ЛЕЙТЕНАНТ ТИМЧУК

ЛЕЙТЕНАНТ ТИМЧУК

Дежурный по роте дает команду «Отбой». В казарме теперь горит только ночной синий свет. Все затихает. Уставшие за день солдаты быстро засыпают. Ведь никогда точно никто не знает, сколько сегодня удастся поспать.

Да, солдатский труд нелегкий. В любое время солдата могут поднять по тревоге. И будет он работать до тех пор, пока не прозвучит команда «Отбой». А ведь команды может не быть долго, очень долго. Но ничего не сделаешь — такова военная служба.

Тимчук проходит между узкими двухэтажными койками. Дежурный неслышно следует за ним, кое-где поправляет сложенное на табуретках обмундирование, сапоги.

На какое-то мгновение командир останавливается около койки рядового Стерницкого. Кажется, он и в темноте видит его худощавое мальчишеское лицо и вопросительно глядящие глаза с характерным прищуром.

Лейтенант знает: Стерницкий еще долго не уснет, будет ворочаться с боку на бок, думать свою солдатскую думу и, возможно, даже обижаться на кого-то…

Это один из трудных солдат. Такие, как Стерницкий, нелегко привыкают к службе в армии. Им все кажется, что к ним несправедливо относятся, «зажимают», недооценивают.

Тимчук проходит дальше, потом возвращается в канцелярию. Мысли его по-прежнему обращены к Стерницкому. Ведь он земляк Тимчука. Киевлянин. С товарищами держится иногда свысока — считает себя развитым… Любит разводить философию о превратностях жизни, о том, что одним везет, а другим нет. А в сущности, внутренне не организован, не терпит чьей-то власти над собой, и в итоге «зарывается». Его ставят на место, и тогда он говорит всем, что мир полон несправедливостей.

У Стерницкого, как, впрочем, и у многих в роте, было трудное детство. Отец погиб на фронте. На руках у матери осталось двое грудных детей. Пришлось пережить и холод, и голод. С шестнадцати лет Анатолий уже на заводе. Работал до самой армии. Считал себя самостоятельным, распоряжался собой, как хотел.

Кажется, Тимчук все о нем знает — о его трудном детстве, о жизненных испытаниях, рано выпавших на долю юноши.

Но почему же тогда не может он найти дорожку к сердцу солдата? Хотя бы узенькую тропочку. Вот и сегодня утром пришлось поругать его перед строем за пижонски заправленную под ремень гимнастерку, за не подшитый подворотничок. Стерницкий, как всегда, обиделся, замкнулся.

Тимчук пригласил его в канцелярию, посадил прямо перед собой, хотел поговорить с ним откровенно. Но разговора не получилось. Самолюбивый парень. Не понравилось, что утром командир отчитал его при всех. А ведь еще мальчишка мальчишкой, только губы не по годам жесткие и глаза с каким-то непонятным прищуром. Так смотрят только люди, много повидавшие на своем веку.

«Ну что ж, видимо, мало я его знаю, — думает командир роты. — И вообще, наверно, не умею еще разбираться в человеческих характерах. В военном училище больше на технику налегали, на уставы».

Тимчук решает поговорить с командиром отделения сержантом Родиным. И делает для себя пометку в календаре. Стоит посоветоваться с комсомольцами, с начальником станции лейтенантом Сыровым, с замполитом Коваленко.

Тимчук, конечно, знает, что Стерницкого не оставят без внимания. И в первую очередь поможет солдату «найти себя» Коваленко. У него чуть ли не каждый день какие-нибудь идеи появляются. Сам ли придумает, вычитает ли в газете, или по радио услышит — и вот уж, глядишь, что-то там организовывает.

Тимчук вспомнил только что посланный в часть отчет о формах и методах партийно-массовой работы.

В нем рассказывалось и о регулярных политзанятиях в группах, и о социалистическом соревновании, и о кружке молодого коммуниста для подготовки комсомольцев в партию, и о ретрансляционной линии, которая дает возможность солдатам слушать по радио последние известия и передачи «Маяка». Все это, конечно же, расшевелило людей. И они меняются просто на глазах. Взять хотя бы солдата Владимира Колбина. Он прибыл в роту вместе с Чиглинцевым и Горбачевым на год раньше Стерницкого. Неказистый такой, хлипкий, с ежиком пепельных волос. Большеротый, губастый. И очень тихий. Ничего его будто и не интересовало. Ни товарищи, ни техника, ни горы. Жил только письмами от матери. Плакал украдкой над ними. Даже совестно за него делалось. Солдат — и вдруг слезы. В какой-то степени это было понятно: паренек рос без отца, даже не видел его ни разу, потому что родился, когда отец был в армии, воевал с фашистами. А потом отец погиб в бою в самом конце войны.

Мать всю жизнь проработала в колхозе. На ее попечении были близнецы Вова и Нина и престарелая мать мужа. Нина умерла в сорок пятом за три дня до смерти отца. Вскоре после этого мать тяжело заболела. Вова стал, что называется, кормильцем семьи, работал тоже в колхозе. Так они и жили втроем — тихо, скромно, в маленьком домике в селе Беланово в Башкирии. Матьиногда рассказывала об отце, какой он был смирный да спокойный. Никого за всю жизнь не обидел. Не пил, не курил. Она хотела, чтобы и единственный сынок был таким же. И Вова был таким.

«Может, и сейчас жили бы спокойно втроем, если бы Владимира не призвали в армию», — думает Тимчук.

Колбина поставили вначале оператором на радиолокационную станцию. Однако вскоре увидели: не лежит у него душа к этому делу. Не пытается он, как другие, дознаться до истины, не вникает. Как будто и не ему вскорости работать придется. К тому же и то сказать: трудно с семью классами осваивать радиолокационную технику.

И вот тогда-то замполит Коваленко занялся солдатом Колбиным.

С Колбиным тактично, но основательно поговорили на одном собрании, на другом, пристыдили за халатное отношение к делу.

Командиру роты хорошо запомнилось выступление командира отделения, как он предлагал послать в колхоз, где работал Колбин, ротную стенгазету, в которой рассказывалось о больших успехах роты в учебно-боевой и политической подготовке и о том, как Колбин тянет всю роту назад. В этой газете, выпущенной за несколько дней перед собранием, была даже нарисована карикатура на Колбина.

— Пусть ему будет стыдно, — сказал командир отделения.

Молодой солдат, помнится, здорово расстроился. Он тогда дал слово комсомольцам, что будет «служить, как все», просил товарищей не посылать газету его односельчанам.

И один на один беседовали с ним офицеры. Свидетелем одного такого разговора, состоявшегося вскоре после собрания, командир роты был сам. Коваленко рассказал Колбину о прошлом командира отделения, который предлагал послать стенгазету в колхоз. О том, как этому командиру, а тогда еще молодому солдату, тоже с большим трудом давалась вначале военная специальность и он даже просил перевести его в другие войска, «где не нужно так много работать головой». Но таких родов войск давно уже нет. Чтобы овладеть современной техникой, нужны зияния, выучка. И чем скорее это поймет солдат, чем скорей возьмется за дело, тем быстрее войдет в строй и почувствует себя идущим в ногу со всеми. Коваленко, однако, тут же сказал Колбину, что это не значит, что командование вовсе не принимает во внимание желания солдат, попытался выяснить, к чему у парня больше душа лежит. В конце концов Колбину предложили работать электромехаником на двигателе, показали, в чем будет заключаться новая для него работа.

И что же? Подействовало все это на солдата. Понял, что ничего путного не выйдет, если по каждому поводу начнет распускаться. Принялся осваивать новую специальность.

Сейчас он самый исполнительный солдат. Коммунисты даже приняли его кандидатом в партию. На гражданке он не раз еще вспомнит своего замполита.

Взгляд Тимчука падает на часы. «Засиделся, однако. Нужно проверить посты. Да и спать». Он встает из-за стола, надевает шинель и, прихватив сигареты, выходит из дома.

Вокруг непроглядная темнота. С засыпанных снегом гор, как всегда по ночам, дует холодный ветер. Впрочем, гор не видно, не видно и антенн приемно-передающей кабины, которая крутится где-то в ста метрах от дома. Слышно только монотонное гудение моторов. Это гудение слышат локаторщики дни, недели, месяцы…

И Тимчук уже представляет себе темное помещение индикаторной, склонившихся над экранами операторов. Светлая развертка обегает экран раз за разом, раз за разом — до бесконечности. На развертку долго смотреть нельзя — устают глаза. Да и нет в этом необходимости. Смотреть нужно чуть позади нее: после того, когда она пройдет по экрану, ярче высвечиваются на нем электронные засечки от предметов, которые находятся в воздухе. Но все равно порой начинает рябить в глазах, развертка расплывается. Все! Нужно дать глазам отдохнуть, хотя бы немного, закрыть ладонью или носовым платком. Старший смены, не отрывая глаз от экрана, уступает место другому оператору, а сам садится к столу, закрывает глаза… Потом включает вентилятор, закуривает и снова садится к экрану.

Растет гора коротких солдатских окурков в алюминиевой пепельнице. Иногда за ночь троим не хватает пачки сигарет. Чтобы не заснуть ненароком, потихоньку переговариваются между собой. Только о чем говорить? Все уже переговорено, каждый знает друг о друге все до мельчайшей подробности.

В эти долгие ночные часы операторы, быть может, немного похожи на космонавтов, которые проходят тренировки в сурдокамере. Нужно обладать большой выдержкой, чтобы не ослабить внимание, не отвлечься от экрана даже на секунду.