Родина на реке Уй

Родина на реке Уй

Стояла, лежала, скользила, летала, шаталась и проходила теплая осень 2006-го. И кто сказал, будто бы из неба падает снег, какие-то кристаллы, прошлая вода, и требуется натягивать на себя свитера и подштанники, чтобы не пропасть поодиночке! Нет! Лето останется навсегда, и друзья останутся, и милашки. И никто не умрет, и Солнце не потухнет ни за какие коврижки!

Такая вот литературная фигура, прием. В них я поднаторел, как сантехник в унитазах.

Одним словом, опять поехали. Поехали в город Челябинск. Директор дела, мини-олигарх и красный матрос, Михаил Сапего, на мой извечный вопрос: «Хотелось бы знать точно – какова суть моего участия? Каковы гонорарные перспективы?» – отвечал просто, но туманно:

– То да се. Выставка плюс песни. Деньги? Эх, деньги!

– Понятно, – не понял я, но на Ладожский вокзал пришел вовремя и с гитарой. С Сапегой появился Юнга, Малой. Мелкий, вновь прибившийся юноша-вундеркинд В. Соловьев. Он знал назубок классиков митьковства, песни Гребенщикова и все остальное. Хотя на нем красовались бушлат и бескозырка анархиста с лентами, В. Соловьев, кроме русского, говорил, как князь Кропоткин, на безупречном французском и вызывал зависть. Цокал по платформе юноша сапогами сорок пятого размера, пах портянками и гляделся на тысячу баксов. Не сразу, но возник Фил, Андрей Филиппов, перебежками тащивший артистический скарб из картин, коробок и картонок. Издалека, по шуму толпы, стало явным появление Шагина. Пласидо Доминго русской рок-сцены оказался, как всегда, большой и жизнерадостный. Вместо коренастого и пожилого Тихомирова с его билетом в руках пришла высокая девушка с длинной шеей. Ее звали Люда, но почему-то она представлялась как Люба. Люба Горькова. Решили так:

– Будешь не «ва», а «го». Любовь Горького.

– А кто Горький? – согласилась мадемуазель.

Тихомиров бы, понятное дело, усилил классичность делегации, но В. Соловьев и Л. Горького улучшали пригожесть. А это немаловажно при встрече с публикой. Но по билету мужчины женщину не посадили. Как Шагин ни представлялся – не вышло. Экипаж поезда принадлежал Казахстану и любил Джамбула, а не митьков. Но брал деньги. Пришлось заплатить начальнику поезда Санкт-Петербург – Алма-Ата полную стоимость.

– Не хочу я строить союзное государство с этими, fuck, казахами! – сказал я.

– Да уж! – согласился Фил.

– Мы за интернационал! – напомнил Сапега, а Шагин троекратно облобызал начальника вокзала, вышедшего засвидетельствовать ему свое бюрократическое почтение.

После этого началось движение, и к ночи мы уже ехали сквозь бесконечные леса.

Родина у нас, хочу заметить, великая. Боґльшая часть ее величины не тронута рукой человека – только пластиковые бутылки из-под пива и сомнительных минеральных вод говорят о принадлежности земли Российской Федерации.

Мегатонны леса и мрака. Колеса стучали о рельсы, а митьки резались в «крейзи фул» шумно, но трезво. На полустанках спускались на ветреные платформы курить, стараясь не упустить Фила, который, несмотря на ночную темень, что-то такое рисовал в блокноте, забывая про поезд.

Однажды утром мы проснулись в Свердловске. Там нас ждал молчаливый водитель. Перегрузившись в микроавтобус, покатили в сторону Челябинска, и дорога была красива – поля и рощи. Шоссе было в порядке, солнце струилось с неба без летнего остервенения, лаская землю, как послекоитусный любовник. Челябинск надвинулся заводами и дымами. Где-то в центре города в автобус впрыгнул бодрый мужчина средних лет с гитарой. Его звали Гарри Ананасов. Это он предполагал командовать нами. Бодрый Гарри стал называть имена общих знакомых, показался энергичным и положительным. Когда мы уже выехали из города, Гарри сказал:

– Я же тогда совсем юным был, но все равно помню, как у вашего гитариста штаны порвались.

О боже! Надвигалось прошлое 1990 года из книги «Кайф вечный». Прошло шестнадцать лет, распался Союз, случились две чеченские войны, дефолты и президенты, а тут еще помнили штаны Богданова и как он их снял на сцене!

Тем временем мы выехали из челябинских дымов на простор и покатили в сторону Казахстана. Растительности становилось все меньше – лысоватые холмы походили на волны Финского залива. Кое-где у развилок стояли каменные кресты-обереги. Мы ехали в городок Троицк – там предполагалось первое митьки-шоу для местной интеллигенции. В Троицке мы успели разглядеть старый купеческий центр.

– Наш город имел когда-то третью по величине ярмарку в России! – объяснил радостный мужчина в белой рубашке, встретивший нас возле местного миниатюрного культурного центра, построенного из красного кирпича в новорусском стиле. – А после челябинские дали взятку и железную дорогу провели через Челябинск, а наш город потерял торговое значение. Хотя, говорят, через Троицк проходит из Казахстана главный наркотрафик! Такие вот кренделя и баранки!

Мы поднялись в здание, где размещалась разом вся культура старинного города – картинная галерея, гостиница, вполне респектабельный клуб со столами-скатертями и небольшой сценой. А в полуподвальном помещении действовал клуб для местных панков и рокеров. Нам предстояло заполнить все это пространство искусством. Пока Митя соображал, куда повесить объекты изобразительного искусства, а В. Соловьев ждал указаний, остальная команда, включая Гарри и его гитариста, по приглашению радостного мужчины решила прокатиться к речке. Речка называлась почти по-русски – Уй! В ее неторопливом течении уже ощущалась медленная поступь восточного каравана. Мы снялись под табличкой «р. Уй» и пошли осматривать местную церковь. Вдоль реки была когда-то проложена улица. И теперешний адрес церкви звучал так – ул. Красноармейская, дом 1! Восстановленное убранство храма было скромно, а на стенах местные мастера красок и белил нарисовали библейские сцены в митьковском стиле… Самое удивительное, что эта Уй и эта церковь с революционным адресом, эта давняя челябинская взятка и теперешний наркотрафик, этот непонятно почему радостный мужчина характеризовали нынешнее состояние Родины больше, чем Эрмитаж, Кремль и Первый канал ТВ. Тут было больше правды, а значит, и величия перманентной нашей веселой трагедии…

Брендоноситель Д. Шагин и вундеркинд В. Соловьев при участии А. Филиппова всё развесили лучшим образом, и ближе к вечеру подтянулась местная творческая интеллигенция. По одну сторону чаепития уселись мы, по другую – улыбающаяся публика. Мужчина в белой рубашке сказал приличествующие событию слова о том, что, мол, знаменитые, то да се, приехали, значит, и вот, любите их и жалуйте. Нас стали любить, а после жаловать…

Если во время чаепития и улыбчивых разговоров про искусство изобразительное местная публика – а это были в основном уже немолодые люди с одухотворенными лицами – вела себя вполне рафинированно, то концерт, начавшийся в клубном зале со столами-скатертями, их преобразил. Оказалось, что на чаепитие пришел в полном составе местный ансамбль казачьих песен и танцев. Когда я после поэз М. Сапеги и Д. Шагина запел под гитару при клавишной поддержке Л. Горького, в углу клуба с угрозой зацокали подковы. Это интеллигенция, оставив рафинированность, переоделась в костюмы и была готова показать класс столичным гастролерам. В конце концов они меня заткнули. Вышли перед сценой, запели и заплясали под гармонь. Это уже походило на соревнование, а соревнования я люблю. Адреналин закипел, и через несколько казачьих номеров мы с Шагиным на сухопутную угрозу ответили военно-морской непреклонностью.

Пласидо Доминго русской рок-сцены разорвал пространство одной – но какой! – нотой:

Дремлет притихший северный город!

Низкое небо над головой!

Что тебе снится, крейсер «Аврора»,

В час, когда утро встает над Невой?!.

А после я спел новые частушки в форме 12-тактового тяжелого блюза:

Толпа малолеток напала на банк!

Охранник дуплетом двоих – бах-бах!..

…Крендель на джипе въехал в ларек,

Отдавлены яйца, он уже не орет!..

…Менты за «Динамо» позвали играть

Ривейру, Манишу, гребена мать!..

…Начальник Чукотки плывет в Анадырь,

О трубу нефтяную натер свой елдырь!..

…Крутится, вертится шар земной, как надутый давно,

Лопнет он и сдуется: капитализм – говно!!!

Мы вернулись в Челябинск с реки Уй глубокой ночью и завалились спать в гостинице общажного типа безо всяких понтов, а утром в дверь постучали робко, но настойчиво. Я что-то такое на себя натянул и открыл дверь. На пороге стояли двое мужчин. Один сильно взрослый, большой и головастый, потертый временем, а другой наоборот. Они замешкались, подбирая слова.

– Вы же Рекшан? – спросил старший.

– О да, – согласился я, стараясь проснуться.

– Вы нас простите за раннее вторжение, – сказал старший.

– О, ничего! – согласился я, хотя еще бы поспал.

– Мы не сможем сегодня прийти на ваше выступление.

– О, я понимаю!

– Может быть, просто автограф на память?

– О, автограф! Это легко.

Взрослый достал мою книгу «Четвертая мировая война», что-то из дисков.

– Но сперва на фотографии, – сказал он.

– О да, конечно, непременно на фотографии!

Тот, что моложе, продолжал молчать и робко улыбаться. Он достал из-за пазухи фотографию и протянул вместе со фломастером. Я посмотрел и в очередной раз поседел. Картинка была родом из 1990 года. На ней находился старший из пришедших, я его узнал по фотке, он был одним из организаторов первого в том году фестиваля. Вместе с ним на фотографии находился бородатый, датый в хлам я и держал граненый стакан. Организатор тоже держал стакан, и еще он держал меня за плечи. Вообще-то, мы хорошо держались и из фотографии не выпадали…

– О да, – смутился я и покраснел.

Славное прошлое возвращалось своими бесславными фрагментами.

Я расписался на фотке, книжке и диске.

– Это мой сын, – сказал тот, что поддерживал меня в 1990-м, представляя молодого человека. – Я ему много рассказывал о тех временах. Он с детства слушает ваши песни.

– О да, – прошевелил я губами и захотел провалиться сквозь пол.

Ближе к вечеру за нами заехал Гарри Ананасов и повез в клуб. Внутрь нас ввели через служебную вахту и, миновав кухню, при виде которой Д. Шагин сладко зажмурился, запустили в абсолютно темную комнату.

– Сейчас зажгу свет, – пообещал Гарри, и свет появился.

Мы находились в стрип-зале. Свет, собственно говоря, медузно источала лишь сцена с металлическим шестом, вокруг которого, судя по американскому кино, вертятся разные сисястые ляльки и трутся лобками.

– Комон, комон! – выдохнул Митя, а Фил сказал нецензурное:

– Ни хуя себе!

Все посмотрели на Л. Горького.

– И не смотрите так! – взвилась Любовь – Ни! За! Что!

– А я тем более, – поддержал я.

– Не волнуйтесь, – успокоил местный Гарри, – стриптиз в отпуске. Сейчас здесь гримерка.

В порнополумраке мы разложили все те же картины, корзины, картонки и мою гитару фирмы «Ебанес».

Клуб размещался в другой, большой зале со столами и выглядел дорогим. Но к вечеру подтянулась публика, и мы ее веселили. Мы находились посреди Родины, по которой текли разные реки типа реки Уй, и на их берегах жили-поживали соотечественники…

Появился крупногабаритный человек мужского пола с рыжеватой бородой, одетый в тематический тельник и кожаную жилетку. Большую голову венчала круглая кожаная же шапочка типа тюбетейки.

– Это Джетро пришел, – объяснил Гарри, и мы обменялись с Джетро рукопожатиями.

Весь вечер я то пел, то ходил, то садился за стол, то снова пел. Собственно, мы повторяли в Челябинске то, что делали на казахской границе, и имели успех. Всякий раз, когда случалось невольно встречаться с Джетро взглядом, он кивал со значением. Уже в конце дела, когда песни были спеты и народ набросился (в основном на Д. Шагина) получать автографы, мы оказались с Джетро за столом на соседних стульях, и он наклонился ко мне, спросил с интонацией искреннего дружелюбия:

– Ты помнишь девяностый?

– Как же мне его не помнить! – Я уже знал, что прошлое в Челябинске не забывают.

– А ты помнишь, как со сцены бросил в зал зажигалку?

– О! – ответил я, не добавляя «да» из утреннего диалога, поскольку про зажигалку не помнил. В книжке «Кайф вечный» те две ураганные поездки в Челябинск, организованные Валерой Сухановым накануне распада большой Родины, описаны. Реальность я уже плохо помнил, но в книжке много места уделено алкогольному геройству тех фестивалей.

– О! – повторил я гласную.

Джетро сделал паузу, придвинулся еще ближе и произнес, видимо, правду:

– Ты ведь в меня попал.

Это же было так давно. Еще в другом столетии. Я уже тринадцать лет не глотаю алкоголя. Я другой, клетки тела другие. Но фамилия все та же и аккорды на гитаре повторяются.

– Извини. – Только и оставалось, как глупо извиниться. – Извини меня, пожалуйста. Я не сильно попал?

– Что ты, старик. – У Джетро повлажнели глаза. И мне захотелось заплакать и перестать быть старым. Джетро мотанул головой и подвел черту: – Я ведь теперь избранный…

Мы думали, что домой, а оказалось, что нам еще ехать в Тюмень. А Тюмень – это тоже Родина. И находится она не на Урале, а в Сибири. Директор Сапего посылал агитбригаду в жопу и командовал погрузкой митьковского скарба в поезд. Гарри, его гитарист, Джетро и еще несколько челябинцев, пришедших на вокзал, удостоились страстных поцелуев Д. Шагина и холодных, зато женских, Л. Горького. Поезд тронулся, и на следующее утро мы очнулись за Уральским хребтом, где осень еще оставалась теплой. Облака висели на безопасной высоте, но всегда могли упасть на деревянный город с черными и пьяными заборами, на крепышей газовых офисов, на местных прохожих и на заезжих митьков.

На центральном проспекте в бывшем кинотеатре днем торговали джинсами, и Л. Горького купила себе одну пару. Д. Шагин бродил по джинсовой ярмарке, и над ним сжалились, подарив неликвидные штаны…дцатого размера. К вечеру ярмарка сворачивала пожитки и превращалась в клуб «Берлога» – местный цент продвинутой культурки. Огромный пыльный куб со сценой трехметровой высоты!

Пытаясь ознакомиться с достопримечательностями, я прошелся по проспекту, добрался до мемориала погибшим во время войны, побрел обратно, присел по пути на скамеечку, сидел, натянув капюшон, покуривая, разглядывая прохожих. Вдруг, как черт из табакерки, появился мужичонка с приблатненной фиксой. Он осклабился запанибрата и воскликнул:

– Я вижу, ты такой же, как я. Дал бы «чирик» на опохмелку!

И тут я понял – со мной не все в порядке. Отшатнувшись от бойкого тюменца, я бросился к ларьку, купил одноразовую бритву и стал ею скрести подбородок, не отходя от кассы.

Где-то за час до начала митьковства в административную комнату, куда мы свалили котомки и «Ебанес», где на письменном столе голубел монитор компьютера, где возле компьютера выпивали с администратором разные прохожие, куда мы заходили пить чай и курить, – там возник большой мужчина лет сорока. На круглой голове топорщился боевой «ежик», один глаз глядел чуть в сторону. Человек крепко стоял на ногах и казался здесь главным.

Я, Фил и Горького присели в уголке. «Ежик» спрашивал у администратора:

– Митьки, говоришь? Знаю митьков. Кто приехал? Шинкарев приехал?

Администратор точно не знал, и тогда Фил встал из угла и начал дружить с «Ежиком».

– Ага, Фил! Читал про тебя у Шинкарева! Ну что, старый пьяница, как жизнь?! – «Ежик» хлопнул Фила по плечу так, что по телу литературного героя прошла волна.

Жизнь была ничего, но Фил свинтил. Тогда и я приблизился, а Л. Горького осталась в отдалении.

– Рекшан? Это ты? Знаю Рекшана. Читал! Много на себя берешь! Ничего, конечно, но это не Шинкарев.

Появился Сапего и тут же продал «Ежику» по требованию последнего кучу митьковских книг. Тем временем народ подтягивался, скоро «Берлога» стала похожа на полосатую тельняшку – многие пришли в униформе и хотели видеть нас пьяными, как в книжке В. Шинкарева. Но увидели картины и всякие питерские тряпки, развешанные на стенах, книжный ларек Сапеги, культурного М. Шагина, вежливого Фила, проникновенного В. Рекшана, положительного В. Соловьева и примкнувшую к ним по всем статьям Л. Горького.

Пока Митя со сцены рассказывал собравшейся толпе о картинах на стенах, а Сапего читал японские стихи собственного сочинения, «Ежик» поймал меня за сценой и стал рассказывать про свою жизнь. В чем-то он был филологом, а в чем-то убийцей. Его речь представляла собой коктейль из продвинутых цитат и сцен из чеченской войны, где убивали его, но не убили. Он убил. Только глаз теперь стеклянный. Герой России, одним словом. ОМОН в отставке. Бандитские терки прошел.

– Знаешь, почему меня Волчарой зовут? – Он, оказывается, не «Ежик», а Волк. – Потому что я Вульф! Немец я. Западносибирский немец. Нас тут, немцев, всего несколько человек уцелело…

Стараясь оставаться корректным, я вырвался на сцену с «Ебанесом», и все мне хлопали в ладоши, потому что я самый что ни на есть аутентичный рокмен, просто мен, классик жанра, блядь, харизматический хрен…

После меня Митя продолжил обаевывать зал, а Волчара подловил рокмена за сценой, взял под руку, вытер слезу (не мою) и произнес задушевно:

– Я ошибался про твои книжки. Спасибо, друг, что приехал. Дай я тебя угощу.

– Так я не пью уже много лет, – стал я привычно отбояриваться.

Но Волчара был еще и филологом и нашел выход:

– Тогда «пепси».

За отказ от «пепси» он мог и убить. Но я согласился еще и потому, что мне интересны люди, если не слишком с ними дружить. Люди рассказывают истории, из их историй складываются мои.

– «Пепси» так «пепси»! – сказал я.

Рокмен думал, что Волчара поведет его в бар, находящийся тут же, на втором этаже, с балкона которого видно, как местные музыканты грохочут в поддержку митьковского дела, но бар остался в стороне. Мы спустились по лестнице и вышли на улицу. На нее уже моросил дождичек. Я испугался, что Волчара уведет меня в какой-нибудь кабак, где станет напиваться и рассказывать про войну и филологию. Но все получилось проще и смешнее. В сотне метрах, за сквером, мы обнаружили себя возле дверей магазина «24 часа», и Волчара приказал ждать. Я спрятался в кустах под деревом, стараясь не промокнуть. После сцены я не успел переодеться и вышел на улицу в тишотке (так Лимонов называет ненавистные ему американские рубахи) и уже начал замерзать. Волчара появился скоро. Он принес «пепси» и себе алкоголя. Он стал рассказывать про чеченов, ментов и бандитов. Мы стояли под дождем довольно долго. После вернулись в «Берлогу» и мне удалось переключить Волчару на Д. Шагина. Он хотел переключаться на Л. Горького, но я настоял на Шагине. Эта канитель продолжалась почти до утра. Силы кончились в полночь. А поезд уходил в три утра. Но он ушел. Сибирь сменилась мучительной Москвой. Однако и у Москвы бывает конец.

Перед тем, как рухнуть на верхнюю полку плацкарты, я спросил у себя, разглядывая почти чужое лицо в зеркале сортира:

– Что это было?

– Это Родина твоя, сынок, – ответил сам себе, как пациент психоневрологии.

P. S.Зря вы думаете, будто мы на этом остановились. Концертный директор рок-групп «Дип перпл», «Аквариум», «Назарет» и всех остальных, Женя Колбышев, повез нас в декабре в Красноярск, и там оказалось не так холодно, как мечталось. Там нас встретил симпатичный мужчина со славянским лицом по имени Сулейман и начал кормить от заката до рассвета. Поскольку Шагин остался в Питере рисовать ежика с губернатором Матвиенко, мы съели всё сами. Между блюдами Женя Колбышев танцевал на столах зажигательную джигу, и нам почему-то не начистили рожи. Местные молодежные толпы, переодетые в тельники, заполонили все огромное музейное здание на берегу речки, и мы в толпе митьков потерялись. Из окон гостиницы был виден огромный червонец – теперь я точно знаю, что изображено на десятирублевой банкноте. Все хорошо в этих путешествиях, кроме Москвы, через которую вечно приходится переезжать, теряя веру в человечество.