VI

VI

Воспоминания о Тургеневе — важное звено в той картине духовного развития русского передового человека, работа над которой занимала Анненкова до конца дней. Как известно, мемуарист предполагал продолжить «Замечательное десятилетие», дополнить его воспоминаниями о пятидесятых, а возможно, и о шестидесятых годах.

Однако замысел этот не был осуществлен. Мы располагаем сейчас лишь чем-то вроде конспекта мемуаров о начале пятидесятых годов («Две зимы в провинции и деревне»), а также примыкающими к этому плану тремя работами о Тургеневе, возникшими на основе ознакомления Анненкова с перепиской писателя после его смерти («Молодость Тургенева», «Шесть лет переписки с И. С. Тургеневым», «Из переписки с И. С. Тургеневым в 60-х годах»), мемуарно-биографическим очерком «А. Ф. Писемский как художник и простой человек», которому сам Анненков придавал большое значение, и наконец тремя отрывками, выпавшими при печатании воспоминаний — о ссоре Тургенева с Толстым, о постановке «Нахлебника» на петербургской сцене с участием М. С. Щепкина, о петербургских пожарах 1862 года.

Уже по тому, как сложно дан и политически остро осмыслен облик Тургенева в «Замечательном десятилетии», видно, какое важное принципиальное значение придавал Анненков Тургеневу не только как выдающемуся русскому писателю, но и нравственному типу передового русского деятеля, по его мнению единственно возможному тогда на Руси,

Портретом Тургенева Анненков прямо откликнулся на ту идейную полемику, которая уже с начала сороковых годов возникла между демократами и либералами и приняла особенно резкие формы во второй половине пятидесятых — начале шестидесятых годов, — дискуссию о русском «политическом» человеке, о возможной и наиболее плодотворной для отечества его деятельности, о его мировоззрении и складе характера. Этот живой и по-своему практический вопрос, как фокус, сосредоточивал в себе тогда многие важные проблемы русского общественного развития — о судьбах дворянской интеллигенции и разночинце, о «мирной» культурной работе в границах легальности и революционной борьбе, о роли «культурных» сил и народных масс в общественном развитии и т. д. и т. п.

Анненков не раз выступал по этому вопросу, то оправдывая и защищая от Чернышевского тип «слабого человека», то пропагандируя умеренность и трезвость Потугиных, в противоположность губительным, по его мнению, «крайностям» молодого поколения. В воспоминаниях о Писемском Анненков прямо противопоставляет тип «простого человека», представителя умеренно настроенной «толпы», тем «героическим натурам», которые шли во главе русского освободительного движения. Симпатии мемуариста целиком и полностью на стороне «трезвых» и «умеренных» желаний.

Точка зрения русских революционных демократов в этой дискуссии достаточно выяснена. Она проявилась в революционной проповеди Белинского, в его гневных обличениях либералов «всех четырнадцати классов».

Белинский оказал сильное влияние на Тургенева в идейно-нравственном, литературно-эстетическом и творческом плане. Не говоря уже о воспитании художественного вкуса и серьезного, безукоризненно честного отношения к художественному слову, к призванию литератора, Белинский помог Тургеневу «найти себя» и в творчестве. Анненков почему-то оставил все это в тени.

Революционная проповедь Белинского, имевшая в виду воспитание русского «политического человека», многому научила молодого Тургенева, и такие его шедевры, как «Бурмистр» или «Муму», — и здесь Анненков очень точен и совершенно прав в своих воспоминаниях — действительно являлись яркими фактами той неустанной и деятельной «художнической пропаганды по важнейшему политическому вопросу того времени», которая начата была Тургеневым не без влияния Белинского.

Ответом на вопрос, что делать русскому «политическому» человеку, какой высший нравственный тип общественного деятеля нужен России, были и деятельность Белинского, и революционная пропаганда Герцена, и социалистические устремления петрашевцев, искавших путей и средств пробудить передовые общественные силы, поднять их на радикальное переустройство русской действительности.

Чернышевский и Добролюбов в своих критических статьях, вскрывая, в первую очередь, объективный смысл художественных произведений того же Тургенева, характеризуя деятельность Белинского и Герцена, критикуя их либеральных «друзей», совершенно ясно доказали, в каких «политических» людях нуждалась Россия в те же сороковые годы, И страна уже тогда имела этот высший тип деятеля, хотя литература почти не касалась его, а если когда и касалась, то не иначе, как в форме намека или полуистины, как это было в «Рудине».

Анненков же, как и все либералы, придерживался иной точки зрения. Как говорилось выше, он осуждал революционно-политическую деятельность Герцена и считал его пропаганду «бесплодной». Он искренне был убежден, что самое высшее и ценное в деятельности Белинского — проповедь альтруистической морали. В таком же идейном «ключе» пытался осмыслить Анненков нравственно-психологический облик молодого Тургенева в «Замечательном десятилетии» и в «Молодости Тургенева».

В. И. Ленин писал: «Либеральная программа и либеральная тактика сводится вот к чему: пусть сложится у нас европейский уклад без той тяжелой борьбы, которая создала его в Европе!». А соответственно этому русские либералы трактовали и проблему «политического» человека на Руси, высший тип, идеал общественного деятеля.

Характеризуя взгляды молодого Тургенева, Анненков пишет: «Русский „политический“ человек представлялся ему пока в типе первоклассного русского писателя, создающего вокруг себя публику и заставляющего слушать себя поневоле» Как известно, политические убеждения Тургенева тех лет, его мирный «европеизм», о чем опять-таки довольно подробно пишет Анненков, — все это давало основание для подобной характеристики писателя.

Лично для Тургенева, с его характером с его убеждениями, «художническая пропаганда», о которой пишет Анненков, действительно была единственно возможной и по-своему великой деятельностью, протекавшей в чудовищно трудных условиях. Однако сам Тургенев даже и в те годы не исключал другого рода деятельности. Тургенев, например, сочувствовал Бакунину, Герцену, был близок к Гервегу. И если самому Анненкову тип парижского революционера 1848 года рисовался подчас в образе мелодраматического злодея Робера Макера (из одноименной пьесы Бенжамена Антьера и Фредерика Леметра), о чем он и писал в очерке «Февраль и март в Париже, 1848 г.», то Тургенев откликался на эту же тему изображением баррикад в «Рудине» или такими зарисовками, как «Наши послали!». Разница колоссальная!

По своим идеалам Тургенев был «западником», «европеистом», о чем он сам писал много раз и на что совершенно справедливо указывает в своих воспоминаниях Анненков. Но лично склоняясь к «умеренному» решению острых политических вопросов, Тургенев вместе с тем сочувствовал Белинскому и Герцену, которые любили Запад «всею ненавистью к николаевскому самовластию и петербургским порядкам» (Герцен). И что самому Тургеневу-художнику была близка именно такая любовь — это лучше всего подтверждают не публицистические его признания, а прежде всего его художественные произведения, написанные с горячей ненавистью к крепостному праву и с глубокой любовью к русскому крестьянству.

Широко и обстоятельно комментируя молодость Тургенева, а затем важнейший шестилетний период его творчества (1856–1862), отмеченный созданием первоклассных социально-психологических романов, Анненков, помимо извлечений из писем Тургенева, сообщает массу ценнейших фактических сведений из общественной и литературной жизни того времени. Он воспроизводит малоизвестную тогда фактическую сторону разрыва Тургенева с «Современником», рассказывает о том, как мучительно трудно, с какими переживаниями и колебаниями протекала работа писателя над лучшим его созданием — романом «Отцы и дети», как печатался этот роман и как он был встречен различными общественно-политическими слоями русской читающей публики.

Некоторые сцены воспоминаний — к примеру, сцена беседы робкого Анненкова с бесцеремонным и развязным монстром реакции Катковым по поводу «Отцов и детей» — очерчены так характерно, что напоминают страницы из художественного произведения.

Анненков превосходно передает в своих воспоминаниях артистическую, художническую натуру Тургенева со всеми ее сильными и слабыми сторонами. Касаясь творческих исканий писателя, вынашивания замысла, он довольно тонко характеризует эмоциональный строй мироощущения Тургенева при всех свойствах его незаурядного ума, отшлифованного многолетней философской выучкой и капитальной образованностью.

И Анненков безусловно прав, когда он, подчеркивая своеобразие артистической натуры Тургенева, отметает то мелкое злословие, то плоское понимание нравственного облика писателя и мотивов его поведения, а иногда даже и творчества, которые не раз встречались в критике и мемуарной литературе о Тургеневе.

Однако Анненков так упорно и так по-адвокатски настойчиво защищает Тургенева от критики «слева» — со стороны Чернышевского и Добролюбова, со стороны Герцена, а затем и молодого поколения революционеров-разночинцев, — что за разговорами о своеобразии писательской натуры и ее исканий, за рассуждениями о законах художественного творчества исчезает «нравственное двоегласие» Тургенева и его политическая бесхарактерность, в чем писателя не раз справедливо упрекали Щедрин, Герцен и другие. А получается так потому, что дипломатичный Анненков довольно искусно растворяет общественно-политическое содержание фактов, которых он вынужден касаться, в разговорах о житейском и общечеловеческом.

Политическая бесхарактерность Тургенева была прямым следствием его либеральной позиции и не раз приводила писателя к «двоегласию» даже и в художественном творчестве. Она особенно явственно проявилась в период революционной ситуации в России (1859–1861) и ее спада в 1862–1864 годах. Но кроме либерализма и политической бесхарактерности, которые привязывали Тургенева к кругам Кавелиных и Анненковых, было у него и многое такое, что отделяло его от них. И дело здесь не только в таланте.

Тургенев не без влияния либеральных кругов, с которыми был тесно связан, порвал с «Современником», стал печататься на страницах «Русского вестника», а затем в течение долгого времени сокрушался и доискивался причин, почему так случилось, почему он, друг Белинского и Герцена, лично и долго ненавидевший Каткова, все же пошел в его журнал. Черта примечательная: таких переживаний никогда не испытывают люди типа Кавелина.

После крупных разногласий Тургенев оборвал в этот же период многолетнюю близость с Герценом и Огаревым, оскорбил их на допросе у царских чиновников своим отречением от былой дружбы, а затем искренне раскаивался в совершенном. Тургенев тянулся к молодому революционно настроенному поколению, чувствуя, что именно там сила и будущее России, и в то же время не верил в осуществимость революционных надежд.

Идейная неустойчивость Тургенева проявилась также и в том, что в ответ на требования Каткова, внимая советам своих «благоразумных друзей» из либералов, в том числе и Анненкова, писатель все же стал переделывать «Отцов и детей», имея целью принизить фигуру Базарова.

Анненков кое-что обходит в воспоминаниях, кое-что смягчает, кое-что излагает в довольно туманном виде- и во всем этом чувствуется тенденция: лепить образ писателя по своему образу и подобию, представить Тургенева во всем «правоверным» либералом, одинаково будто бы не приемлющим влияний ни справа, ни слева. Анненков существенно обеднил духовный облик Тургенева, сузил связи его и отношения с различными общественными силами России, упростил картину его сложного и противоречивого творческого развития.

Анненков, конечно, прав, когда он подчеркивает в воспоминаниях внутреннее единство творческого пути Тургенева: всегда шел своей дорогой, как понимал ее, как чувствовал. Но этот путь, вопреки мнению Анненкова, никогда у Тургенева не был прямым.

И по своим чрезвычайно разветвленным связям с представителями различных слоев русской и европейской жизни того времени, и по своим взглядам, и по своему чуткому художническому таланту Тургенев был вообще неизмеримо богаче, сложнее и многограннее, чем он мог представляться и открываться Анненкову — умеренному либералу, да еще взиравшему на писателя со стороны ограниченных приятельских отношений.

Касаясь в ходе воспоминаний тех или иных произведений Тургенева, Анненков нередко обращает внимание лишь на субъективное намерение автора, в поле его зрения сплошь и рядом оказывается лишь субъективная сторона тургеневских замыслов, объективная же сторона его творчества, то, что сказалось помимо, а иногда даже и вопреки писательскому намерению, очень часто остается в тени. В таких случаях Анненков-критик усиливает заблуждение Анненкова-мемуариста. А без уяснения объективного смысла произведений писателя, смысла подчас противоречивого, как это было сплошь и рядом у Тургенева, нельзя судить и о духовном облике писателя.

Тургенев никогда не был либералом-доктринером или либералом-политиканом, вроде Чичерина и Стасюлевича. Он не принадлежал и к западникам-догматикам на манер какого-нибудь Потугина, которого Анненков в своей статье о «Дыме» зачислил в продолжатели дела Белинского!

Тургенев всегда состоял на подозрении у реакционеров и либералов за свой живой интерес к революционно настроенной молодежи, за свои приятельские отношения со многими деятелями русского освободительного движения, за смелую постановку в своих произведениях действительно важных, действительно наболевших вопросов русской жизни. Правоверные либералы не способны на это. Они как огня боятся одной постановки таких вопросов и всегда пытаются обойти их «сторонкой». Подобных обходов немало встречается и в воспоминаниях Анненкова о Тургеневе.

Из этого краткого очерка жизни и духовного облика П. В. Анненкова, характеристики сильных и слабых сторон его мемуарных произведений, по нашему мнению, можно сделать лишь один вывод: и по важности содержания, заключенного в этих мемуарах, и по мастерству авторского рассказа они заслуживают того, чтобы их внимательно читали и изучали.

Лучшие из воспоминаний Анненкова — интересные и колоритные документы своей эпохи. Когда речь идет о таких дорогих нам именах, как К. Маркс и Белинский, Гоголь, Герцен и Тургенев, — мы благодарны каждому за ту частицу правды, которую он сохранил для потомства об этих замечательных людях.

На примере же взглядов и суждений самого Анненкова по различным вопросам общественной жизни и литературы мы конкретно знакомимся с одним из характернейших проявлений либеральной идеологии, в борьбе с которой складывалась и мужала революционно-демократическая мысль России

В. Дорофеев

Данный текст является ознакомительным фрагментом.