Глава 4 ПОЭТ И ЕГО МУЗА

Глава 4

ПОЭТ И ЕГО МУЗА

В Ричмонде По раньше всего посетил свою сестру, которая по-прежнему росла в семье Маккензи. К 1835 году умственное отставание Розали уже было заметно всем; фамильное склонность всех По к психической неуравновешенности проявилась в этом случае в заторможенном развитии. Но брата она любила все так же сильно и все так же готова была бегать за ним по пятам. Маккензи приняли Эдгара По крайне доброжелательно, так же как и большинство его старых, еще школьных времен, друзей (особенно Роб Стенард).

Поэт поспешил приступить к работе в «Сазерн литерери мессенджер», взяв на себя большую часть трудов по подготовке новых выпусков, несмотря на то что Томас Уайт в качестве жалованья изначально выделил Эдгару По всего десять долларов в неделю.

Однако, вроде бы начавшись очень бойко, редакторская карьера По в ричмондском журнале едва не пришла к безвременному финалу. И причиной стало загадочное чувство, которое охватило Эдгара По и его кузину Вирджинию еще до отъезда поэта из Балтимора. Да, в наши времена любовные отношения между писателем и его двоюродной сестрой, которой исполнилось всего лишь тринадцать лет, выглядят несколько (как бы это помягче выразиться) ненормальными. Современные подростки развиваются существенно медленнее и даже в двадцать лет не выглядят слишком уж самостоятельными. Но в начале тридцатых годов позапрошлого века даже на консервативном северо-востоке США люди вступали во взрослую жизнь гораздо раньше. А уж на американском Юге замужество для девушки в пятнадцать-шестнадцать было вполне нормальным явлением. И, кроме того, сердцу особенно не прикажешь, афоризм избитый, но содержащий в себе истину, — Эдгар и Вирджиния полюбили друг друга, и вся их дальнейшая жизнь только подтвердила искренность и прочность этого чувства.

Кроме того, как бы ни хотелось обратного любителям скабрезных подробностей из жизни знаменитых людей, отношения будущих супругов пока еще не выходили за пределы чисто платонических. И в ближайшее время брак между влюбленными даже не планировался.

Кризис спровоцировал не Эдгар По, а его троюродный брат Нельсон, который, после смерти бабушки Элизабет По 7 июля 1835 года, предложил взять на себя все заботы по воспитанию дальней родственницы. Мария Клемм сообщила об этом щедром предложении Эдгару в Ричмонд и вызвала этим настоящий взрыв эмоций. Поэт ответил истерическим, почти безумным письмом, в котором восклицал: «Моя дорогая тетя! Я почти ослеп от слез во время написания этого письма — у меня нет ни малейшего желания жить еще хотя бы час… Единственное, что удерживало меня в жизни, у меня жестоко отбирают — и у меня нет желания жить и больше не будет… Я люблю, Вы знаете, я люблю Вирджинию страстно и преданно. Я даже не могу выразить словами ту пылкую преданность, которую я чувствую по отношению к моей дорогой младшей сестре…» Он начал призывать Марию Клемм и Вирджинию немедленно перебраться к нему в Ричмонд.

Эмоциональная перегрузка, как это нередко случалось и еще будет случаться в жизни поэта, вызвала приступ запойного пьянства. Он стал откровенно пренебрегать работой, что вызвало непритворный ужас у Уайта, который в одном из писем к своему другу Люцману Мейнарду напрямую заявил: «Я не могу полагаться на него как на редактора и надеюсь, что он хотя бы окажет мне определенную помощь в корректуре». Впрочем, изгонять из «Сазерн литерери мессенджер» По он не собирался, надеясь, что новоиспеченный сотрудник придет в себя и образумится.

Однако, вместо того чтобы вернуться к своим редакторским обязанностям, По таинственно исчез из Ричмонда в сентябре 1835 года. Причем произошло это настолько внезапно, что Уайт подумал, будто его редактор Эдгар По покончил с собой. Он писал: «Его привычки были не слишком хороши, и он легко становился жертвой меланхолии. Я вообще не удивлюсь, если услышу, что он покончил жизнь самоубийством».

По, конечно же, не убил себя. Напротив, он совершил очередной радикальный поступок, решительно изменивший всю его жизнь. Поэт отправился в Балтимор, где встретился с Вирджинией и Марией Клемм. Видимо, после откровенного разговора и с теткой, и с кузиной дальнейшая судьба влюбленных была решена. Как минимум они решили жить одной семьей в Ричмонде. Некоторые биографы По утверждают, что поэт и его юная возлюбленная даже тайно обвенчались 22 сентября 1835 года в епископальной церкви Святого Павла; другие (в том числе и один из самых авторитетных специалистов Артур Куинн) в этом сильно сомневаются. Как бы то ни было, поэт, его тетя и его кузина 3 октября 1835 года покинули Балтимор, чтобы обосноваться на новом месте, в Ричмонде.

Еще перед отъездом Эдгар По написал письмо Томасу Уайту с просьбой вновь принять его на работу в «Сазерн литерери мессенджер». Добродушный мистер Уайт охотно согласился, но сопроводил свое положительное решение долгим поучением:

«Ричмонд, 29 сентября 1835 года.

Дорогой Эдгар!

Если бы только в моих силах было излить тебе все, что я чувствую, языком, каковым я желал бы владеть для подобного случая! Этого мне не дано, и потому удовольствуюсь тем, что скажу все попросту, как умею.

В искренности всех твоих обещаний я вполне уверен. Но есть у меня опасение, Эдгар, что, ступив на эти улицы снова, ты забудешь о своих зароках и опять станешь пить хмельное — и так до тех пор, пока оно совсем не отнимет у тебя рассудок. Положись на собственные силы и пропадешь! Уповай на помощь Создателя и спасешься…

У тебя блестящие таланты, Эдгар, и тебе надобно добиться, чтоб и их, и тебя самого уважали. Научись уважать себя сам и очень скоро увидишь, что тебя уважают и другие. Распрощайся с бутылкой и с собутыльниками — навсегда!

Скажи мне, что ты можешь и хочешь это сделать, дай мне знать, что твердо решил никогда больше не уступать соблазну.

На тот случай, если ты снова приедешь в Ричмонд и снова станешь моим помощником, между нами должно быть ясно оговорено, что я буду считать себя свободным от всяких обязательств с той минуты, когда увижу тебя пьяным.

Тот, кто пьет до завтрака, идет по опасному пути. Тот, кто может так поступать, не сделает дела, как должно…

Твой верный друг Т.У. Уайт».

В Ричмонде Мария Клемм и Вирджиния расположились в меблированных комнатах на Кэпитол-сквер, где еще с августа поселился Эдгар По. Так в вирджинской столице возникла уменьшившаяся копия «семейного гнезда» на Уилкс-стрит. О возможном браке Эдгара и Вирджинии никто пока не знал, и семейство По-Клемм обыватели спокойно воспринимали как близких родственников, живущих «одним домом».

Период безумия у поэта завершился, и Томас Уайт не мог нарадоваться не исполнительного и дисциплинированного работника. Он с чистой душой переложил на По все заботы по непосредственному управлению редакцией, занявшись исключительно усилиями по увеличению числа подписчиков. Для этого ему приходилось постоянно разъезжать по всему штату, и, по сути дела, Эдгар По стал направлять всю редакторскую политику «Сазерн литерери мессенждер».

Вирджиния По. Посмертный портрет

Вирджиния По. Посмертный портрет

На страницах ежемесячника поэт начал размещать свои ранние рассказы, здесь же появилась драма «Полициан» (вернее — одиннадцать сцен из так и не законченной автором пьесы). Однако среди всех его литературных проектов того времени самой неожиданной и любопытной оказалась история, описывающая полет человека на Луну. Этот текст, позднее названный «Необыкновенное приключение некоего

Ганса Пфааля», начинается во вполне юмористическом ключе, описывая, как над голландским городом Роттердамом появился странный воздушный шар, который находился «на высоте какой-нибудь сотни футов, и публика могла свободно рассмотреть его пассажира. Правду сказать, это было очень странное создание. Рост его не превышал двух футов; но и при таком маленьком росте он легко мог потерять равновесие и кувыркнуться за борт своей удивительной гондолы, если бы не обруч, помещенный на высоте его груди и прикрепленный к шару веревками. Толщина человечка совершенно не соответствовала росту и придавала всей его фигуре чрезвычайно нелепый шарообразный вид… Когда оставалось, как уже сказано, каких-нибудь сто футов до земли, старичок внезапно засуетился, по-видимому не желая приближаться еще более к terra firma… Затем старичок торопливо вытащил из бокового кармана большую записную книжку в сафьяновом переплете и подозрительно взвесил в руке, глядя на нее с величайшим изумлением, очевидно пораженный ее тяжестью. Потом открыл книжку и, достав из нее пакет, запечатанный сургучом и тщательно перевязанный красною тесемкой, бросил его прямо к ногам бургомистра…»

В упавшей на землю рукописи описана история путешествия ремесленника Ганса Пфааля из Роттердама на Луну. Причем изначально рассказ Пфааля ведется также во вполне бурлескном ключе. Он, дескать, задумал это путешествие, чтобы скрыться от долгов и заодно прикончить самых надоедливых кредиторов. При запуске воздушного шара ему вполне удается его предприятие: «На тех местах, где во время наполнения шара должны были находиться бочки поменьше, я выкопал небольшие ямы, так что они образовали круг диаметром в двадцать пять футов. В центре этого круга была вырыта яма поглубже, над которой я намеревался поставить большую бочку. Затем я опустил в каждую из пяти маленьких ям ящик с порохом, по пятидесяти фунтов в каждом, а в большую — бочонок со ста пятьюдесятью фунтами пушечного пороха… Уронив, словно нечаянно, сигару, я воспользовался этим предлогом и, поднимая ее, зажег кончик фитиля, высовывавшийся, как было описано выше, из-под одной бочки меньшего размера. Этот маневр остался совершенно не замеченным моими кредиторами. Затем я вскочил в корзину, одним махом перерезал веревку, прикреплявшую шар к земле, и с удовольствием убедился, что поднимаюсь с головокружительной быстротой… Но едва я поднялся на высоту пятидесяти ярдов, как вдогонку мне взвился с ужаснейшим ревом и свистом такой страшный вихрь огня, песку, горящих обломков, расплавленного металла, растерзанных тел, что сердце мое замерло, и я повалился на дно корзины, дрожа от страха».

Однако в дальнейшем стиль По заметно меняется. Сначала он увлекается созданием вроде бы научно обоснованной и внешне правдоподобной истории постепенного приближения воздушного шара к Луне. (В «Примечании» к переработанному изданию 1840 года поэт даже специально подчеркнет: «Своеобразие „Ганса Пфааля“ заключается в попытке достигнуть этого правдоподобия, пользуясь научными принципами в той мере, в какой это допускает фантастический характер самой темы»).

Среди наблюдений, которые совершает аэронавт, По еще раз специально отмечает одно: вроде «подтверждающую» столь увлекавшую его историю полой Земли. Вот что якобы заметил Ганс Пфааль: «Встал рано и, к своей великой радости, действительно увидел Северный полюс… К северу от упомянутой линии, которую можно считать крайней границей человеческих открытий в этих областях, расстилалось сплошное, или почти сплошное, поле. Поверхность его, будучи вначале плоской, мало-помалу понижалась, принимая заметно вогнутую форму, и завершалась у самого полюса круглой, резко очерченной впадиной. Последняя казалась гораздо темнее остального полушария и была местами совершенно черного цвета».

В конце концов странник из Роттердама достигает Луны: «Оставалось последнее средство: выбросив сюртук и сапоги, я отрезал даже корзину, повис на веревках и, успев только заметить, что вся площадь подо мной, насколько видит глаз, усеяна крошечными домиками, очутился в центре странного, фантастического города, среди толпы уродцев, которые, не говоря ни слова, не издавая ни звука, словно какое-то сборище идиотов, потешно скалили зубы и, подбоченившись, разглядывали меня и мой шар».

А в самом же финале дневника путешественника с Земли на Луну неожиданно прорывается склонность По к пугающему, фантастичному и совершенно необъяснимому: «И я действительно могу открыть многое и сделал бы это с величайшим удовольствием. Я мог бы рассказать вам о климате Луны и о странных колебаниях температуры — невыносимом тропическом зное, который сменяется почти полярным холодом, — о постоянном перемещении влаги вследствие испарения, точно в вакууме, из пунктов, находящихся ближе к солнцу, в пункты, наиболее удаленные от него; об изменчивом поясе текучих вод; о здешнем населении — его обычаях, нравах, политических учреждениях; об особой физической организации здешних обитателей, об их уродливости, отсутствии ушей — придатков, совершенно излишних в этой своеобразной атмосфере; об их способе общения, заменяющем здесь дар слова, которого лишены лунные жители; о таинственной связи между каждым обитателем Луны и определенным обитателем Земли (подобная же связь существует между орбитами планеты и спутника), благодаря чему жизнь и участь населения одного мира теснейшим образом переплетаются с жизнью и участью населения другого; а главное — главное, ваши превосходительства, — об ужасных и отвратительных тайнах, существующих на той стороне Луны, которая, вследствие удивительного совпадения периодов вращения спутника вокруг собственной оси и обращения его вокруг Земли, недоступна и, к счастью, никогда не станет доступной для земных телескопов».

Однако в финале, словно вспомнив о том, что собирался написать юмористическую историю, По быстро снижает пафос повествования и уничтожает все значение открытий путешественника, вроде бы достигшего Луны: «Пьяницу Ганса Пфааля с тремя бездельниками, будто бы его кредиторами, видели два-три дня тому назад в кабаке, в предместье Роттердама: они были при деньгах и только что вернулись из поездки за море».

На страницах «Сазерн литерери мессенджер» под названием «Ганс Пфааль: рассказ» эта история, конечно же, тоже появилась еще в июле 1835 года.

Однако наибольшее внимание читателей в деятельности нового редактора ричмондского ежемесячника привлекли не его прозаические усилия, а критические статьи. Их Эдгар По производил с завидной регулярностью и постоянством, заполняя целые страницы четким, каллиграфическим почерком. При этом иногда создается впечатление, что при их написании он пользовался не чернилами, а собственной желчью.

Статьи были хлесткие, язвительные и не всегда справедливые. По не считался ни с какими авторитетами, указывая на слабые места и промахи вроде бы самых именитых авторов. Во многом Эдгар По был отцом и настоящей американской литературной критики. Критические статьи поэта заметно увеличили число читателей и подписчиков «Сазерн литеррери мессенджер» и одновременно — столь же заметно расширили круг его врагов и недоброжелателей.

16 мая 1836 года тайная связь между По и его кузиной наконец-то была легализована. В Ричмонде, в суде города, состоялось официальное бракосочетание между Эдгаром Алланом По и Вирджинией Элизой Клемм. Присутствовали при этом Мария Клемм, секретарь суда Ч. Ховард и официальный свидетель Томас Клеланд. Именно Клеланд и подтвердил, что Вирджинии к моменту заключения барка уже исполнился двадцать один год. Судя по всему, добродушного пресвитерианина, проживавшего в Ричмонде, преспокойно обманули, так как новоявленной «миссис Эдгар Аллан По» не исполнилось даже четырнадцати. Также в пансионе миссис Йаррингтон, уже при большем скоплении зрителей, состоялось церковное бракосочетание четы По, которым руководил пресвитерианский священник — преподобный Амаса Конверс.

В последующие годы для своего мужа «маленькая Сисси», как любил называть кузину Эдгар По, оказалась не только верной и любящей супругой, но и настоящим якорем, удерживающим безумного поэта в нашей реальности.

В счастливые годы брака приступы запоев случались у По значительно реже, он более продуктивно трудился, успевая и работать редактором, и сочинять собственную прозу. Вирджиния была настоящей музой, вдохновлявшей писателя, и ее образ причудливо отразился на страницах самых разных рассказов По.

Прозаическое наследие Эдгара По к середине 1836 года выросло до шестнадцати произведений, объединенных в условный сборник «Рассказы Фолио-клуба», который поэт рассчитывал напечатать в Нью-Йорке аж в двух томах. Одновременно По начал работать над самым крупным из своих прозаических произведений — «Повестью о приключениях Артура Гордона Пима». Эту историю о морских приключениях поэт рассчитывал опубликовать сначала в «Сазерн литерери мессенджер», а потом, если удачно сложатся обстоятельства, издать и отдельной книгой.

«Повесть о приключениях Артура Гордона Пима», первая часть которой появилась на страницах ричмондского ежемесячника лишь в январе 1837 года, отлично демонстрирует, как самая причудливая сторона художественного дара По — его любовь к описанию фантастического и сверхъестественного — брала верх по ходу развития сюжета книги. Повествование об Артуре Пиме, сыне торговца с острова Нантакет, начатое как чисто морской приключенческий роман, в духе Ф. Марриета или Д.Ф. Купера, постепенно переросло в мистическую историю.

Внешне события книги вполне четко излагаются даже в ее расширенном и рекламном заголовке, предпосланном публикации в полном книжном издании: «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима из Нантакета, включающая подробный рассказ о бунте и ужасающей резне на борту американского брига „Дельфин“, направляющегося в южные моря, а также описывающая освобождение судна из рук пиратов оставшимися в живых моряками, постигшее их кораблекрушение и их невыносимые страдания от жажды и голода, спасение несчастных английской шхуной „Джейн Грей“, короткое плавание последней в Антарктическом океане, ее захват и убийство экипажа туземцами с островов, лежащих на 84-м градусе южной широты, равно как и невероятные приключения и открытия еще дальше к югу, последовавшие за этим бедственным происшествием». Но все тривиальные морские приключения, вроде мятежа на судне или страданий выживших в единственной шлюпке, только подводят читателей к самому главному — к таинственным и странным событиям, происходящим на островах, окружающих Южный полюс Земли.

Даже в описаниях пейзажей неизвестного острова в полярных водах или в изображении загадочных свойств местной воды По демонстрирует, что его герой и вся команда шхуны «Джейн Грей» постепенно выходят из зоны, где действуют законы привычной нам реальности. Вот, например, как выглядит эта невозможная, невероятная вода: «Я затрудняюсь дать точное представление об этой жидкости и уж никак не могу сделать это, не прибегая к пространному описанию… Она отнюдь не была бесцветна, но не имела и какого-то определенного цвета; она переливалась в движении всеми возможными оттенками пурпура, как переливаются тона у шелка… Набрав в посудину воды и дав ей хорошенько отстояться, мы заметили, что она вся расслаивается на множество отчетливо различимых струящихся прожилок, причем у каждой был свой определенный оттенок, что они не смешивались и что сила сцепления частиц в той или иной прожилке несравненно больше, чем между отдельными прожилками. Мы провели ножом поперек струй, и они немедленно сомкнулись, как это бывает с обыкновенной водой, а когда вытащили лезвие, никаких следов не осталось. Если же аккуратно провести ножом между двумя прожилками, то они отделялись друг от друга, и лишь спустя некоторое время сила сцепления сливала их вместе. Это явление было первым звеном в длинной цепи кажущихся чудес, которые волею судеб окружали меня в течение длительного времени».

А по мере продвижения Артура Пима и его спутников к самому полюсу реальность изменяется радикально, отрицая привычные нам представления, согласно которым вокруг должно простираться «царство ледяного безмолвия»: «Полоса белых паров поднялась над горизонтом значительно выше, постепенно теряя сероватый цвет. Вода стала горячей и приобрела совсем молочную окраску, дотрагиваться до нее неприятно. Сегодня море забурлило в нескольких местах, совсем близко от нашего челна. Это сопровождалось сильной вспышкой наверху, и пары как бы отделились на мгновение от поверхности моря. Когда свечение в парах погасло и волнение на море улеглось, нас и порядочную площадь вокруг осыпало тончайшей белой пылью, вроде пепла, но ото был отнюдь не пепел… Руку в воде держать нельзя — такой она стала горячей… Над нами нависает страшный мрак, но из молочно-белых глубин океана поднялось яркое сияние и распространилось вдоль бортов лодки. Нас засыпает дождем из белой пыли, которая, однако, тает, едва коснувшись воды. Верхняя часть пелены пропадает в туманной вышине. Мы приближаемся к ней с чудовищной скоростью. Временами пелена ненадолго разрывается, и тогда из этих зияющих разрывов, за которыми теснятся какие-то мимолетные смутные образы, вырываются могучие бесшумные струи воздуха, вздымая по пути мощные сверкающие валы».

И, наконец, звучит загадочный финальный аккорд, столь раздражающий читателей и превращающий все полярное путешествие Пима в одну неразрешимую загадку: «Тьма сгустилась настолько, что мы различаем друг друга только благодаря отражаемому водой свечению белой пелены, вздымающейся перед нами. Оттуда несутся огромные мертвеннобелые птицы и с неизбежным, как рок, криком „текели-ли!“ исчезают вдали… Мы мчимся прямо в обволакивающую мир белизну, перед нами разверзается бездна, будто приглашая нас в свои объятья. И в этот момент нам преграждает путь поднявшаяся из моря высокая, гораздо выше любого обитателя нашей планеты, человеческая фигура в саване.

И кожа ее белее белого».

При завершении «Повести о приключениях Артура Гордона Пима» поэт в По явно победил рассудительного и логичного прозаика. В жертву яркой заключительной картинке он принес возможное описание тайн приполярных областей или внутриземного мира. (Понятно, что, как и в случае с «Рукописью, найденной в бутылке», герои «Повести о приключениях Артура Пима» низвергались внутрь полости, ведущей в неизведанные земные недра.) Роман По заканчивается так, как можно было бы закончить поэму, но ни в коем случае не прозаический текст.

Понимая это, Эдгар По дополняет историю Пима неким псевдонаучным послесловием, которое при этом выглядит еще одним издевательством над читателем. Делая вид, что добросовестно расшифровывает надписи, обнаруженные Пимом и его спутником на приантарктическом острове, автор только дополнительно запутывает читателей: «Если сложить вместе рисунки 1, 2, 3 и 5 в том порядке, в каком располагаются сами шахты, и исключить небольшие второстепенные ответвления и дуги (которые служили, как мы помним, только средством сообщения между основными камерами), то они образуют эфиопский глагольный корень „быть темным“; отсюда происходят слова, означающие тьму, или черноту.

Что касается левого, или „самого северного знака“ на рис. 4, то более чем вероятно, что Петерс был прав и что он действительно высечен человеком и изображает человеческую фигуру. Чертеж перед читателем, и он сам может судить о степени сходства, зато остальные углубления решительно подтверждают предположение Петерса. Верхний ряд знаков, вероятно, представляет собой арабский глагольный корень „быть белым“, и отсюда все слова, означающие яркость и белизну. Нижний ряд не столь очевиден. Линии стерлись, края их пообломались, и все же нет сомнения, что в первоначальном состоянии они образовывали древнеегипетское слово „область юга“. Следует заметить, что это толкование подтверждает мнение Петерса относительно „самого северного знака“. Рука человека вытянута к югу».

И уж совсем странным, опять же чисто поэтическим аккордом звучит финальная фраза и этого послесловия, и всего романа: «Я вырезал это на холмах, и месть моя во прахе скалы».

Возможно, По и планировал продолжить описание приключений Артура Пима в Антарктике и за ее пределами, но вскоре охладел к этой идее. Во всяком случае, в июле 1838 года роман вышел в свет в виде отдельной книги в том виде, в каком мы его знаем сейчас, как законченное произведение. Но многочисленные читатели и тогда, и многие годы спустя с этим решением автора не согласились. И не случайно именно «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» провоцировала самых разных писателей на сочинение ее продолжений — от вполне тривиальных, как у Чарльза Р. Дейка в «Странном открытии», до почти гениальных — как у Г.Ф. Лавкрафта в «Хребтах Безумия».

Э.-Л. По. Художник С. Вулф

Э.-Л. По. Художник С. Вулф

Осенью 1836 года Эдгар По, по непонятным причинам, опять сильно запил, и это привел к разрыву с Томасом Уайтом. Сначала Уайт просто предупредил нерадивого редактора о возможных последствиях его поступка. По продолжил пить, и в декабре 1836 года терпение владельца «Сазерн литерери мессенджер» лопнуло. Он уволил Эдгара По, после чего на страницах ежемесячника в январе 1837 года появилось следующее объявление: «Ввиду того, что внимание мистера По привлекли сейчас иные предметы, настоящим номером журнала он слагает с себя обязанности редактора „Мессенджера“. Его последней редакционной статьей за этот месяц будет рецензия на книгу профессора Энтона „Цицерон“ — дальнейшее принадлежит перу его преемника. С наилучшими пожеланиями журналу, его немногим недругам и многочисленным друзьям, мистер По хотел бы теперь в мире попрощаться со всеми».

В дальнейшем Уайт писал своему другу Натаниэлю Беверли Такеру, что его журнал «выстоит, пережив тот урон, который нанес ему По своей деятельностью».

Чуть позже Эдгар По попытался примириться со своим бывшим начальником, но безуспешно. Уайт отказывал в любой денежной помощи и четко заявлял, что редактор-неудачник ему надоел. Без постоянной работы оставаться в Ричмонде не было смысла ни самому поэту, ни его семье. В конце февраля 1837 года Эдгар По, Вирджиния По и Мария Клемм перебрались в Нью-Йорк, где поселились в меблированных комнатах в Гринвич-Виллидж.

Поэт надеялся на получение редакторской должности в каком-нибудь из нью-йоркских журналов, но все планы пошли прахом из-за финансовой катастрофы, разразившейся в 1837 году. Некоторые издания закрылись, упали гонорары, за целый год По сумел напечатать лишь два новых рассказа — «Фон Юнг: мистификатор» и «Тишина: притча». Мария Клемм сдавала внаем часть помещений в доме, куда они переехали в мае, и только это и позволило семейству По продержаться до лета 1838 года.

Гигантский город на берегу Атлантического океана в глазах поэта стал все больше напоминать огромную ловушку И, стремясь выбраться из нее, По решил отправиться в Филадельфию, посчитав, что в старой столице США ему будет легче найти работу по душе и способностям.

И это были не такие уже беспочвенные надежды — в конце тридцатых годов девятнадцатого века Филадельфия была своего рода культурной столицей северо-востока Штатов. Там ежедневно издавалось семь утренних и две вечерних газеты, выходили и заметные литературные журналы «Сатэрдей ивнинг пост» и «Джентльмене мэгэзин».

По в это тяжелое время поддерживали только собственный усердный труд в периодике да отдельные, редкие успехи публикации художественных текстов. Так, нью-йоркское издательство «Харперс» все же выпустило в виде отдельной книги «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима». Это было четвертое книжное издание, на обложке которого в качестве автора был указан Эдгар По, появившееся с 1827 года. Судя по всему, вначале поэт был доволен выпущенной книгой, но позднее охладел и к публикации, и к самому роману, который один раз даже назвал «глупейшей историей».

Жизнь в Филадельфии вначале не выглядела слишком благосклонной к поэту и его семье. Иногда им просто нечего было есть, и Эдгар По вместе с супругой и тещей целыми днями питались одним хлебом с черной патокой. Постоянная работа никак не подворачивалась, хлопоты и обращения к влиятельным знакомым (в том числе и к военно-морскому министру США Джеймсу К. Полдингу) не приводили ни к какому результату.

В отчаянии Эдгар По хватался за любую журналистскую и литературную работу за обработку чужих текстов и переписывание их заново. Например, он даже выпустил под собственной фамилией справочник по морским раковинам и моллюскам, озаглавленный «Первая книга конхиолога, или Введение в малакологию черепокожных, специально предназначенная для использования в школах». Конечно же, Эдгар По ни в малейшей степени не разбирался в столь специфическом разделе биологии и всего лишь обработал текст своего знакомого и соседа, профессора Томаса Уайетта «Руководство конхиолога». (Сделано это было по просьбе самого Уайетта, полагавшего, что имя периодически публиковавшегося поэта сделает книгу более привлекательной для читателей. И он не ошибся. Книга по конхиологии оказалась достаточно популярной и выдержала девять переизданий на протяжении более чем десяти лет.)

К сожалению, не слишком разбиравшийся в зоологических премудростях Эдгар По даже не обратил внимания на то, что значительную часть иллюстраций для книги Уайетт беспардонно заимствовал из британского пособия по конхиологии, принадлежавшего перу английского капитана Томаса Брауна. Благодаря отсутствию хоть какого-то международного авторского права это не имело юридических последствий для По, однако имело последствия репутационные, если можно так выразиться.

Эдгар По в своих критических статьях любил обвинять (иногда и совершенно несправедливо) литературных противников и оппонентов в плагиате. Понятно, с какой радостью они обнаружили в книге, где автором был указан По, цветные гравюры, взятые из книги английского биолога. Поэт был обвинен в литературном воровстве и, к сожалению, на шумную и разнузданную газетную кампанию смог раздраженно ответить только следующим выпадом: «Мною были написаны предисловие и введение, а описания моллюсков и т. п. переведены из Кювье. Все школьные учебники делаются именно так».

Впрочем, скандал разразился позднее, в 1846 году, уже при третьем издании «Первой книги конхиолога». А пока же совместная работа По и Уайетта позволила писателю получить хоть какие-то деньги на содержание семьи.

Конхиологические «изыскания» если и отвлекли поэта от непосредственной литературной деятельности, то не сильно. Он продолжал воплощать свои причудливые и пугающие фантазии на бумаге. В начале жизни Эдгара По в Филадельфии им были окончательно доработаны два рассказа, считающиеся его безусловными шедеврами. Лучше всего о них написал другой великий «мастер ужасов», только уже не девятнадцатого, а двадцатого века, — Г.Ф. Лавкрафт.

В своем исследовании «Сверхъестественный ужас в литературе» он так охарактеризовал эти тексты По: «В двух, внешне менее поэтичных рассказах „Лигейя“ и „Падение дома Ашеров“ — особенно во втором — можно отыскать ту высшую художественность, благодаря которой По занимает место главы в сообществе авторов прозаической миниатюры. Простые и прямолинейные но содержанию, оба эти рассказа обязаны своей высшей магией хитроумному движению темы, проявляющемуся в отборе и расположении эпизодов. „Лигейя“ рассказывает о первой жене высокого и таинственного происхождения, которая умерла, но после смерти с помощью сверхъестественных сил возвращается и завладевает телом второй жены, даже в последний момент навязывая свою внешность ненадолго ожившему трупу жертвы. Несмотря на, возможно, некоторую многословность и неустойчивость, повествование с нарастающей силой движется к жуткой кульминации. „Ашер“, превосходство которого в деталях и пропорциях очевидно, намекает на тайную жизнь неорганических „вещей“ и демонстрирует ненормально связанную троицу объектов в конце долгой и изолированной от внешнего мира истории семьи — брат, его сестра-близнец и их неправдоподобно старый дом имеют одну душу и погибают в одно и то же мгновение».

Насколько можно судить, осенью 1839 года появилась и возможность все-таки издать отдельной книгой сборник рассказов поэта. По провел об этом переговоры с филадельфийским издательством «Ли и Бланшар». Книга, которую решено было назвать «Гротески и арабески» и куда вошло двадцать пять новелл, издатели разделили на два тома. В первый том было включено четырнадцать рассказов, среди которых выделялись «Падение дома Ашеров», «Лигейя», «Морелла» и «Вильям Вильсон». Во второй же том были включены одиннадцать произведений, в том числе «Береника», «Метценгерштейн» и «Необыкновенное приключение некоего Ганса Пфааля».

Однако еще раньше, чем «Гротески и арабески» попали в руки читателей, произошло одно событие, изменившее к лучшему жизнь По в Филадельфии. Ему удалось устроиться помощником главного редактора в филадельфийский литературный журнал «Бартоне джентльмене мэгэзин».

Владелец и главный редактор этого журнала Уильям Эванс Бартон был весьма своеобразным человеком. Актер по профессии и по призванию, он перебрался из Англии в США в 1834 году, но оказался никому не нужным в качестве театрального деятеля. После нескольких неудачных попыток организовать собственный театр Бартон неожиданно преуспел на ниве журналистики и издательского дела. Созданный им в 1837 году «Джентльмене мэгэзин» выходил значительным тиражом и был одним из наиболее читаемых литературных журналов не только Филадельфии, но и Соединенных Штатов в целом.

Известный американский актер Джозеф Джефферсон, хорошо знавший Бартона, в своих воспоминаниях так отозвался об этом актере и издателе: «Бартон был одним из забавнейших людей, когда-либо живших на свете. Как исполнитель фарсовых ролей он в свое время не знал себе равных… Лицо Бартона напоминало большую географическую карту, на которую были нанесены все испытываемые им чувства…»

Эдгар По предложил в «Джентльмене мэгэзин» свою рецензию и ряд рассказов, которые позднее все были опубликованы на страницах ежемесячника. В письме, отправленном Бартону, поэт предложил свои услуги в качестве помощника редактора и даже описал целую программу развития журнала. Бартон ответил следующим посланием: «Филадельфия, 10 мая 1839 года. Эдгару А. По, эсквайру.

Милостивый государь!

Я уделил должное внимание Вашему предложению. У меня действительно имеется желание заключить в некотором роде договор, наподобие того, что Вы предлагаете, и я не знаю никого, кто мог бы лучше Вас соответствовать моим нуждам. Теперешние расходы журнала до ужасного велики, много больше, чем допустимо при моих тиражах. Я уверен, что издержки мои выше, чем в любом ныне существующем издании, считая и ежемесячники, вдвое превосходящие мой в цене. Конкуренция растет, и соперников с каждым днем все больше.

Давайте остановимся, скажем, на 10 долларах в неделю в течение оставшегося до конца года времени. Если мы решим остаться вместе и дальше, чему я не вижу причин не сбыться, Ваше предложение вступит в силу в 1840 году. Любому из нас надлежит уведомить другого по крайней мере за месяц о намерении расторгнуть договор.

Два часа работы в день за отдельными исключениями будет, я полагаю, вполне достаточно, кроме тех случаев, когда речь пойдет о вещах Вашего собственного сочинения. Так или иначе, Вам всегда легко удастся найти время для любого другого необременительного для Вас занятия — при условии, что Вы не станете использовать Ваши таланты в интересах каких бы то ни было других изданий, стремящихся помешать успеху „ДМ“.

Сегодня в три я обедаю у себя дома. Если захотите разделить со мной доброго барашка, буду рад. Если нет, пишите или заходите ко мне, когда Вам будет угодно.

Засим остаюсь, милостивый государь, Вашим покорным слугой, У.Э. Бартон».

После более детальных переговоров с хозяином «Джентльменс мэгэзин» в мае 1839 года мистер Эдгар Аллан По, эсквайр, был принят на должность помощника главного редактора. В качестве жалованья прижимистый Бартон предложил ему только десять долларов. При этом он, правда, обещал не загружать поэта служебными обязанностями больше двух часов в день. Впоследствии, когда По в очередной раз наладил работу чужого журнала, условия оплаты улучшились.

Начав трудиться у Бартона, поэт сумел несколько упорядочить и жизнь семьи, до этого только и делавшей, что переезжавшей с квартиры на квартиру. В конце 1839 года Эдгар вместе с Вирджинией и Марией Клемм поселились в кирпичном доме вблизи реки Скулкилл, на пересечении Коутс-стрит и Фэрмаунт-драйв. Герви Аллен гак описал жизнь поэта и его домочадцев на новом месте: «Новое жилище По состояло из располагавшихся па первом этаже столовой и гостиной (она же — его рабочий кабинет) и нескольких просторных спален, помещавшихся на втором. Кухня находилась в полуподвале. По-видимому, именно в доме на Коутс-стрит было написано большинство статей и рассказов, появившихся в журнале Грэхема, и, вероятно, здесь же По впервые почудился шорох крыльев „Ворона“. В одной из спален наверху ои иногда проводил целые недели, прикованный к постели болезнью.

Близость реки позволяла По заниматься плаванием — единственным видом физических упражнений, к которому он имел привычку и склонность. С переездом на Коутс-стрит следует также связывать пробуждение у него интереса к природе близлежащих окрестностей. Теперь он часто отправлялся на пикники и лодочные прогулки вверх по рекам Скулкилл и Виссахикон, а иногда и в охотничьи экспедиции… По не держали служанку, и Вирджинию часто видели работающей в маленьком садике перед домом, где она выращивала цветы и ухаживала за несколькими фруктовыми деревьями, в то время как мать хлопотала по дому. Вирджинии хватало самого крошечного клочка земли, чтобы порадовать своего Эдди цветами».

Обустроенный быт к лучшему повлиял и на работоспособность По — запоев не случалось, он усердно трудился в редакции «Бартонс джентльмене мэгэзин». Местный поэт Томас Данн Инглиш вспоминал о том, что Эдгар По в эти годы в Филадельфии ходил «одетым в черный, простенький и довольно потрепанный сюртук… У него были большие горящие глаза, пронизывающий взгляд, манеры же были простыми и естественными, как это и свойственно воспитанному человеку, а его тон и рассуждения завораживали».

Дом, в котором Э.-А. По жил в Филадельфии

Дом, в котором Э.-А. По жил в Филадельфии

В «Бартонс джентльмене мэгэзин» По был не только редактором, но и постоянным автором. На страницах этого издания появились такие его рассказы, как «Падение дома Ашеров», «Вильям Вильсон», «Человек, которого изрубили в куски», а также были переизданы (в том числе и после основательной переработки) многие стихотворения. Среди его прозаических работ того времени стоит особо отметить мистификацию «Дневник Джулиуса Родмена, представляющий собой описание первого путешествия через Скалистые горы Северной Америки, совершенного цивилизованными людьми». В этой длинной истории, изобилующей подробными описаниями пейзажей и местных достопримечательностей, По рассказывает о судьбе экспедиции, которой якобы удалось пересечь североамериканский континент еще в 1791–1794 годах. (В реальности это удалось совершить только отряду М. Льюиса и У. Кларка в 1804–1806 годах.)

«Дневник Джулиуса Родмена» стал публиковаться в журнале Бартона с января 1840 года. Некоторые из читателей даже поверили в правдоподобие придуманного Эдгаром По экспедиционного отчета, но, к сожалению, издание текста не было доведено до конца. К нему охладели и Бартон, и его автор, не сумевший сделать самого главного — объяснить, почему столь удивительное мероприятие так и осталось никому не известным и никем не признанным.

Однако, как и прежде, в Филадельфии По больше всего прославили жесткие критические статьи и ядовитые рецензии. Разделывая в пух и прах американских литераторов, поэт незаметно нажил себе кучу врагов, только и ждавших повода, чтобы наброситься на него в печати. Казалось, само имя Эдгара По уже вызывает болезненную реакцию у многих писателей и критиков. Поэтому и вышедшие в свет в декабре 1839 года «Гротески и арабески» вызвали к жизни как положительные, так и крайне неодобрительные отзывы, причиной которых было не столько качество рассказов, сколько личность их создателя. В результате книги расходились плохо, и даже через два года после их появления на прилавках у издателей нераспроданными оставались еще 750 экземпляров «Гротесков и арабесок».

Помимо клеветы и ругани в прессе, жизнь По все чаще стали осложнять конфликты с Бартоном. Несправедливые требования владельца «Бартонс джентльмене мэгэзин» поэт четко называл «придирками, высокомерием, невежеством и грубостью». И скапливавшееся нервное напряжение Эдгар По принялся разряжать испытанным способом — выпивкой. Томас Инглиш вспоминал, как «шел вечером домой и увидел человека, который никак не мог подняться из сточной канавы. Предположив, что некто споткнулся и упал, я наклонился и помог ему. Оказалось, это был По». Инглиш решил помочь знакомому и повел поэта домой, стараясь удерживать По, который выписывал «по дороге кренделя и зигзаги». Доброта в итоге вышла филадельфийскому «самаритянину» боком — когда Мария Клемм открыла дверь дома По и увидела зятя в таком состоянии, то напустилась на Инглиша: «Вы напоили Эдди, а теперь притащили его домой!»

По также принялся пить на работе, скандаля с окружающими. Несколько раз, будучи в нетрезвом состоянии, поэт жестоко поцапался и с Бартоном. После этого владелец «Бартоне джентльмене мэгэзин» налево и направо начал распространяться о непрекращающемся пьянстве и некомпетентности По.

Окончательный разрыв в отношениях между главным редактором и его помощником произошел после решения Бартона о продаже журнала. Весной 1840 года бывший актер наконец-то смог приступить к воплощению своей давней мечты — купить цирк «Кукс Олимпик», чтобы переделать его в «Национальный театр Филадельфии». Продажа «Бартоне джентльмене мэгэзин» должна была принести новые денежные средства для продолжения этого мероприятия. По осознал, что дальнейшее сотрудничество с Бартоном в любом случае бесперспективно, поэтому после очередного скандала в конце мая 1840 года ушел из «Джентльмене мэгэзин».

Теперь все основные надежды в жизни По возлагал на проект собственного литературного журнала, который планировал назвать «Пенн». (В названии заключалась игра слов — одновременно журнал был поименован в честь Уильяма Пенна, основателя Филадельфии, и в то же время намекал на английское слово «пен» — «ручка».)

В рекламе «Пенна», напечатанной в «Сатэрдей ивнинг пост», было сказано:

«Проспект ежемесячного литературного журнала „Пенн“. Издатель и редактор Эдгар А. По. Филадельфия.

К читающей публике! С тех пор как я сложил с себя обязанности редактора журнала „Сазерн литерери мессенджер“ в начале третьего года пребывания на этом посту, меня не покидала мысль основать новый журнал, сохранив некоторые из главных особенностей упомянутого ежемесячника и полностью либо в значительной мере изменив остальное. Однако в силу множества разнообразных причин исполнение этого намерения приходилось откладывать, и лишь теперь я получил возможность попытаться его осуществить.

Тем, кто помнит первые дни существования ричмондского журнала, о котором идет речь, едва ли нужно говорить, что характерной его чертой была излишняя резкость критических заметок в рубрике, посвященной новым книгам. „Пенн“ сохранит эту суровость в суждениях лишь настолько, насколько того требует справедливость в строжайшем смысле слова. Будем надеяться, что прошедшие годы умерили воинственность критика, не отняв, однако, от него творческой энергии. Впрочем, они, конечно же, не научили его читать книги глазами их издателей, равно как и не убедили в том, что интересы литературы не связаны с интересами истины. Первая и главная цель будущего журнала — приобрести известность в качестве издания, имеющего всегда и по всем предметам суждение честное и смелое. Ведущим его назначением станет утверждение словом и подкрепление делом неотъемлемых прав совершенно независимой критической мысли, чьи преимущества он будет доказывать собственным своим существованием…

Что касается других качеств „Пенна“, то здесь достаточно ограничиться лишь несколькими словами.

Он направит свои усилия на содействие всеобщим интересам словесности безотносительно к отдельным географическим областям, рассматривая в качестве истинной аудитории писателя весь мир. За пределами литературы, в собственном смысле слова, он представит заботам лучших наставников задачи общественного просвещения в предметах наисерьезнейшей важности. Главная цель его заключается в том, чтобы доставлять удовольствие — посредством разнообразия, оригинальности и остроумия. Здесь, однако, уместно заметить, что сказанное в этом проспекте ни в коем случае не следует толковать как намерение осквернить чистоту журнала хотя бы самой малой примесью фиглярства, непристойности или пошлости — пороков, каковыми страдают некоторые из лучших европейских изданий. Во всех областях и жанрах литературы он будет черпать из высочайших и прозрачнейших источников…

Журнал будет стоить пять долларов, которые можно внести заранее или при получении первого номера, который выйдет в свет первого января 1841 года».

По уже начал собирать материалы для этого первого номера и даже пытался организовать подписку. Однако в самом начале 1841 года поэт неожиданно тяжело заболел. (Что с ним точно случилось, неизвестно: может быть, действительно болезнь, а может — очередной запой.) А уже в феврале 1841 года в США разразился финансовый кризис, сопровождавшийся приостановкой деятельности многих банков. В этих условиях об организации нового коммерческого предприятия, да еще и в издательской сфере, нечего было и мечтать.

Проект «Пенн» пришлось отложить в долгий ящик, и По вновь принялся за поиски постоянной работы. Неожиданная удача улыбнулась ему на уже знакомом месте.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.