Муки творчества и хлеб насущный

Муки творчества и хлеб насущный

Годы с 1901 по март 1904-го в жизни Н. А. Лухмановой были наполнены творчеством и заботами о хлебе насущном. Её дочь Мария вышла из общины сестёр милосердия с серебряной медалью за работу в холерных бараках эпидемии 1891–93 годов и проживала с ней, разделяя все трудности совместной жизни. Вероятно, за помощь страждущим, когда самих сестёр спасали только десница Божья да стрижка наголо, Господь послал ей знакомство с 36-летним талантливым доктором медицины, приват-доцентом кафедры акушерства и женских болезней Военно-медицинской академии Василием Николаевичем Массен[463].

Отношения доктора с медсестрой за время их общения в Гаваньском (Галерной Гавани) родильном приюте и палатах больницы Св. Марии Магдалины переросли в гражданский брак, вероятно, в конце 1900 года. «Имея дело с „неистовой прозой“, все гинекологи, по определению писателя и земского врача А. П. Чехова, — идеалисты, либералы, немножко мистики и мечтают о жене во вкусе некрасовской русской женщины»[464].

С фотографического парного портрета этих лет из архива Массен с достоинством смотрит счастливая молодая женщина, не нашедшая, а именно встретившая на своём пути очень близкого ей по духу спутника жизни — будущего отца её девочек…

Но вернёмся к премьере «Сибирского Риголетто» в театре г-жи Е. А. Шабельской. Рецензия О. Дымова в журнале «Театр и Искусство»[465] грешила противоречиями. Отмечая колоритность пьесы, хороший, хотя местами и речитативный, язык и то, что автора вызывали несколько раз, критик, путаясь в жанре представления, сетовал: «….драма должна разъяснять жизнь, группируя известным образом события, а не просто воссоздавать её как она есть, через пень-колоду…»

Несколько иным было мнение «Кронштадтского вестника»: «…Пьеса довольно сценична и прекрасно сыграна. Смотрится не без удовольствия, но следовало бы выкинуть сцену на пасеке. Госпожа Казбич в роли Веры имела большой успех…»[466]

Более тонкими и разборчивыми ценителями театра оказались пермские и тюменские рецензенты!? «Пермский край»:

…Бенефис «Сибирский Риголетто» 23 января — 4 акта ужасной канители. Ни одной оригинальной мысли, ни одного хорошо задуманного типа, решительно ничего. Стряпня госпожи Лухмановой…

«Пермские ведомости»:

…Бенефис артиста Гофмана (труппа П. П. Струйского) имел почти полный сбор. Представление прошло весело и оживлённо, было много аплодисментов. Пьеса же типичное лубочное драмоделие новейшего фасона, продукт намётанной ремесленной руки, не чуждой заимствования. Сибирского в комедии, кажется, одно слово варнак. Психология героев довольна жалкая, но глубокого удивления достойная по нестесняемости приёмов авторши и требований её к себе…[467]

«Сибирская Торговая Газета»:

…Представление драмы, скорее комедии, в цирке-театре А. Коромыслова 25 июля на сюжет, как говорят, из тюменской жизни, где когда-то жила Лухманова — слабая вещица, как в художественном, так и в сценическом отношении. Пустую и бессодержательную вещь дополняло и слабое исполнение…[468]

Разночтения в оценках не помешали пьесе обойти многие сцены России. Афиша из фондов театрального музея имени А. А. Бахрушина в Москве[469]подтверждает это. 8 августа 1904 года спектакль «Сибирский Риголетто» шёл на сцене «Театра у Серебряного пруда в Лесном» (дачном месте Петербурга), поставленный труппой Музыкально-драматического общества под руководством режиссёра А. А. Бренко, бывшей артистки императорских театров.

Многим обязанная А. С. Суворину, публицистка Лухманова не побоялась однажды бросить вызов «Новому Времени», не в силах поступиться своей гражданской позицией.

Из «Письма к издателю» от 7 января 1901 года:

…Меня трудно заподозрить в пристрастии к еврейскому народу. Тем не менее, я скажу, что пьеса «Контрабандисты», поставленная на Литературно-художественной сцене[470], произвела на меня самое неприятное впечатление и искреннее сожаление.

Верование, молитвы, убеждения и религия евреев изображены в пьесе до того враждебно к остальному миру, что возбуждают ненависть и желание истребить этот народ, если мы не хотим дождаться, чтобы он, в свою очередь, стёр и поработил нас.

Вы, Алексей Сергеевич, считаете, что литература должна быть шире, чем политика, а я осмелюсь думать, что она должна идти рука об руку с ней в тех случаях, когда её откровенность может вызвать в толпе дурные чувства и страсти. Убеждена — пьеса, поставленная в провинции (где много евреев), возбудит против них огульное возмущение. Особенно унизительно и больно было видеть среди исполнителей ролей в таком «спектакле» актёров евреев. Моё впечатление от постановки тяжёлое, возбуждающее искреннее желание слышать, что сие творение снято с театрального репертуара. Н. Лухманова.[471]

В 1901 году появляются в печати новые комедии Надежды Александровны — «Кормилица»[472], «Женщина»[473], издаются сборник «Тринадцать рассказов» и цикл её нашумевших лекций под общим названием «Причина вечной распри между мужчиной и женщиной». Она по-прежнему читает их с благотворительными целями по городам центральной России, в частности, в Н.-Новгороде (в пользу студентов-нижегородцев Московского университета)[474], заседает в Обществе русских драматических писателей[475].

Летом 1901 года перчатку публичного вызова Н. А. Лухмановой по поводу её «Причины вечной распри» бросила учительница Вера Кудашева из села Михайловское[476].

С молодым задором, напоминая известную фразу О. Ф. Миллера[477] о семье,[478] девушка из крестьянской среды с возмущением отметала приписку разочарования и неудач, порождённых узкой средой лжи и обмана, другим слоям русского общества, в которой выросла и воспитывалась автор. Высмеивая сентенции Надежды Александровны о значении поцелуев в Англии и Франции на фоне романов Э. Золя, В. Кудашева указывала и на противоречивость самих её суждений, кроме тех мест, где сквозит ненависть писательницы к мужчинам и презрение к оступившимся женщинам, далёкое от христианского милосердия.

Касаясь желания всякой девушки выйти замуж, молодая учительница заверяла Лухманову, что любая из них всегда сумеет отвадить нахала и никогда не падёт, имея в душе материнский завет беречь себя!

После фиаско с «Возрождением» Надежда Александровна переехала с Эртелева переулка на Адмиралтейскую набережную, завела приёмы (по средам от часу до шести дня) и приглашала на них близких и нужных людей от литературы и театра. Из записки к И. А. Гриневской[479] от 10 ноября 1901 года:

Дорогая Изабелла Аркадьевна! Не откажите в удовольствии видеть Вас у меня в воскресенье 11 ноября вечером (и не только). Надо серьёзно поговорить о Вашей пьесе и о содействии в спектакле. Будут В. А. Колышко и другие. Примите мой сердечный привет…[480]

В этой же квартире находили кров и пищу и люди далёкие от искусства. Из объявления Лухмановой в газете «Биржевые новости» от 24 октября 1902 года: «Принимаются всякие пожертвования на Адмиралтейской набережной 10, в квартире 17, где я приютила женщину, не имеющую угла. Портниха А. Д. М-ва, пьяный муж ударил ножом. Пролежала 3 месяца в Елизаветинской больнице, болеет и бедствует, дошла до полной нищеты. Прошу помочь».

К 1902 году относится знакомство писательницы с одиозной, а ныне прочно забытой политической фигурой в рабочем движении начала XX века — священником Георгием Гапоном, будущим председателем печально известного (по событиям кровавого воскресенья 9 января 1905 года) «Собрания русских фабрично-заводских рабочих С.-Петербурга».

Общаясь в редакции одной из газет с тогда ещё 24-летним студентом Петербургской духовной академии и в значительной мере содействуя упрочению его карьеры в официальных кругах, Надежда Александровна с проницательностью цыганки и едкостью публицистки предостерегала пастыря:

…Вы ведёте себя бестактно, отец Георгий. Светские дамы ухаживают за Вами только потому, что в их романах не было попа, а сами по себе вы никому не интересны. Из всех нас — здесь вы самый младший и наименее образованный человек и имеете значение только как священник.

Если вы не дорожите этим званием и роняете его, подчиняясь очарованию дамских улыбок так же, как роняете себя в глазах моей прислуги, угощаясь в постные дни бифштексом, а вместо чаю — пивом, то, как быстро вы возвеличены, так же быстро можете и пасть в сферах, куда вы проникли. Гапон краснел и ёжился…[481]

На 1902–03 годы приходится пик лекторской активности стареющей публицистки, ещё принимаемой аудиторией, но уже и осыпаемой многочисленными нападками, обвинениями и издёвками со стороны своей же пишущей братии:

…Воспользовавшись кратковременным пребыванием в Москве г-жи Лухмановой, мы поспешили проинтервьюировать уважаемую писательницу, тонкого знатока женского вопроса, покрытую неувядаемой славой переводчицы и популяризатора «Ночи» г-жи де-Монтесон.

Когда мы переступили через порог её кабинета, убранного чрезвычайно изящно и украшенного большими поясными портретами Марии Стюарт[482] и мадам Анго,[483] г-жа Лухманова дописывала последние строчки своей новой работы «Ах, вы, охальники», посвящённой мужчинам… Прощаясь, мы рекомендовали почтенной защитнице женского обаяния новый, поразительный по части фривольности и смелости в обнажении dessous[484] французский фарс для благосклонного перевода и поспешили откланяться.

Пэк[485]

Её «Девочкам» юные гимназистки поголовно предпочитали теперь «Записки институтки» 27-летней бывшей «павлушки» Лидии Чарской. Общественное мнение и его социальные акценты стремительно менялись в преддверии Русско-японской войны и первой русской революции, хотя её лекции (в пользу различных благотворительных обществ и приютов) по-прежнему находили своих слушателей в Москве, Курске, Харькове, Киеве, Севастополе, Одессе, Варшаве, Житомире, Вильно, Н.-Новгороде, в Соляном городке Петербурга[486].

В материальном плане подобные мероприятия, несмотря на хлопоты с разъездами, являлись приличным источником дохода и приносили лекторше от 100 до 160 рублей за выступление (судя по денежным отчётам их устроителей). Но сбережений, даже на «чёрный день», у Надежды Александровны так и не появилось. А обратиться к бывшим мужьям — генералу Адамовичу, надворному советнику Колмогорову, коллежскому секретарю Гейслеру — ей не позволяла её женская гордость. Оставались без ответа и униженные послания к недавнему покровителю…

Из писем к А. С. Суворину от 5 и 7 марта 1902 года:

«Многоуважаемый Алексей Сергеевич!

3 марта я вернулась из Варшавы, где 6 недель пролежала в больнице Красного Креста (тиф) с осложнениями. Слабость, ехать и работать не могу. У меня свидетельство о перенесении тяжёлой болезни. Хочу обратиться в литературный фонд за помощью. Но пока всё это будет оформлено…, а я в тяжёлом положении. Всё, что было заработано за декабрь-январь месяцы, съела болезнь. Я платила по 4 рубля за больницу и за 2 месяца не оплачена квартира. У меня ни гроша. Не знаю, как и жить.

Прошу лично Вас о помощи, хотя мне стыдно и больно и хочется разорвать письмо. А потом подумаю о Вашей действительной доброте и возникает надежда, что Вы не пошлёте меня к чёрту, а наоборот.

С искренним уважением Н. Лухманова.

…Я не могу поверить, чтобы Вы не захотели даже ответить на моё первое письмо. Как бы Вы ни были озлоблены на людей, но если обращается за помощью женщина, в которой Вы признавали прежде ум и талант, обращается по праву бедняка-рабочего к такому же, но теперь разбогатевшему человеку, — не может быть, чтобы не нашлось у Вас желания помочь. Неужели это стыдно просить о помощи? Ведь я-то верю в Вашу доброту!..[487]

Лето 1902 года привнесло свой „жар“ в личную жизнь Марии Адамович. С открытием в сентябре 1900 года в Императорском Новороссийском университете (в Одессе) 11 — го по счёту в России медицинского факультета ряд приват-доцентов Военно-медицинской академии изъявили желание внести посильную лепту в становление медицинского образования и научно-клиническую деятельность юга Новороссии (Украины). Среди добровольцев оказался и доктор медицины В. Н. Массен, кавалер российских орденов Св. Станислава и Св. Анны третьих и вторых степеней, Высочайшее назначение которого на должность экстраординарного профессора нового факультета состоялось 13 июня 1902 года.

Окрылённый оценкой своих заслуг и перспективами, 42-летний профессор прибыл в Одессу с гражданской женой. „Молодые“ обосновались на Херсонской улице,[488] и в декабре Мария оказалась беременной… Их желанный первенец — дочь Елизавета — появилась на свет 16 августа 1903 года, незадолго до дня их официальной свадьбы.

Из письма В. Н. Массен к Б. В. Адамовичу в Варшаву от 14 февраля 1903 года:

Дорогой брат мой Боря!

Спасибо за добрые слова, обращённые ко мне в письме твоём к Марусе от 1 февраля. Я с величайшей радостью протягиваю тебе взаимно руку и прошу считать меня близким и навсегда сердечно преданным. От души благодарю за отклик на приглашение к нашей свадьбе. Рады, что ты будешь рядом с нами в наш знаменательный и счастливый день. Предполагаем свадьбу на моей даче в Сочи (Катково-Леонтьевские участки № 6, 13–14) в конце лета.

Теперь я вдали от дома, вблизи румынской границы. Сижу у одной сельской дамы, собирающейся стать матерью. Прими мою записочку как отклик сердца, как искренний знак моей дружбы. Тв. В. Массен»[489].

Но счастье молодой семьи оказалось таким коротким…

В Москве организатором общения писательницы с аудиторией Исторического музея на тему «О недочётах жизни современной женщины», переполненной и светскими дамами, и обитательницами знаменитой «Ляпинки»,[490] являлся сам профессор Московского университета, историк В. И. Герье[491].

Реплики же недоброжелателей (с некоторых пор и В. В. Розанова)[492] в печати[493] с обвинениями в отсутствии новизны, свежести мысли, пережёвывании старых газетных статей и собственных размышлений Надежда Александровна публично парировала достойной отповедью в одной из газет: «…Новым может быть только изобретение, открытие или… повторение всеми забытого. Если бы Христос пришёл опять на землю, то и он не сказал бы ничего нового людям, а велел бы хранить свои старые заветы…»

По сей видимости, её творчество не прошло мимо внимания упоминаемого нами выше взыскательнейшего А. П. Чехова. Известен его автограф в записной книжке от сентября 1903 года после общения на своей даче в Ялте с литератором и сотрудником «Нового Времени» Л. Л. Толстым (сыном Л. Н. Толстого): «Своими рассуждениями о Сгриндберге[494] и вообще о литературе Лев Львович очень напоминает Лухманову»[495].

Между тем созидательный процесс не покидал Надежду Александровну. В печати появились её новые комедии — «Новая женщина»[496], «Охотник за белой дичью»[497], «Красавица Фраскита»[498], «Коррехибор»[499], шутка «Я хочу знать»[500]. Были написаны: «Папский пояс» (фарс); «Пью-Пью» (Девушка и солдат) переделка с французского; «Тайная связь» (комедия); «Знаменитый профессор химии»; «Маленький лорд» и другие.

В зимний сезон 1902/1903 годов на столичной сцене шла её «Ночь госпожи де Монтесон»[501]. Вышел и очередной сборник рассказов «Не сказки» для детей[502].

2 апреля 1903 года в газете «Заря»[503], оппонируя «грызущему остроумию» философов от религии Розанова, Мережковского и других в дни Великого поста, публицистка Лухманова выступила в защиту всех тех плохих христиан, кто «возопиет к Господу своей скорбной душой, своей борьбой, своей слабостью и несёт к алтарю свой трепетный огонь».

…Кто дал им право следить за колебаниями наших мыслей, за смутными тяжёлыми сомнениями, за вопросами, которые мы без ответов стараемся подавить в себе? Нас всех мало и плохо учили в детстве и юношестве христианской религии, но мы не хотим запугивания грехами, отвращающими от нас Господа.

К чему нам личные, интимные копания, оглашаемые г. Розановым. Мы устали от клеветы и грязи под видом богословских споров, от слов Христа, истолковываемых вами по-своему. Да, мы не знаем длинных богословских текстов, не можем кидать вам в ответ цитаты и изречения отцов церкви, не помним подробностей вселенских соборов, но мы имеем свои человеческие тайны, и кто дал вам право на публичное поругание всего того, что составляет основу нашего внутреннего строя?..

Сама того не подозревая, Надежда Александровна в эмоциональной запальчивости обнажила глубоко затаённые страдания собственной израненной женской души — и не только из-за несостоявшейся личной жизни, но и из-за судьбы своих не слишком счастливых детей. В этой короткой статье-реплике ключ к пониманию самого главного поступка её жизни, совершенного в жажде нравственного очищения, — добровольного отъезда на русско-японскую войну со всеми её тяготами, ужасами и лишениями.

И невдомёк было господину Розанову, ответившему на вызов Лухмановой неприличной бранью едкой статейки в «Новом Времени»[504], что ровно через год не он, а его 62-летняя оппонентка будет делиться с читателями «Петербургской газеты» своими мыслями и наблюдениями с театра разразившейся дальневосточной войны.

А пока мечты публицистки, несмотря на неудачный опыт с «Возрождением», обратились к изданию в столице собственной еженедельной газеты «Дневник писательницы» по примеру оригинального и глубоко искреннего журнала «Дневник писателя» Ф. М. Достоевского 1876–77 годов. Материалы об этом факте её биографии найдены в фондах… Департамента полиции и датированы 1903 годом[505]. И кто знает, не начнись война, возможно, мы знали бы сегодня гораздо больше о тайнах жизни, порывах души и творчестве Н. А. Лухмановой?

Будучи в конце 1903 года с лекцией в Одессе, Надежда Александровна остановилась в квартире четы Массен, наконец-то освятивших свои отношения церковным браком и предъявивших бабушке первый плод своей любви — четырёхмесячную дочь Елизавету. Заботливый зять-профессор, найдя здоровье тёщи запущенным, убедил её пройти курс лечения в одной из университетских клиник[506], что оказалось весьма своевременным, учитывая дальнейшее развитие событий.

Обострившиеся отношения России с Японией и назревавший военный конфликт побудили писательницу спешно подготовить и издать небольшую брошюру «Японцы и их страна» (для широкого чтения). А в ночь на 27 января 1904 года нападением японцев на Порт-Артур открылись и военные действия.

Решение ехать в Манчжурию в качестве журналистки созрело у Надежды Александровны, вероятно, после отказа цензуры[507] в чтении ею цикла лекций, иллюстрируемых световыми картинками, о маленькой островной стране, посмевшей бросить вызов Российской империи.

При эйфории общества, настроенного на короткую победоносную войну с азиатами, ей без труда удалось заручиться правами собственного корреспондента «Красного Креста», «Петербургской газеты» и харьковской газеты «Южный край», с которой она периодически сотрудничала.

Принятое решение возбуждало, требуя скорейшего завершения срочных дел. Она публикует пьесу «Иллюминанта и Петролеум»[508], спешно продаёт издателю две свои лекции[509] и прощается с самым близким в последние годы человеком — её секретарём и другом О. Г. Базанкур[510], сохранившей для нас слова и дневник отъезжавшей 4 апреля на Дальний Восток писательницы:

…Вот, милая О., если умру, позаботься, чтобы память обо мне была освещена правильно. С годами пойдут слухи и небылицы, так лучше им дать верные сведения. В этой тетради одна правда…

…Последняя ночь в Петербурге. Всё в доме спит. Дробно, дробно в два тона тикают маленькие часы, стоящие в тёмно-красном футляре с петелькой наверху и готовые в дорогу. Мне всегда казалось, что вещи участвуют в нашей жизни и время, отмечая их царапинами, поблёклостью, мелкими ранами, тем самым приближает их к нам, и под конец жизни человек и окружающие его предметы становятся какими-то инвалидами-сотоварищами, предчувствующими и понимающими друг друга.

В квартире чемоданы, походная кровать, ящики, кули, бочки — 36 мест. Денежные дары: «…Ведь мы вас знаем, читали…». Почему я еду? Ужас ожидания неизбежности отнял бы у меня способность работать, изнылось бы моё сердце. Где уж тут писать статьи о вопросах гражданской жизни?! Один выход — бежать туда, где страдают, и там, исполняя обязанности матери, сестры, няньки, стряпухи, подкармливая и выхаживая раненых, забыть собственный страх и довести себя до такой покорности, когда вся молитва к Господу будет сосредоточена в одном вопле: «Да будет воля твоя!!!»[511]

Данный текст является ознакомительным фрагментом.