Письма адресованные Литтону Стрэчи (1906–1930)

Письма адресованные Литтону Стрэчи (1906–1930)

Как бы ни бранили Стрэчи, они всегда остаются для меня источником неисчерпаемой радости — такие они искрящиеся, ясные и находчивые. Надо ли говорить, что я запасаю качества, которые больше всего меня восхищают, для людей, Стрэчами не являющихся? Мы с Литтоном так давно не виделись, что основные впечатления о нем я беру из его работ, правда, статья о леди Эстер Стэнхоуп у него не из лучших.

Дневник. 17 апреля 1919 года

В субботу к ланчу пришли Литтон и Уэббы, и когда я рассказывала о моих триумфах, мне как будто почудилась легкая тень на лице Литтона, которая исчезла не прежде, чем разговор перешел на другую тему. Что ж, к его триумфам я относилась примерно так же. Мне не доставляло удовольствия, когда он разглагольствовал об экземпляре «Знаменитых викторианцев», поставленном на полку и надписанном «М» или «Г» то ли мистером, то ли миссис Асквит. Мысль, очевидно, ему понравилась.

Дневник. 10 июня 1919 года

Я проснулась ночью с ощущением, будто нахожусь в пустом зале: Литтон умер, вокруг — фабрики. Смысл жизни — когда я не работаю — сразу мельчает и теряется. Литтон умер, и нет ничего конкретного, чем можно было бы отметить его жизнь. А они пишут о нем дурацкие статьи.

Дневник. 8 февраля 1932 года

Прихожу домой и пытаюсь сосредоточиться на Паскале. Не получается. Все же это единственный способ прийти в себя, так что я хотя бы стараюсь успокоиться, если не в силах понять. Тонкости теологии мне не даются. Тем не менее, я понимаю Литтона — моего милого старого змея. До чего призрачна наша жизнь — он мертв, а я читаю его и стараюсь делать то, что мы оба хотели делать в этом мире; хотя иногда прошедшее кажется мне иллюзией — все было так быстро: жизнь оказалась быстротечной и нечего предъявить, кроме маленьких книжечек. Вот почему я топаю ногой и останавливаю мгновение.

Дневник. 29 июня 1939 года

1. Лондон

22 ноября 1906 года

Дорогой мистер Стрэчи!

Мы были бы рады видеть вас у себя, если у вас найдется время навестить нас. Устроит ли вас следующее воскресенье в шесть часов? Ванессе гораздо лучше, и она не прочь поболтать с вами.

Искренне ваша, Вирджиния Стивен[340].

2. Сент-Ивз 22 апреля 1908 года

Дорогой Литтон!

Другой бумаги, кроме этой, которую тут называют коммерческой, в Корнуолле нет. Если бы вы знали, в каких обстоятельствах я пишу это письмо, вы бы наверняка назвали меня моралисткой. У меня есть гостиная, которая на самом деле столовая, а в ней стоит буфет с графинчиком и серебряной коробкой с бисквитами. Я пишу за обеденным столом, отвернув с уголка скатерть и отодвинув серебряные горшочки с цветами. Так мог бы начинаться роман мистера Голсуорси. У моей хозяйки, хотя ей пятьдесят лет, девять детей, а было одиннадцать; и самый младший вполне может кричать целый день. Если знать, что их гостиная рядом с моей и отделена лишь тонкой стенкой с раздвижными дверьми, — как вы назовете эту фразу? — то понятно, что мне трудно написать что-нибудь о Дилейне как о «человеке». Смит[341] прислал мне длинное письмо с указаниями. Ему надо, чтобы я сделала упор на личных качествах, на «его непоколебимой верности как нижестоящим, так и вышестоящим — одним словом, на высоких качествах его ума и сердца, которые…» — и так далее, и так далее. «Нет, дорогая мисс Стивен, дело не в сравнении, потому что истинный интерес «Cornhill» в отношениях Дилейна и миссис Аберкомби». «Я очень надеюсь, дорогая мисс Стивен, что вы вложите ум и сердце в вашу работу и приобретете известность как рецензент». Вам когда-нибудь приходилось получать подобные комплименты?

Итак, большую часть времени я провожу наедине с Богом на пустоши. Около часа (может быть, минут десять) я просидела сегодня на скале, думая о том, как бы я описала цвет Атлантического океана. На зеленой воде трепетали алые лучи, но если назвать это румянцем, то возникнет ненужная ассоциация с красной кожей. Боюсь, вас красоты природы не интересуют. С тех пор, как я здесь, мне удалось повидать много такого, о чем стоило бы рассказать, — «желтый утесник и море» — деревья на фоне моря — но я непременно наделаю ошибок, и мне придется переписывать письмо… По-моему, я прочитала тут много хороших книг. На вашего Паскаля служанка поглядывает подозрительно. Вчера я принесла ветку с белыми цветами и спросила у нее, что это. Она сказала, боярышник, но мне всегда казалось, что у боярышника цветы розовые.

Будет весьма милосердно с вашей стороны, если вы ответите мне. Я стала очень болтливой, поскольку ни с кем не разговаривала с тех пор, как мы виделись с вами, разве что обсуждала звериные лапы.

Всегда ваша, В. С.

3. Сент-Ивз

28 апреля 1908 года

Дорогой Литтон!

Ваше письмо стало великим утешением для меня, а то я уж начала сомневаться в своей человеческой сущности — представляла себя чайкой и по ночам мечтала о глубоких синих просторах, в которых много угрей. В тот же день, как ни странно, явился Адриан[342], словно мрачный персонаж из скандинавской саги — так мне показалось — промерзший капитан с заиндевелой бородой, который путешествует уже много веков. Он познал и снег, и солнце, и дождь, и, когда ближе к вечеру оказывался вблизи одинокой фермы, благочестивые женщины жались за дверью и не открывали ее, боясь за свою честь. Иногда, такие уж они были скромницы, ему приходилось отшагивать еще четыре мили после дневных трудов. Тем не менее, время он проводил прекрасно, видел много интересного и припас немало историй. Потом явились Несса[343] с Клайвом, младенцем и няней, и мы провели семейный вечер, так что я не писала и не читала. Моя статья о Дилейне оборвана на середине страницы вопросом: «Что же он был за человек?» Чтобы ответить на этот вопрос, вам необходимо приехать — в субботу, но до этого у вас будет время написать и отметить все мои неправильные «b» и неправильные «v». Малыш — настоящий чертенок, пробуждающий в своих родителях — и тетках — все самые худшие и мало объяснимые страсти. Стоит нам разговориться о браках, дружбах или литературе, как Несса вскакивает, якобы она услышала крик, и нам надо определить, кричал Джулиан или другой двухлетний малыш, у которого нарыв и совсем не похожий голос.

Вчера вечером Адриан уехал, чтобы выпить чаю с С.Т.[344], пообедать с С.Т. и обсудить оперу с С.Т. Я послала ему большой горшок масла и теперь ожидаю письмо на Цицероновой латыни. «Ценишь ли ты мой укус [?] в винительном падеже или считаешь его слишком в традиции Тацита?» Вы вызываете во мне ярость вашими интеллектуальными штучками на солсберийской равнине. Мое почтительное отношение к умным молодым людям приводит меня в состояние интеллектуального паралича. Мне в самом деле непонятно, о чем вы все болтаете. А вы — нет, я не собираюсь начинать все сначала. Однажды я видела Руперта Брука, облокотившегося на перила галереи в Ньюхэме, где были мисс Ривс и фабианцы.[345]

Сегодня мы собираемся посетить место с названием «Голова Гурнарда» — а сейчас я смотрю наверх, и, кажется, начался дождь! Итак, будем сидеть у камина, я буду говорить ужасные вещи, Клайв и Несса будут обходиться со мной как с испорченной обезьянкой, малыш будет орать. А в Хэмпстеде снег. Как ваша простуда? У меня болела шея от гулянья по скалам, но уже не болит.

Всегда Ваша, В. С.

4. Южный Уэльс 30 августа 1908 года

Дорогой Литтон!

Фрэнк Сиджвик не написал мне, так что, вероятно, он нашел другого автора. Приятно было бы заняться этой книгой, но не представляю, как бы я успела в обусловленные сроки[346]. Я буду бродить по итальянским кабачкам без чернильниц, без бумаги и, возможно, без единого французского романа.

Кстати, я прекрасно провела субботу и воскресенье, полностью отдавшись размышлениям и дивной природе. И теперь почти не представляю, как мне выйти из этого состояния и сумею ли я вновь заговорить. Живу я очень неудобно, но наняла еще одну комнату в другом доме, куда ухожу жевать Мура и восклицать над Расином; «Боже мой! Вот это человек!» У меня никаких приключений — если, конечно, не считать глубокомысленной переписки с Саксоном[347], что-то вроде голландской школы в живописи. Он присылает мне опись мебели в своей спальне, а я отвечаю — защищаясь — самыми рискованными метафорами. Расселы [Бертран] пригласили меня к себе на неделю, желая познакомить с мистером и миссис Джилберт Марри, с Джейн Харрисон и [Ф.М.] Конфордом и мисс Шипшэнкс. Общество показалось мне немного староватым, и мне не хватило мужества согласиться. Клайв, в самом деле, очень высокого мнения о ваших стихах, и я наконец-то забрала их у Нессы. Теперь они лежат на столе передо мной, и я читаю их, когда чувствую в себе ясность. Мне известно, что комплименты для вас ничего не значат; ничего не значит ни мой зеленый румянец, ни другие формы поклонения. Если вы считаете меня чересчур здравомыслящей особой, то у меня тоже есть яркая картинка с вас — восточный монарх в узорчатом халате.

По-моему, Нессе и Клайву весьма наскучило в Шотландии — и неудивительно. Шотландцы поразительный народ. Я провела сегодняшнее утро, работая над шотландками, включая вашу родственницу, миссис Грант из Лаггана[348], и нашла много интересного.

Ох, какое блаженство ничего больше не писать, а лежать себе в винограднике, и пусть виноградинки падают прямо в рот. Однако мне пора собираться, завтра еду в Лондон.

Всегда ваша, В. С.

5. Лондон

4 октября 1908 года

Дорогой Литтон!

До чего же приятно получить от вас письмо из Парижа. Мы вернулись два или три дня назад — Адриан только что — опять концерты, рецензии и Сакстон до трех часов утра — все началось снова. Тем не менее, у нас было чудесное путешествие, которое закончилось неделей в Париже в скромном богемном окружении. Мы пили кофе в огромных количествах, сидели при электрическом свете и разговаривали об искусстве. Жаль, нам не было на десять лет меньше или на двадцать лет больше, тогда бы мы пили бренди и культивировали свои чувства. Все-таки иногда я думала и о других вещах — о романах и приключениях. Почему вы не заканчиваете свой роман? Пора бы уже. Сюжет не имеет значения, в отличие от страсти, стиля и безнравственности — чего еще надо? Занимались ли вы это время английской литературой? Надо купить «Spectator». У меня такое чувство, будто я могла бы прочитать все, что только есть в библиотеках — увы, это невозможно. Вокруг моего кресла лежит куча книг, а мне лень протянуть руку. Адриан только что рассказал мне свой сон — будто бы он 40 лет путешествовал с пустынником с берега Мертвого моря. Это был Саксон.

Всегда ваша, В. С.

6. Лондон

20 ноября [1908 года]

Дорогой Литтон!

Лизард[349] уже почти как сон. Я и в вас-то с трудом верю. «Daily Telegraph» сообщает о буйном цветении на побережье «незабудок, примул и яблонь». Так что я представляю вас не иначе как венецианским принцем в небесно-голубых рейтузах, лежащим на спине в саду и болтающим щегольской ногой в воздухе, пока я… Это не совсем туман, что-то похуже, мушиное марево, сквозь которое видны несчастные люди, еда, газовые фонари. Получила много писем, в основном счета, но есть несколько приглашений: от леди Поллок, Тревельянов и Протеро. Непременно приму их все. Вчера вечером у нас был Дункан Грант[350], который думает, что вы в Пензансе; сегодня мы обедаем в клубе «Пятница» по два шиллинга за обед. Звучит несколько демонически; в перерывах я пытаюсь читать «Ромео и Джульетту»! Я боюсь, как бы не урезали моего Сен-Симона, с которым я была очень скупой на слова, так что когда я доберусь до ваших мест, у меня искры будут сыпаться из глаз. Но до этого еще далеко, а пока я жажду огня в камине, спокойного кресла и нескольких часов одиночества. Вы на вашем острове наслаждаетесь всем этим. О чем думали? Написали ли еще стихи? Я сократила свой роман, но он отвратительно скучен. Когда вы вернетесь?

Кстати, если Эстер подойдет к вам с парой ножниц, вы уцепитесь за них? Почему-то я приехала с двумя ножницами, а вернулась без них. Адриан собирался оставить карту, но положил ее в чемодан, так что если она вам нужна, он вышлет ее вам. Его сестра заболела в Лизарде и провалялась в доме друзей сорок восемь часов, однако обошлось без операции (пока). Ее еще немножко прихватило в Афинах.

Ваша В. С.

7. Лондон

4 января 1909 года

Дорогой Литтон!

До меня дошли неясные слухи о вашем бегстве в Рай. Вы не находите Русалку довольно мрачной — как линейный корабль во времена Нельсона? Помнится, я однажды подкралась к ней, а какая-то старуха меня прогнала. Мне очень жаль, что вы заболели. Это случилось на Рождество? Мы сидели у огня и смотрели на белый сверкающий снег. Адриан теперь в Уилтшире, верно, топчет там грязь, а я не знаю, что делала, — смотрела [Эдит Бланк], полагаю. До половины второго ночи она засыпала меня самыми скучными и унылыми откровениями. Представьте, 17 [Бланков] в трущобах [Бирмингем], и [Эдит] (так она говорит) самая прекрасная из всех. Потом она стала рассказывать о брошенных женщинах и отвергнутой любви, о холоде, нищете, старости в параличе. А вершина всего этого якобы необходимость в реформировании закона о разводе. Как раз это больше всего угнетает меня в ней — она останавливается как вкопанная перед всякой гадостью. У нее, как у француженки, никогда нет выхода. «В двадцать лет, — говорит она, — я должна выйти замуж за викария». Или она так наивна?

Вы собираетесь повидаться с Фишерами[351] в четверг? Наверняка будете говорить с Гербертом о Вольтере, а я расскажу, как видела его восковую фигуру в музее мадам Тюссо. Не могу не думать о том, что он немного мошенник (я имею в виду Г. Ф.). Не бывает таких образованных и добрых людей. И его жена — блестящая женщина.

Я читала в Афинах письма к незнакомым людям, когда все думали, будто я кипячу козье молоко, и мне помнится, они тогда подействовали на меня успокаивающе. В них было столько цинизма. Скучная пожилая пара, полностью зацикленная на себе. Ненавижу таких.

Просидела до полуночи у огня. Собака спит в постели, а я только что дочитала об Аяксе. Древние потрясают меня — они или на редкость мудры, или на редкость элементарны, а когда приходится читать по слогам, то и не поймешь. Однако тут есть по крайней мере один кусок необыкновенной красоты, хотя мне кажется, его можно прочитать двадцатью разными способами. Вчера видела [X.] со злыми козлиными глазами — там же были Саксон, Несса и Клайв. Клайв показался мне печальным, однако, уверена, на это не стоит обращать внимание. Фрешфилды пригласили нас погостить; к чаю вместе со мной придет Сидни Ли — вот и все новости. Меня попросили написать мои «впечатления» об Уолтере Хедлэме[352], в первую очередь о его жизни. Но это же будет ложь.

А теперь пора в постель почитать немножко моего неповторимого Каупера.

Ваша В. С.

Отрывок из письма Литтона Стрэчи от 9 марта 1909 года, адресованного его брату Джеймсу:

…Прежде я по разным причинам молчал об этом, 19 февраля[353] я сделал предложение Вирджинии, и оно было принято. Можешь вообразить это неловкое мгновение, особенно когда я понял, сразу же, как это отвратительно мне. У нее потрясающая интуиция, и, к счастью, выяснилось, что она не влюблена в меня. В результате мне удалось с честью отступить…

8. Лондон

4 июня 1909 года

Дорогой Литтон!

Слыхала, что накануне мы разминулись в Кембридже. На редкость красивое место. Мы встретили примечательного молодого человека в охотничьем верхе, черных брюках и с головой Фавна — кто бы это мог быть? Уверена, вы знаете.

Мы в вихре лондонского сезона. Развлекаем Джека Поллока. Леди Оттолин [Моррелл]. Я проникаю в самые таинственные места. Мне сказали о еврейке, которая истратила пятьдесят гиней на шляпку и хочет познакомиться со мной; надеюсь, не для того, чтобы обменяться о ней мнениями. Мы видели ее в опере и любовались ее рукой, когда она облокотилась о край ложи. Потом, наверху, мы встретили Чарли Сенгера, Саксона и великого мистера Лёба, у которого лучшая в Европе коллекция оперных фотографий и автографов. […]

Я зачиталась Мишле. Неужели это и вправду плохая книга? Пожалуй, будь я мужчиной, написала бы историю Реставрации.

Неделю назад мы приехали погостить у Фрешфилдов. Природа и искусство сделали все возможное; было великолепно; но они сами похожи на восковые фигуры, прохаживающиеся на солнышке, и лишь Гаси[354] другая — у нее дух римской императрицы. Доложу вам, с ней нелегко. Мы сидели в маленькой беседке и разговаривали о бессмертии души и викторианском[355] скандале. Мне еще не приходилось видеть, чтобы кто-то так реагировал, как она и бедняжка Дуглас. Он совсем одеревенел и теперь практически недосягаем.

Мне просто захотелось поболтать, так что я могу обойтись без ответного письма, если вам утомительно писать, ведь это и вправду утомительно.

Один Бог знает, какой у меня будет адрес.

Всегда ваша, В. С.

9. Лондон

Среда (4 октября 1909 года)

Дорогой Литтон!

Мне сказали, что вы приезжали, когда меня не было. Я как раз писала, желая пригласить вас к обеду, но Несса сказала, что вы исчезли в каком-то прибрежном кабачке, утащив с собой мистера Нортона, которого я не смею назвать по-другому и который должен был завтра снять с нас заботу об Оттолин. А что теперь будет, один Бог знает. Она затоскует и скоро станет похожа на больного желтого крокодила. Короче говоря, вы должны написать, что вы думаете. Лето было какое-то странное — совершенно непонятное — со всеми этими американскими примадоннами, которым нужно давать советы в их спальнях, которые спрашивают — потихоньку — о Саксоне, и о молодых людях у Кука, и о настоящих английских девственницах, к которым я не имею права причислять себя. По крайней мере, мы повидали то, что люди называют жизнью.

Теперь мы опять спокойно обретаем в культуре, где есть Сейгеры, король Лир и воспоминания — увы, они тускнеют! — о беседах с Уолтером Лэмом. Мне (как всегда) жаль, что земля не может отворить утробу и выпустить из себя какое-нибудь незнакомое существо. К сожалению, люди быстро выдыхаются, и, верно, придется мне искать сил у природы.

Как вы? Надеюсь, вам было неплохо в вашем далеке — случались ли приключения?

Завтра возвращаются Несса и Клайв.

Всегда ваша, В. С.

10. Лондон

[6 ноября 1911 года]

Дорогой папочка!

Приходите на танцы[356] завтра вечером — сначала пообедаем тут в половине восьмого? На сей раз у нас амфитеатр, но после антракта мы сможем пересесть в партер.

Жизнь полна — так полна, что в голове у меня ни одного свободного местечка до самого кончика носа, писать не могу. Только что от Конфордов — от Седьмой симфонии, от сцены с — от интервью в W.С., и пока чищу зубы, художник поет за моим окном.

Кстати, кто моя мама, леди С.?

Ваша любящая дочь, В. С.

Если не можете зайти, позвоните. Хорошо закутывайтесь — особенно левую ногу. Принесите ваш шарф, синие очки и таблетки.

11. Лондон

[16 февраля 1912 года]

Дорогой Литтон!

Мне придется провести две недели в постели. Будьте ангелом и пришлите мне мемуары мисс Берри. Думаю, это как раз то, что мне сейчас нужно. Я приложу все усилия, чтобы не заляпать их чем-нибудь.

Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете.

Все ваши рукописи и письма у Вулфа[357]. Письма потрясающие! Меня покоряет их космогония!

Ваша В. С.

12. Лондон

21 мая [1912 года]

Дорогой Литтон!

До чего же трудно писать вам! А все Кембридж — ужасное место; и… такие ненастоящие, и их любовь ненастоящая; все же надеюсь, у вас все по-прежнему — лежите себе на солнце — и жизнь не такая уж плохая, как я воображаю. Но когда я думаю об этом, меня мутит — вот так — зеленым, что превращается в чернила, которые покрывают бумагу. Как поживает ваша трагедия-комедия? Вам известно о его [Артура] благополучной постановке, вам известно о пятом июне и об угощении? Мы пойдем на берег реки, будем танцевать и веселиться; это самое простое; а потом в сумерках, в университетском саду, после того как Джей Харрисон сделает официальное объявление, будет вся трагедия от начала до конца и спрятанные за вязами хористы будут петь песни [Артура] на музыку [Артура]. Сбежать нельзя. А потом будут холодный осетр и лимонад при свете луны.

Лондон не богат новостями. Дора жива, и Чарли тоже, и они не одеваются в черное из-за смерти отца. […] Несса переболела корью, а теперь они путешествуют по Италии, полагаю, не самым комфортабельным образом, и Клайв берет в постель градусник. Что до Томаса Гарди, то он великий человек; у него не очень хороший стиль, но разве в этом дело? Если бы он давал нам что-нибудь еще, кроме своих ребер, бедер, желудка и кишок! Впрочем, это больше злословие, чем что-либо еще; и я понятия не имею, какие фантазии распускаются на мой счет на Бедфорд-сквер; я болтаю, как пьяный мотылек. Десмонд[358], который теперь пыльный, как очень старая бутылка бренди, является к ланчу — чаю — обеду; и мы говорим о жизни Донна. Так как большая часть истории Англии каким-то образом проникла внутрь, то книга вызовет раздражение. Он как будто собирается стать столь же плодовитым, как мисс Бротон. «Полтора тома — в год», — говорит он. Как вы думаете, что значит — половина тома? Хом был тут один раз, замучил Форстера и очень знаменитого писателя Божера[359]. Спросите о нем Десмонда, когда встретитесь с ним. Его тема — Совесть.

Однако самое интересное, как я часто говорю вам, наблюдать не за великими людьми, а за простыми, чуть-чуть осененными, эксцентричными. Увы! Вас они не интересуют, а иначе я бы рассказала вам историю Мэри Кумбс и немецкого студента.

Еще один слушок дошел до меня, но рассказываю его только вам — увидев, что студенты носят белые гетры[360], она [3.] бросилась в постель и принесла в жертву свои яичники.

Ваша В. С.

13. Лондон

Ха! Ха!

Вирджиния Стивен

Леонард Вулф

6 июня 1912 года

[Объявление о помолвке.]

[Открытка с изображением Алфокстон-хаус]

14. [Хэтфорд, Сомерсет

16 августа 1912 года]

Мы посреди божественной страны, вокруг сплошные литераторы, сливки на завтрак, ланч и обед, однако холодно, как на Рождество, и все время льет дождь.

Леонард учит испанский язык, а я читаю «Наследника Редклиффа»[361]. В воскресенье мы едем во Францию — адрес пришлю.

Привет Генри.

В.В.

Кто жил в Алфокстоне?

15. Лондон

16 ноября [1912 года]

По правде говоря, если вы будете писать и дальше, то опровергнете ставшее банальным высказывание Джона Бэйли[362], мол, «искусство писания писем умирает…» Что касается моего отношения к письмам, то меня смущает то, что все они были написаны в 18-м столетии, которое я не люблю. Однако я не понимаю, почему бы нам не писать письма 16 ноября — как бы то ни было, почему бы вам не писать их? Естественно, для жены и женщины дело обстоит совсем по-другому. Как там скаковые лошадки?[363] Они снились мне всю ночь, и отчасти поэтому я и взялась за письмо, хотя должна была читать и писать рецензии. Разве не ужасно опять вернуться к этому? И все-таки в этом что-то есть. У меня такое чувство, будто я срываю головки маков, — сейчас мне рецензии кажутся шуткой, а когда-то я воспринимала их со всей серьезностью. Вчера приходил бедняжка Десмонд со своей сумкой для бумаг, в которой была недописанная статья об издании Джорджем Тревельяном стихотворений Мередита. Он вытащил ее, и мы прошлись по ней с карандашом. «Пожалуйста, что-нибудь вместо «наслаждаться рыцарским романом»». «Мне не нравится «наслаждаться рыцарским романом»». «Восторгаясь великолепием». «Нет, это не то, но продолжайте». И мы продолжали, подыскивая определения юности, поэзии и тому, что подразумевается под оптимизмом. Это было ужасно. Несчастный за две гинеи за колонку пытался доискаться до корней, потел, вздыхал и все время повторял: «Конечно же, будь у меня время, я бы придумал что-нибудь получше». И у него ничего не получалось. И он был мрачен. Ему предстояло ехать в Биарриц, чтобы помочь Палею с книгой по политической экономии. В частности, они спорят о том, как называть Дизраэли — лордом Биконсфилдом, покойным мистером Дизраэли или просто-напросто Дизраэли, что, собственно, предлагает Десмонд, если так укладывается во фразе. У нас великое событие — Арнольд взял роман[364] Леонарда и очень хвалил его. Конечно, он ставит условие, чтобы Леонард убрал кое-какие пассажи — но мы еще не знаем какие. Это чудесно, когда совсем чужой человек верит в твою работу. Не думаю, что я согласна насчет 19-го века[365]. Тогдашние головы были погорячее, чем в 18-м веке. И вам не смутить моих дочерних чувств. Разница, наверное, в том, что я придаю большее значение его божественному «qua man»[366] даже в книгах, чем вы. Для меня это важно. Но мое отношение к литературе кристально чистое.

Несколько человек видели Оттолин[367] — но не я — как будто по дороге на юг, с золотыми подвесками в ушах, с волочащимся по земле подолом, с мириадами лисьих хвостов. Так ее описывал Леонард, не склонный к преувеличениям.

Мы сидим возле камина в полном молчании, разве что иногда фургон пройдет по Феттер-лейн. Леонард погружен в книгу о разводах, о которой он должен написать для назойливого Хэйнса.

В Лондоне очень хорошо — немного шумно, но мы, слава Богу, завтра уезжаем в Ашем[368], где с миссис Фэннелл посудачим о нравственности пастуха, который в шестьдесят лет заимел ребенка и тем самым дал повод для разговоров.

Ваша В.В.

Не кажется ли вам, что это письмо выдает во мне лентяйку? Как жалко, что Марджори[369] не хочет быть издательницей. Мы все уговаривали ее.

16. Ричмонд

[? 1915 год]

Вот книга[370], которая, надеюсь, поможет рождению многих других книг о викторианцах. Мне редко приходилось получать такое удовольствие, какое я получила вчера вечером, читая о Меннинге. Я и в самом деле не могла остановиться и лишь усилием воли заставила себя закрыть книгу, чтобы дочитать несколько последних страничек эссе после обеда. Это великолепно… Мне кажется, это лучшее из всего, что вы написали. Начать с того чуда, что такие люди жили в одно время, — а вы сделали их божественно привлекательными, живыми, волнующими. Приказываю вам продолжить серию: вы не представляете, какое я получаю удовольствие, читая вас.

Ваша В.В.

17. Ашем

22 октября [1915 года]

Дорогой Литтон!

Думаю, нам пора возобновить переписку. С тех пор как мы виделись в последний раз, у вас наверняка накопился миллион приключений. К тому же я не уверена, что вы все еще существуете во плоти, — мои друзья — ах, они [U. V.] говорят, что я стала бесплотной. Боже мой! Этот человек наводит на меня жуткую тоску. Не знаю почему, но никто из моих знакомых не казался мне никогда настолько второсортным, как этот несчастный. […] Я опять здорова и вешу 12 стоунов[371]! — на три больше, чем когда бы то ни было. В результате мне трудно подниматься в гору, но для здоровья это, очевидно, хорошо. Я совершенно счастлива и надеюсь скоро обходиться без сиделки (она сейчас вытирает пыль в комнате и расставляет книги). Мы приедем 5-го; поскольку лето уже закончилось.

После нашей последней встречи я прочитала не меньше 600 книг. Пожалуйста, просветите меня насчет достоинств Генри Джеймса. Я спорила о нем с Леонардом; тут есть о его сочинениях, я их читала и нахожу в них лишь розовую водичку, манерность и гладкость, он такой же бледный, как [Е. F.]. Неужели в этом есть смысл? Признаюсь, я не брала на себя труд выискивать смысл, который от меня ускользает. Начала читать «Униженных и оскорбленных», которые полностью захватили меня. Вы читали этот роман? Однако вам не придет в голову (ох, до чего же эта женщина надоела мне со своими замечаниями. «Как вы думаете, миссис Вулф, Дарданеллы во Франции?), что я провожу долгое часы со своими любимцами, как Оттолин, судя по ее словам, делает в деревне. Вы видели ее? Вообще видели кого-нибудь? Что вы пишете? Пожалуйста, дайте нам почитать вашу последнюю эдинбургскую статью. Леонард пишет множество разных книг — одну утром, другую вечером. Свою жизнь, так он сказал вчера, он должен был посвятить истории дипломатии, но так как Уэббы вцепились в него мертвой хваткой, боюсь, у него ничего не выйдет.

Сиделка считает, что мне пора заканчивать письмо. Я сказала ей, что пишу родственнику, старому холостяку, который страдает подагрой и ждет не дождется всяких семейных новостей. «Бедняжка!» — отозвалась она. «Это артрит», — сообщила я. Все равно надо заканчивать.

Ваша В.В.

18. Лондон

28 февраля [1916 года]

Милый Литтон!

До чего же приятно получить от вас весточку! И все же мне не очень важно, пишете вы или нет, потому что я абсолютно уверена, в конце концов вы объявитесь живым и невредимым. Да и, собственно, вы никогда по-настоящему не исчезаете. Мисс Берри высылаю немедленно, а также один или два тома мадам де Жанлис, потому что всегда считала их вашими.

Ваша похвала гораздо приятнее всех остальных — ведь я всегда, насколько вам известно, с почтением относилась к вашему пониманию подобных вещей, и мне даже с трудом верится, что вам действительно нравится книга. Вы придали мне смелости, и теперь я перечитаю ее, чего не делала после ее выхода из печати. Интересно, как она мне понравится. Думаю, вы совершенно справедливо пишете об отсутствии концепции. Полагаю, концепция у меня была, только мне не удалось сделать ее ощутимой. Мне хотелось передать ощущение безграничного буйства жизни, насколько возможно, разнообразной и неуправляемой, которая останавливается на мгновение, когда кто-то умирает, и мчится дальше, — а в целом это должно было быть неким узором, подчиняющимся определенным правилам. Трудность заключалась в том, чтобы все связать воедино, еще надо было дать достаточно подробностей, чтобы персонаж стал интересным, — как раз это, как говорит Форстер, у меня не получилось. На самом деле должно было быть три тома. Как вы думаете, возможно ли добиться этого в романе? Или все так рассеяно, что не может быть понято? Я рассчитываю со временем научиться контролировать себя. Пока еще я слишком увязаю в подробностях… Давайте встретимся и посудачим… Как насчет следующего воскресенья? Может быть, придете к обеду — или к чаю — переночуете у нас? Я пригласила Пернел[372], но Дункан сказал, что ее нет в Лондоне, и так как она не ответила на приглашение, то, вероятно, не придет. Позвоните нам, и если вас не устраивает воскресенье, назначьте другой день… У нас почти всегда есть свободная комната.

Как вы? Влюблены? Пишете? Полагаю, вы великолепно расцветете вместе с весенними цветами. Хорошо бы вы напечатали все свои работы разом… Мне только что показали приглашение как «страстной натуре» подписаться на частное неприличное издание под названием «Радуга»[373], чтобы напечатали эту и другие книги…

Ваша В.В.

19. Ричмонд

25 июля [1916 года]

Мы прошли пешком от Ашема до Уиссета[374], и по дороге было столько травы и гусей, что теперь я еле волочу ноги. Приезжайте в Ашем от 15-го до 21-го. Думаю, будет Мур. И, пожалуйста, привезите диалоги, вообще все, что вы написали в последнее время. Почитаете нам после обеда. У моих трудов результат незначительный, и я уже отчаиваюсь закончить книгу таким способом. Я пишу одну фразу — бьют часы — появляется Леонард со стаканом молока. Тем не менее, смею заметить, это неважно. В Уиссете амбиции спят… Как выдумаете, они открыли тайну жизни? Мне они представляются на удивление гармоничными. То место, о котором вы говорили, называется «Сельская харчевня», Холфорд. Имя хозяина я не помню, да она вам и не нужна.

Кэтрин Мэнсфилд преследует меня уже три года — или я должна с ней встретиться, или я должна прочитать ее рассказы, но все как-то не случается. Однажды Сидни Ватерлоу привел Миддлтона Марри вместо нее — молодого человека с лицом дурачка — это ее муж? Устройте нам встречу… В сентябре мы едем в Корнуолл, и если я увижу кого-нибудь, соответствующего вашему описанию, на скале или в море, то поздороваюсь.

Дункан очень злится на вас — как ее звать? — вы знаете, кого? я имею в виду… Он сказал, у нее рыжие волосы, она была отвратительна и не отпускала его от себя сорок восемь часов. Интересно, получили ли вы свой дом обратно?

Леонард шлет вам привет… Он читает верстку французского перевода своей книги, сделанного слово в слово.

Ваша В.В.

20. Ашем-хаус

14 августа [1917 года]

Естественно, мы очень огорчены[375], но если вы закончите Гордона, а потом почитаете его нам после обеда, мы вас простим. После завтрака у нас всех работа, иногда на поле забредают овцы, это все. Есть поезд в 2.13 Гилдфорд — Брайтон, он приходит в Брайтон в 4.14. Получше приезжайте поездом, который прибывает в Льюис в 4.46. Или отправляйтесь в Лондон и садитесь в поезд, в 3.20 отходящий от вокзала Виктории. Потом берите такси или летите по воздуху, если не хотите прогуляться пешком.

Я разослала 20 брошюр старушки миссис Хобхаус[376].

Ваша В.В.

21. Ричмонд

15 марта [1918 года]

Нельзя ли сделать так, чтобы вы приехали в Ашем в четверг 28-го, остались до понедельника, а потом поехали в Чарльстон[377]? Нам пришлось пригласить к себе [М.], которой отказала Ванесса, но она уже почти помолвлена с Тидмаршем, и если Каррингтон сделает небольшое усилие, все обойдется.

Кстати, у меня были небольшие сомнения насчет рецензии на вашу книгу. Во-первых, если я отрецензирую вашу книгу, то почему бы мне не рецензировать книги Клайва, Десмонда, Молли и Фридгонда, а я этого не выдержу. Во-вторых, на днях меня осадил Брюс Ричмонд, который решил, и неправильно, что я пытаюсь забрать себе на рецензию книгу друга. Он сказал мне, что так не годится… Поэтому у меня нет желания просить у него вашу книгу. Однако эти соображения не идут в расчет, если вы всерьез считаете, что моя рецензия пойдет вашей книге на пользу. Я-то считаю, что рецензия не имеет значения, когда речь идет о делании денег. Тем не менее, мне кажется, вы хотите обстоятельную и благоприятную рецензию. Моя, конечно же, будет в высшей степени благоприятной. Не исключено, что они сами пришлют мне книгу.

Надеюсь, поездка прошла благополучно. У нас было жуткое воскресенье — непрерывная болтовня, скорее непрерывный мрак, ужасающие пятна на лице [Y’s], непроходимая глупость на лице Джеральда Дакворта; единственным человеком с проблесками страсти был бедняжка Ник, думаю, игравший роль. Кэтрин Мэнсфилд была опасно больна, и ей все еще нехорошо, так что Марри совсем потерял голову и из-за этого, и из-за непосильной работы, бедняга.

Ваша В.В.

22. Ричмонд

23 апреля [1918 года]

Я написала Ричмонду, чтобы он оставил за мной вашу книгу. Он ответил, что очень хотел бы дать ее мне, но взял себе за правило не приглашать в рецензенты друзей авторов рецензируемых книг — не то чтобы он боялся моей предвзятости, но что подумают люди. Они-то уж точно скажут, что я предвзята, поэтому хоть ему и самому такое положение дел не нравится, но он вынужден стоять на своем. Мне очень жаль. Не сомневаюсь, что вы получите достаточно похвал для хорошей продажи книги, если они как-то влияют на продажу. Как будто мне удалось внушить Ричмонду, что вы написали превосходную книгу. Однако мне многое хотелось бы высказать, и я уже полюбила свой будущий шедевр не меньше вашего. Леонард предлагает написать небольшую статью для «Войны и мира»[378]. Однако туда никак нельзя писать чистую литературу, да и аудитория у них такая, что это не поможет вам продать и полтора экземпляра. Как вы думаете, имеет смысл согласиться? В любом случае свой экземпляр вы получите. Мне не терпится взглянуть на него.

Мы все еще в тумане, который спустился на нас 21 день назад. Иногда как будто идет снег — когда мы едим, то включаем электрический свет, но поговаривают, будто его отключат. Я была на днях у Гилдфордов, у них еще хуже, так что не говорите мне о прелестях деревенской жизни.

Нас попросили напечатать новый роман[379] Джойса, ему отказали все издатели в Лондоне и почти все за его пределами. Во-первых, там есть пес, который п…т, во-вторых, там есть человек, который все время куда-то идет, и все это предельно монотонно, более того, я не верю, что его метод, который он довел до совершенства, несет в себе нечто большее, чем внедрение размышлений в описание, которое прерывается в неожиданных местах. Не думаю, что мы будем это печатать.

Кстати, вы получили мой экземпляр другой книги?

Ваша В.В.

23. Ашем-хаус

24 мая 1918 года

Мне очень нравится ваше название «Патриотизм и история» для рецензии на книгу Марриотта. Когда я напишу, то пошлю ее вам.

Я не вносил изменений в вашу статью о Мирных Западнях, поскольку речь Балфора оказалась неинтересной, а тема требует внимательного отношения[380].

Мы прожили тут неделю, имея почти идеальную погоду и почти идеальное уединение. Лишь Роджер приехал вчера вечером и уехал сегодня утром. Почему так получилось, что мы все оказались больными? Роджер лежит на спине до и после еды, и даже при этом его мучают постоянные колики, раздувшаяся челюсть, нездоровые зубы, инфекция в голове, отказывающие мозги и меланхолия аматория. У Саксона голова все время падает на грудь из-за ревматоидного артрита. И даже вы страдаете зеленой рвотой. Я не гожусь для военной службы, и у Вирджинии тоже далеко не все в порядке. Не понимаю, почему мы так рано заболели.

В. просит меня поблагодарить вас за книгу[381]. Мне кажется впечатляющим, когда можно прочитать о них всех, заключенных в один черный переплет. Вчера вечером я начал читать об Арнольде и не мог остановиться, пока дамское общество распевало гимны в столовой.

[Леонард]

Солнце совершенно высушило чернила, иначе я написала бы сама. А потом Л., будучи человеком практичным, пошел и упаковал все мои вещи, оставив лишь вашу книжку, которую я собиралась читать тут. Итак, я не могу написать очаровательное письмо, как намеревалась. Кроме того, сказать по правде, слухи о вашем успехе отравляют мой покой даже тут. Напишите мне обо всем — сколько книг вы продали, сколько гиней получили, сколько было графинь, сколько было восхвалений и остались ли вы тем же, кем были, в глубине души. […]

[В.В.]

24. Ричмонд

12 октября [1918 года]

Милый Литтон!

Я очень расстроилась, когда до меня дошли печальные слухи о вашей болезни. У Голди[382] тоже был опоясывающий лишай, но он нашел замечательного врача, кажется, знахаря, который быстро поставил его на ноги. Он нажимает пальцами на какие-то нервы, и вы как будто сами видите, как выходит яд. Имеет смысл разузнать поточнее?

Однако будьте уверены, сам Бог посылает фурункулы, волдыри, сыпь, зеленую и синюю рвоту тем, у кого книги выходят четырьмя тиражами за шесть месяцев. Опоясывающий лишай, уверяю вас, всего лишь первый знак; и не жалуйтесь, если вас посетит чесотка, потом цинга, у вас распухнут ноги, вас раздует водянка и вы покроетесь коростой — я хочу сказать, что от меня вам не видать сочувствия. Я писала вам о том, что Вайолет Диккинсон схватилась с миссис Г. Уорд, которая публично излила свою ярость по поводу клеветы на ее деда[383] и тем доставила живейшую радость леди Горнер, которая думает, будто вы нашли кое-что, чего она не знает, и каждый вечер молится за вас как за благодетеля. Я собираюсь потихоньку разузнать об отношении Кромера к Гордону.

Мы опять в Ричмонде, и у нас тут даже есть кое-какое общество — кое-какое для вас, а для меня-то это верх расточительности. На фоне приближающегося мира, русских танцоров, галантных Ситвеллов, поэтической Эдит, совершенно заброшенной и несчастной Оттолин, покрытого с головы до ног краской Дункана, забывшей обо всем на свете ради детей Нессы, Саксона с его ревматизмом, мертвого Робби Россе, которого нашли без пиджака, Роджера, который хотел его убить, не выходящей из запоя вдовы [М.] — и так далее — всего того, что обыкновенно случается в Лондоне в октябре, — это приятная перемена. Начать с того, что мы отправились послушать речь лорда Грея, и я имела удовольствие сидеть сразу за леди Асквит и Елизаветы. На таком расстоянии я чувствовала себя совершенно защищенной от их обаяния, и когда пришли и сели рядом с ними Маккенна и лорд Харкорт, я подумала, что будет слишком много впечатлений, если еще придется пить из одной с ними чашки, — подозреваю, это входит в их домашние привычки. Тем не менее, на меня огромное впечатление произвел лорд Грей. Вот это настоящий англичанин! Настоящий джентльмен! Обвинять его в бесчестии все равно что обвинять пару коричневых штиблет, которые он все время мне напоминал. В его речи не было ничего примечательного, но, с другой стороны, не было и не могло быть никаких разглагольствований, что я отношу к преимуществам. Потом был вечер у Ситвеллов, на котором было предложено прочитать вслух приговор об отлучении Оттолин (которая превзошла самое себя, но и в пороке она великолепна!), после чего мы, естественно, многочисленной толпой удалились в чью-то спальню, оставив Оттолин одну, и она, как испанская Армада, в полном параде владела всей гостиной. Наверное, там еще что-то было, но я ушла. До чего же неблаговидна старость! Я хладнокровно покинула ее, чтобы старый порочный Роджер, на которого, в отличие от его добреющего с возрастом окружения, как я сказала ему в такси, напала старческая лихорадка, мог пощипать ее перышки… Все хорошо вовремя… Вы тоже чувствуете, как терпимость проникает в вашу кровь? Литература дело другое… однако уже нет для нее времени. Я читаю греков, но очень сомневаюсь в том, что понимаю их; еще я прочитала всего Мильтона, никак не осветив при этом собственную душу, но мне в общем-то понравилось. А вам не кажется странным, что он совершенно игнорирует человеческое сердце? Неужели это результат написания шедевра в пятьдесят лет? А как ваш шедевр? Когда вы объявитесь в Лондоне? Пожалуйста, передайте Каррингтон, что мы ждем ее гравюры. Леонард передает привет.

Ваша В.В.

25. Ричмонд

[26 мая 1919 года]

Я забыла спросить у вас насчет встречи с Уэббами. Суббота 7 июня праздник, канун Троицына дня. Насколько мне известно, Уэббов это устроит. Дайте мне знать, что вы надумаете, и тогда я напишу им.

Завтра мы перебираемся в Ашем. Оттолин в конце концов удалось зацапать Пикассо. Но мы будем далеко от всего этого… Марри хочет, чтобы я написала о Белшаззаре — о его поэзии — для «Атенеума». Ради бога, сделайте это вместо меня. Я попытаюсь сыграть на нашем знакомстве и личной заинтересованности. Аддисон понемногу продвигается — если любишь такие вещи. Я хочу сказать, что он гораздо лучше Роберта Линда или [I. J.]… Ну и прием! Могу сказать, что ваша незаконная родственница была там лучом света, оазисом в пустыне. «Да, я даю эти приемы, потому что на них не надо тратить много денег», — сказала миссис [К.] и продолжала в том же духе, сидя на диване, не сделав ни одной передышки в течение трех четвертей часа: последнюю четверть узурпировал старая развалина Кобден-Сэндерсон[384], который носит на шее красную ленточку и одевается в синюю рабочую блузу, что, однако, не влияет на его вдохновение. Более того, сам [К.] оказался куда как омерзительнее, чем это можно выразить словами, к тому же еще и злобным. Что до поведения и внешности остальных, с прискорбием сообщаю, что они более или менее соответствовали — но не совсем, слава богу! Пожалуйста, скажите мне, что мы другие — по крайней мере, некоторые из нас.

Как вам [D.Е.]? Сегодня утром получила от Оттолин исписанные листы, в которых она называет себя «величавой» и оплакивает былые страсти; так что полагаю, она не поддалась давлению… Какой смысл задавать вопросы?.. Если звонит телефон и леди Кьюнард, нет, княгиня Артур Коннаутская[385], предлагает удовольствие… о нет! На сей раз миссис Сакстон хочет встретиться с мистером Уолтером Лэмом, так что подождите минутку. Клайв уверяет меня, что у него каждый день ланч.

— Где?

— Ах, с прелестными людьми!

Если он не в силах вспомнить…

Ваша В.В.

26. Льюис

14 [сентября 1919 года]

Милый Литтон!

Жаль, мы не смогли повидаться, но мы были в запарке, пока вы жили в Чарльстоне[386]. Сейчас не лучше, учитывая домашние ужасы. Похоже, кухню надо перестраивать. А что делать с отсыревающим полом? Но тут есть и свои прелести, хотя незначительные и неромантические в сравнении с Ашемом. Мне нравится, как солнце заглядывает в одно из окон на рассвете и как деревенская молодежь играет вечерами в крикет за садовой стеной, вам тоже понравится.

Что поделываете? Украшаете старушку Викторию[387]? Легенды о ваших высоких полетах расходятся далеко и даже за горизонт. Мне в самом деле интересно. Мэйнард, пожалуй, такой же, как всегда, разве еще более мягкий и поразительно добрый! Полагаю, опасность заключается в том, чтобы не стать слишком добрым. Мне кажется, вы как раз идете в этом направлении — посмотрите на Оттолин. Тут дело темное. Ладно, в нашем уголке Сассекса доброта не растет. Вчера я провела целый день в Чарльстоне и покинула его, чувствуя, будто меня отчистили, отскребли, отскоблили, у меня все болело, зато я как будто заново народилась. У меня никаких новостей. Несколько дней назад пришло письмо от Ника Бейдженала. У них как будто все в порядке. Надеюсь получить письмо от Саксона. Постоянно заниматься интеллектом и моралью — занятие довольно-таки разрушительное. Леонард теперь, скажем так, гордится своим садом. Мы не можем устоять, чтобы, выйдя из дома, не взглянуть на горошек, а потом на картошку, которую еще надо взвесить. Полагаю, вы не имеете ни малейшего представления, сколько она весит. Мы также стали большими благотворителями, когда нужны ветки на похороны, то за ними приходят к нам. Понятно, что мне трудно взяться всерьез за книгу, которая теперь лежит у меня на столе и представляет собой полное собрание сочинений Джордж Элиот. Впрочем, вы ведь не читали ее романы. А жаль, потому что тогда вы могли бы помочь мне разгадать ее загадку. В любом случае, почему бы вам не написать мне письмо, ради которого я все это пишу? За завтраком читаю Уилфрида Бланта (дневники); мне не нравится аристократическая писанина, а вам? Мне не нравится Дух, не нравится Джордж Уиндхэм; Бог знает, что мне нравится, разве что я очень люблю погулять, потом попить чаю, потом посидеть и подумать о приятных вещах, которые могут со мной произойти. Мне бы хотелось, чтобы меня в октябре пригласили на уикенд в Тидмарш. Но вы, верно, уедете в Испанию.

Ваша В.В.

27. Ричмонд

28 октября [1919 года]