Условное и безусловное

Условное и безусловное

На Кубани, в зеленокудрой веселой станице Батьковской (на самом деле она зовется иначе, но в рассказе пусть будет Батьковской), живет бабка Лизавета Жерделиха.

Ей за восемьдесят, но она еще крепко держится на ногах, эта ширококостная, статная, прокаленная степным зноем, продутая всеми ветрами коренная кубанская казачка.

Когда-то она была знаменитой на весь край свинаркой, и фотопортреты ее мелькали в местных и даже в центральных газетах. Нельзя было не заметить строгую, орлиную красоту ее лица, в чертах которого угадывалась примесь горской крови. Но возраст есть возраст, и бабка Лизавета ушла теперь на заслуженный, как говорится, отдых. Живет тихо у одного из своих внуков. В станице ее уважают и побаиваются за язык, острый, как жало умело наточенного клинка. Каждый встречный, будь то молодой парень или пожилая женщина, приметив на улице высокую, стройную бабкину фигуру с непременным батожком в руке, ее черный, в пунцовых розанах платок, закрывающий морщинистый лоб до бровей, еще издали ломит шапку, а если это женщина, то расцветает в улыбке.

— Здравствуйте, бабушка Лизавета! Путь добрый!

— И тебе, милый (милая), того же, тем же концом.

На старости лет появилась у бабки Лизаветы, одна пламенная страсть. При станичном Дворце культуры (а он у батьковцев замечательный, со зрительным залом на тысячу мест!) года два назад образовался ансамбль песни и пляски, назвали его не мудрствуя лукаво «Зерно».

На Кубани каждая вторая девчонка певунья, а каждый третий парень плясун, отобрать из этого благодарного человеческого материала самых звонких и самых «прыгучих» дело не столь уже трудное. А тут еще и руководитель ансамбля попался отличный, не халтурщик и пенкосниматель, а человек с душой настоящего артиста. И, конечно, бабка Лизавета Жерделиха сыграла заметную роль в том, что батьковский ансамбль «Зерно» прославился сначала в районе, потом в крае, а потом слава о нем докатилась и до Москвы.

Бабка Лизавета большой знаток старинной казачьей песни. Она знает их великое множество, и маршевых, с лихим присвистом под рысь, и величавых, как Кубань в разлив, и напоенных щемящей грустью прощания с отчим краем перед далеким походом, таких, от которых у слушателей сжимается сердце, а у старухи певуньи слезы сами бегут и бегут по темной коре щек из непотухающих, гордых ее очей.

Бабка Лизавета Жерделиха приходит на каждую спевку, на каждую репетицию ансамбля «Зерно». Сядет во втором ряду партера и по праву «нашего уважаемого консультанта» (так называет ее дипломатичный умница руководитель) с места бросает свои критические замечания, всегда точные, верные, но порой довольно обидные.

— Дуська, ты что бегишь по сцене, как ленивая кобылешка?! Ты взбрыкивай ножкой, взбрыкивай!

— Я же взбрыкиваю, бабушка Лизавета!..

— Разве так взбрыкивают?! Ты взбрыкни да притопни! Для чего тебе красные сапожки колхозом куплены? Бей об пол покрепче, не жалей колхозных подметок!

Или:

— Илько, ну чего ты, как дурной гусак перед девкой выступаешь? Разве такой выходкой ты ее, гадючку, ухватишь? Ты на нее веселей наступай, грозно, гоголем. Обожди, я покажу!

Она, кряхтя, выходит на сцену и показывает, как надо наступать на гадючку девку грозным и веселым гоголем. Багровый от смущения Илько в голубой черкеске и алом бешмете чешет, криво улыбаясь, затылок, девчата и парни смеются, а бабка Лизавета, умильно щурясь, говорит дипломату-руководителю ансамбля (он стоит в кулисе и делает вид, что ничего такого не произошло, все нормально, все в порядке):

— Извиняйте уж, пожалуйста, Василий Архипыч, за то, что я вмешиваюсь в вашу прегоративу!

В ансамбле у нее есть союзница и верная поклонница Сима Безручко, тоже потомственная казачка, белокурая, крепкая, как орешек, девушка с ангельски хорошеньким личиком, с черными агатовыми глазами, полыхающими вполне бесовским жаром. Бабка Лизавета любит Симу за плясовую удаль, подчиненную, однако, таинственным законам подлинного изящества, никогда не переходящего в разнузданную, наигранную бойкость, за ее высокое, чистое сопрано, за смелый, прямой нрав. Кстати сказать, Сима Безручко неизменный комсорг ансамбля.

Бабка Лизавета Жерделиха говорит про Симу так:

— Симка аккурат как я, когда была молодая, только она беленькая, а я чернявенькая.

Я говорил уже, что слава ансамбля «Зерно» докатилась до Москвы и он был приглашен на гастроли в клубах столицы.

Вся Батьковская вышла провожать своих артистов. На перроне станичного вокзала построился духовой оркестр того же Дворца культуры. Мальчики с красными пионерскими галстуками на тонких шейках, с лицами, такими многозначительными и философски глубокомысленными, какие бывают только у музыкантов-духовиков, когда они дудят в свои трубы, непрерывно шпарили торжественные марши. Солнечные блики плясали на пылающей меди их инструментов.

Ну конечно, бабка Лизавета Жерделиха была тут же. Она расцеловалась с Симкой Безручко, попрощалась за руку с Василием Архиповичем, пожелала всем «ни пера, ни пуха» и ушла, не дождавшись отправления поезда, — боялась, что разволнуется и расплачется, когда состав тронется, не хотела, чтобы люди увидели ее слабость.

В Москве гастроли батьковского ансамбля «Зерно» проходили с большим, настоящим успехом. Заключительный концерт ансамбля на сцене одного из крупных столичных клубов был даже включен в программу телевидения.

...В фойе станичного Дворца культуры, где стоит новенький «Электрон» набралась, тьма народу. Пришла и бабка Лизавета, села на услужливо поданный ей кем-то стул, поставила прямо перед собой батожок и так сидела, скрывая волнение, прямая, недоступная, молчаливая: ожидала начала выступления «своих пострелят»— так она называла колхозных артистов, когда бывала ими довольна.

Наконец диктор объявил то, что положено было ему объявить, и на экране возникла пустая сцена с разрисованным задником. Сидящие в фойе станичного Дворца культуры дружно ахнули, когда рассмотрели этот задник. Расписан он был в условной манере, легким стилизаторским штрихом. Тут были все обязательные атрибуты украинской деревенский старины: колесо от телеги, плетень с нацепленными на колья глиняными глечиками и макитрами, клуня под соломенной крышей, одинокий подсолнух.

Кто-то рассмеялся, кто-то тихо ругнулся. Потом все заговорили разом:

— У нас людей в поле на работу в городских автобусах возят, а они тележное колесо вспомнили!

— Соломенных крыш в станицах днем с огнем не найти!

— И плетней таких давно нема!

— И горшков таких никто не держит!

А затем все оглянулись на бабку Лизавету, ожидая, что скажет ревнительница кубанской казачьей старины.

Бабка сказала просто:

— Вернутся они до дому, я с Василием Архипычем по-своему поговорю, а Симке все косы повыдираю.

Смотреть передачу не стала, поднялась и пошла к выходу, сердито постукивая батожком..

Свою страшную угрозу насчет выдирания кос бабка, конечно, в исполнение не привела, но допрос с пристрастием Симе Безручко учинила. И Сима рассказала бабке Лизавете все как было.

— Мы, бабушка Лизавета, оказались в безвыходном положении! Приезжаем на концерт загодя, нас встречает директор клубам такой весь мягкий и потный, и объявляет: «Идите скорей на сцену, я вам покажу ваше оформление. Я заказал задник для вас одной начинающей талантливой художнице». Василий Архипович ему говорит: «А почему вы нам предварительно не показали эскизы нашего оформления?» — «Времени не было. У нас в Москве свои темпо-ритмы. Да вы не беспокойтесь, у нее получился не задник, а конфетка!»

Бежим в темпо-ритме на сцену. Я, бабушка Лизавета, первая сказала — ребята не дадут соврать! — что мы на этом конфетном фоне выступать не будем. Директор весь побледнел и сказал: «Друзья, это невозможно. Расход мною уже сделан, деньги художнице уплочены, с минуту на минуту приедут телевизионщики, а у них такие темпо-ритмы, что даже мне за ними не угнаться. Надо выступать». И тут еще эта художница — худенькая такая, в шелковых брючках — ревет в три ручья. «Я, говорит, в условном стиле работаю». Я ее спросила: «Вы в кубанских станицах, девушка, когда-нибудь, бывали?»— «Нет!» - «А вообще в деревне?»— «Когда училась в институте, нас на картошку возили». Мне, бабушка Лизавета, ее даже жалко стало, она девушка в общем-то симпатичная и способная, я ее к нам в Батьковскую пригласила погостить, пусть приедет, посмотрит, как мы живем, это ей полезно. Ну что нам оставалось делать? Я сказала ребятам: «Мы сегодня должны петь и плясать как боги. И даже немножко лучше. В этом наше единственное спасение. Примите мои слова как комсомольское поручение!»

— Люди, которые передачу смотрели, говорили, что вы пели и плясали на «отлично» тогда! — смягчившись, сказала бабка Лизавета, прекращая неприятный разговор.

...Был я недавно в Батьковской, видел там и знаменитую бабку Лизавету Жерделиху, и дипломата Василия Архиповича, и Симу Безручко, белокурую красавицу с черными бесовскими глазами, и бравого Илька — он научился наконец наступать на партнершу грозным гоголем, и других героев этой простой истории, которая показалась мне, однако, занятной и в чем-то поучительной.

После концерта — дивный был концерт! — посидел я с колхозными артистами за богатым колхозным столом, пиво-мед пил, по условным усам, текло, а в безусловный рот попадало.

Этой старой присказкой я и закончу свой рассказ.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.