибуны не сулили ничего. Они звали не складывать оружия, не терять боевого духа, сохранить его для наступления на империализм.

В эти годы была написана еще одна антивоенная книга. Она появилась в шуме одобрения, отголоски которого слышны еще и сегодня: «На западном фронте без перемен». Ее автор Эрих-Мария Ремарк заклеймил войну, обнажил ее ужасы и… оставил в безнадежности и растерянности своих читателей. Ему нечего было сказать им, кроме того, что «война — это подло». Глубоко человечная и прочувствованная, книга эта была, однако, лишена крыльев. Ее идеи не поднимали, а обессиливали. Антиимпериалистский дух ее находил отклик в душе бывших солдат. Но в ней не было просвета. И ей предпочитали «Речи борца» и уже вышедшую к тому времени отдельным изданием «Ясность» Барбюса. Прочитав их, человек убеждался, что он чего-то стоит, что он может многое сделать и многое предотвратить. Нужно только единение.

Барбюс любил повторять это слово. Герои его книг находили радость в солидарности. Без нее человек попадал в тупик, его подстерегали отчаяние и безнадежность. Герои-одиночки Ремарка не поняли этой непреложной истины века. Герои Барбюса ее обрели.

В мае 1920 года Барбюс открыл в Женеве I конгресс Интернационального союза фронтовиков. Этому предшествовали отклики на манифест Союза комбаттанов, демонстрации, митинги. Правительство встревожено популярностью этой организации. Начинаются аресты и обыски. Реакционная пресса пускается на гнусные измышления о руководителях союза.

Тревожные, напряженные дни. Их тревогу, напряжение, трудности Барбюс разделял с друзьями. В своем большом труде он идет рядом с Марселем Кашеном, Морисом Торезом, Вайяном-Кутюрье — руководителями Коммунистической партии Франции. Между ними не было разногласий, они одинаково оценивали обстановку и в равной степени принимали на себя удары реакции.

Статья Барбюса «С ножом в зубах» была прямым и суровым обращением к интеллигенции, набатным призывом стать на сторону социалистической революции. Статья, резкая, не оставляющая сомнений в позиции автора, создала ему особое положение в литературе и обществе.

«Неистовый комбаттан» был неистов и в любви и в ненависти. И он получил сполна все, что заслужил: любовь одних и ненависть других. И чем острее был политический момент, тем выше вздымались волны любви и ненависти вокруг Барбюса.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.