III ГОДЫ УЧЕНИЯ (1587–1600)

III

ГОДЫ УЧЕНИЯ (1587–1600)

Прошло около четырех месяцев после смерти отца. Все это время Мария Пейпелинкс улаживала дела покойного. Наконец 27 июня[34]она со своими четырьмя детьми покинула город на Рейне. Старый дом на улице Штерненгассе! Ты служил убежищем семьи Рубенс последние девять лет, но теперь дети прощаются с тобой! Не видеть им больше твоего пышного фасада в шесть окон, ни твоих ворот, ведущих во двор, окруженный галереей, ни монументальной, пышной лестницы, ни жалкого садика, где дети могли играть. Прощайте, знакомые кривые улочки, ведущие к церквам св. Гереона, св. Панталеона, Богоматери на Капитолии, св. Мартина и многим другим. Сердцу всего дороже церковь св. Петра, где покоится Ян Рубенс, а прекрасней всех — собор, знаменитый кёльнский собор [35], священные стены которого словно охраняют город. Прощай, Кёльн!

Путь до Антверпена изгнанники проделывают за пять дней. Им сначала приходится миновать зеленые холмы епископства Льежского, потом чуть всхолмленные равнинные земли Аспенхау, потом дюны и ели Кампина, проехать множество небольших городишек и немало городов. Дети жадно впитывают эту движущуюся панораму, но они готовятся увидеть то, что должно затмить все увиденное прежде — город, имя которого точно припев повторялось на устах родителей и друзей. И вот на горизонте уже виднеется башня собора Богоматери. По мере того как она становится больше, вокруг нее вырастают и другие колокольни: Синт-Якобскерк, аббатства св. Михаила, Синт-Андрискерк, Синт-Иорискерк, Синт-Валбургскерк…

Антверпен!!!

Пятеро твоих детей возвращаются в твое лоно. Пусть двое из них родились на чужбине, душой и помыслами они принадлежат тебе. Для них ты не просто родной город — ты овеян легендами, вскормившими их детские грезы. Что ж они думают о тебе теперь, когда они оказались в твоих стенах? Неужели очарование так сильно, что оно не развеялось и теперь, несмотря на то, что действительность всегда меркнет перед игрой фантазии? Конечно, многие твои здания еще хранят отблеск твоего былого величия, на твоих улицах по-прежнему много роскошных домов. Здания цеховых гильдий сочетают богатство с элегантностью, некоторые особняки не уступят настоящим дворцам. Но может ли все это скрыть твою нищету? Вот уже два года в Антверпене свирепствует голод. Съестного почти нет в продаже, а когда оно появляется, оно баснословно дорого, потому что торгаши всегда наживаются на народной нужде. Третья часть домов пустует. Едва только сгущаются сумерки, люди, одетые в шелк и бархат, выходят на улицу просить подаяния. В каждой куче отбросов роются голодные — ищут кости, очистки, капустные листы. Волки бродят у самых стен города, и, по слухам, в Кампине, до которого рукой подать, совсем не осталось жителей. По деревням рыщут разбойники.

Неужели это и есть земля обетованная? Неужели это и есть тот самый гордый город, который будто бы был самым богатым городом на земле? Да, дети, увы, это так. Но знайте: эта разруха и горе — последствия войны. Угнетение и религиозная нетерпимость вызвали волнение в стране. Сначала вспыхнул бунт, а за ним началась беспрерывная, бесконечная война. Вот уже много лет страна подвергается разорению, На ее земле жгут, грабят, убивают. Когда этот дьявол вселяется в людей, они теряют рассудок. Вы уже слышали об этом, дети, теперь вы видите все это собственными глазами. Но не надо терять мужества. Надо надеяться. Надеяться, несмотря ни на что. Надо трудиться, дети, и постараться не повторять ошибок ваших родителей.

Мария и ее сестра Сусанна сообща владеют домом на площади Мэйр, который достался им в наследство от родителей. Мария поселилась в нем со своими детьми. Филипп и Петер Пауль вверены попечениям Ромбоутса Вердонка, «учителя школы, что рядом с кладбищем при соборе Богоматери». Среди соучеников братьев Рубенс — тринадцатилетний мальчик, которому суждено стать их другом. Живой ум вознаграждает его за телесную немощь: у бедного мальчугана парализована правая сторона и вообще он слаб здоровьем. Но он мужественно превозмогает свои беды. Он превосходно пишет левой рукой и вообще держится так, что никто не догадывается, что половина тела у него неподвижна. Зовут его Балтазар Моретус.

Балтазар Моретус — внук Кристофеля Плантена, знаменитого типографа, которого прозвали «кладезем премудрости и добродетели». Он поселился в Антверпене в 1549 году и основал печатню, которая вскоре стала знаменитой. Она и теперь еще, несмотря на трудные времена, остается центром культуры и искусства. А ее старый хозяин все еще не удалился от дел. О нем недаром говорят, что он держится одной силой духа. На его долю выпали разорение, изгнание — он все преодолел. Он сам сказал когда-то, как следует противостоять невзгодам:

«Настойчивость и труд, исполненный старанья,

Помогут одолеть любые испытанья».

Два зятя старого Плантена — «я сам как бы в двух лицах» — усердно помогают старику. Это Рафеленгиус и Ян Муренторф, прозванный Моретус. Маленький Балтазар — сын последнего.

Учитель Ромбоутс Вердонк — знаток греческого и латинского языков. Он очень любит детей. Школьные ученики не отбили у него охоты иметь собственных отпрысков — их у него тринадцать! Юные братья Рубенс, как и их друг Моретус, учатся в школе у Вердонка до 1590 года. В августе их сестра Бландина выходит замуж за Симеона дю Парка. У этого дворянина ежегодный доход в 400 флоринов, и он не намерен брать в жены бесприданницу. Марии Пейпелинкс приходится сделать героическое усилие, чтобы обеспечить дочери приданое. Однако выплачивать его ей удается только частями. Филипп отправлен в университет в Лувене, так как мать хочет, чтобы он стал адвокатом, как и его отец. Теперь ей надо думать о том, как устроить судьбу Петера Пауля. Верно ли, что она собирается сделать из него пажа? Неужели она предвидит будущую легенду о том, что Рубенс якобы был пажом графини Лалэнг[36], которую она встречала когда-то в изгнании?

Для самого Петера Пауля вопрос решен. Он хочет стать художником. Странное решение для тринадцатилетнего подростка. В семье никогда не было художников. Надо полагать, что Мария Пейпелинкс, которая лелеяла честолюбивые планы насчет будущности своих детей, не слишком обрадовалась. Она созвала семейный совет. Но, собственно говоря, к чему противиться столь отчетливо выраженному желанию мальчика? Если Петер Пауль станет учиться ремеслу живописца, матери будет легче. Итак, его просьбу решено уважить. Ему подыскивают учителя, который согласился бы взять его к себе в мастерскую. Это Тобиас Верхахт[37]. Петер Пауль перебирается к нему в дом. Он приобщается к благородному искусству живописи. Это означает, что его учат вытирать кисти, смешивать краски и прибирать мастерскую. Кроме того, он смотрит, как работает его учитель, и пытается ему подражать.

Тобиасу Верхахту около тридцати лет, художник он не слишком даровитый. Он пишет пейзажи в духе Иоса де Момпера[38]. Отказавшись от тонкой детализации, милой сердцу Брейгеля Старшего[39], и от фантастических композиций Патенира[40], Момпер более свободен в своем видении, базирующемся на непосредственном наблюдении. Но Тобиас Верхахт гораздо суше своего собрата по искусству, и его мелочная манера плохо сочетается с новым стилем. Он пишет многочисленные вавилонские башни и библейские сцены, не вкладывая в них чрезмерного вдохновения.

По истечении двух лет Петер Пауль переходит в мастерскую Адама ван Ноорта[41]. Что побудило молодого ученика сменить учителя? Неизвестно. Ван Ноорт старше Верхахта и среди своих собратьев пользуется большим уважением. Он пишет композиции с фигурами — может быть, именно этим и объясняется решение Рубенса, так как Верхахт по преимуществу пейзажист. Художники пока еще веруют в иерархию жанров. Это безусловное заблуждение в ту пору считается непреложной истиной. Величавые творения мастеров, живущих по ту сторону Альп, гипнотизируют фламандских художников. Но тот, кто хочет идти по стопам Микеланджело или Рафаэля[42], должен соединять с великим талантом великие познания. Адам ван Ноорт принадлежит как раз к числу тех художников, которые извлекают пользу из уроков итальянских мастеров.

Пока Филипп Рубенс и Балтазар Моретус учатся в Лувенском университете под руководством ученого Юста Липсия[43], Петер Пауль пробует свои силы во все более сложных работах. Четыре года работает он в мастерской ван Ноорта. Тем временем его мать по-прежнему борется с денежными затруднениями. Зять непрерывно требует, чтобы она выплатила до конца приданое Бландины. Поверенный Марии Пейпелинкс взимает деньги от ее имени, забывая давать ей в них отчет, и ей приходится возбудить против него процесс.

Девятнадцати[44] лет от роду Петер Пауль снова меняет учителя. Он переходит от ван Ноорта к Отто Вениусу[45]. Для молодого художника большая честь быть принятым в мастерскую самого известного в Антверпене художника. Отто Вениусу тридцать восемь лет. У него манеры знатного вельможи. Дворянин по происхождению, он обладает обаянием просвещенного любителя. Он пописывает латинские стихи, он служил пажом при епископе Эрнсте Баварском[46], а потом стал «инженером государственных войск» при дворе герцога Фарнезе. Во время торжественного въезда эрцгерцога Эрнста именно ему было доверено украшение города. Он пишет картины на исторические и религиозные темы, а также портреты. Как и большинство его собратьев, он пылкий сторонник нового итальянского стиля, который настолько смущает покой нидерландских художников, что они начинают утрачивать достоинства, издавна присущие их живописи.

Отто Вениус не проявляет дурного вкуса, однако он не превосходит уровня бесстрастной правильности. В его композициях всегда больше умения, чем души, а его колориту недостает выразительности. Но может ли судить об этом молодой художник, не видевший воочию картин великих мастеров? Чтобы открылись глаза, нужно время. Но главное — надо много работать самому, и тогда ты поймешь сильные и слабые стороны работ других художников, к тебе придет внутреннее озарение, и у тебя на многое откроются глаза.

Отто Вениус — культурный человек, сведущий в различных вопросах. Он красноречив, но о чем бы он ни рассказывал, какими-то неведомыми путями его разговор всегда сворачивает на его любимую тему — Италию, потому что этот северянин пять лет прожил по ту сторону Альп. Италия навеки ослепила его. В Риме он учился у Федериго Цуккаро [47], известного художника, которому выпала честь завершить одно из творений Микеланджело, расписать купол собора Санта Мария дель Фьоре во Флоренции, и работать в Эскуриале[48]по заказу Филиппа II. Отто Вениуса мало беспокоит то, что Цуккаро посредственный живописец. Возможно, он этого просто не замечает. Разве можно сомневаться в таланте художника, избранного главой римской Академии св. Луки? Подлинный свет идет только из Италии. Только там можно постичь настоящие тайны искусства. Нидерландские художники в этом убеждены. Каждый считает своим долгом совершить поездку через Альпы. Поклонники итальянизированной эстетики открещиваются от традиций старых фламандских мастеров, не делая исключения ни для ван Эйка, ни для ван дер Вейдена, ни для Мемлинга[49]. Пример подали Мабюзе[50] и ван Орлей[51]: они вернулись из Италии ярыми поклонниками нового стиля. За ними последовали другие. А Денис Калварт[52] даже остался в Италии и стал там главой болонской школы.

Восхищенные взгляды фламандских художников обращены к двум полюсам: Микеланджело и Рафаэлю. Что и говорить, образцы великолепные, но опасные для эпигонов, которые всегда норовят подражать внешним приемам, вместо того чтобы постичь сокровенный смысл творений великих художников.

Микеланджело восхищает фламандцев своим знанием анатомии и чудодейственным даром передать движение, в котором он достигает патетической силы. Они не понимают, что эти свойства отражают трагическую душу Буонарроти, гордую и неистовую душу флорентийца, почитателя Данте и Савонаролы[53]. Пытаться подражать его приемам, не обладая его дыханием, — это значит, увы, прийти к напыщенности, к велеречивому пустословию… Но если можно понять заблуждение фламандцев, покоренных Микеланджело, как объяснить их восхищение Рафаэлем? Нежный Санти — весь соразмерность и сдержанное очарование. Его мастерство скрыто под покровом кажущейся простоты. Можно без конца любоваться его мадоннами, так и не заподозрив, что их композиция строится на треугольнике. Колорит Рафаэля так изыскан, что неискушенному глазу он может показаться слишком простым. Его культ идеальной красоты доведен до такого мастерства, что натуры пылкие могут счесть его пресным. Его искусство незаметно преображает и поэтизирует все, к чему он прикасается. Фламандцы — реалисты, которые стараются точно изобразить модель. Рафаэль — поэт, который выражает ее идеальную сущность. С одной стороны — анализ, с другой — синтез. Тут — верность, подчинение резко выраженной индивидуальности, там — пренебрежение индивидуальным ради передачи вечного образа человека. Во Фландрии, начиная со времен ван Эйка, богоматерь — это славная фламандка, с которой ты привык встречаться каждый день. Мадонна Рафаэля — это не итальянка, это воплощение грезы, почти не причастной земной жизни…

Но напрасны усилия фламандских художников — подражать гению бесполезно. Они мечтают о крылатом рисунке, а добиваются только жестикуляции. Они мечтают раскрепостить цвет, но остаются верны своей кропотливой, тщательной живописи. И если иной раз они пренебрегают римской школой ради венецианской, результаты так же бесплодны: полотна Мартина де Воса[54] кажутся совершенно бесстрастными рядом с неистовым буйством картин его учителя — Тинторетто[55].

Рубенс еще слишком молод и неопытен, чтобы все это понимать. К тому же окружающие его представители старшего поколения тоже этого не понимают. Но он мечтает об этой новой земле обетованной, как когда-то мечтал об Антверпене, который стал теперь хорошо знакомым городом, где, увы, нет великих художников.

Когда Петеру Паулю исполняется двадцать один год, его принимают мастером в гильдию св. Луки, старейшина которой — его бывший учитель Адам ван Ноорт. Теперь Рубенс может заниматься своим искусством на равных правах с такими модными художниками, как Ян Снеллинк, Венсеслас Кубергер[56], Отто Вениус… Неужели это то, к чему он стремился? Нет, надо идти дальше, добиваться чего-то иного. Надо самому побывать по ту сторону Альпийских гор, чтобы причаститься искусству великих мастеров. Там творили не только идолы фламандцев — Рафаэль и великий Микеланджело, но и Тициан, Тинторетто, Паоло Веронезе, Леонардо и Корреджо, Джулио Романо и Пармиджанино[57]. Там работали Джорджоне, Андреа дель Сарто, Фра Бартоломео, Себастьяно дель Пьомбо, Содома, Бронзино, Пальма, Бордоне[58]… Всех живописцев не перечислишь! А ведь есть еще и скульпторы. Фламандец Ян из Болоньи[59] стал в Италии известным мастером. Земля Италии украшена архитектурными шедеврами — творениями Браманте, Палладио, Сансовино[60]. Вот уже в течение века фламандские художники усердно воспроизводят элементы этого нового архитектурного стиля. В самом Антверпене здание новой ратуши, построенное Корнелисом де Вриндтом [61], убежденным поклонником итальянцев, свидетельствует о красоте этого направления в архитектуре. А кроме того, в Италии есть граверы вроде Маркантонио Раймонди, мастера ювелирного дела вроде Бенвенуто Челлини[62], который совмещает в своем лице скульптора, ювелира и писателя. Многосторонняя одаренность этих людей позволяет скульптору быть живописцем и архитектором, архитектору — заниматься скульптурой, живописцу — руководить инженерными работами, а другим его коллегам — писать ученые трактаты или сочинять поэмы! Ничто не может остановить вдохновенный порыв этих удивительных людей. Стоит им захотеть — и свободно, уверенно, с величавой непринужденностью они добиваются успеха в любой области человеческой деятельности! Можно ли после этого удивляться, что те, кто побывал в Италии, неистощимы в своих рассказах? Можно ли удивляться, что каждый, кто хочет посвятить себя искусству, чувствует, что ему нельзя обойтись без поездки в Италию?

К несчастью, Мария Пейпелинкс по-прежнему борется с денежными затруднениями. Зять Симеон дю Парк неотступно требует с нее ту часть, которую она еще не выплатила в счет приданого. В один прекрасный день сгорели дотла два ветхих домишка, которыми Мария владела в Боргерхауте. А тут еще кто-то из ее должников оказался несостоятельным. Кто-то не выплатил ренту. Не беда! Ради сына Мария не пожалеет остатков своего добра: она продаст ценные бумаги, продаст дом, находящийся на валу св. Катерины. Пусть сын получит то, что необходимо для его образования. У Марии Пейпелинкс есть уже несколько работ Петера Пауля — они кажутся ей превосходными. Нет сомнений — побывав в Италии, он будет писать еще лучше.

Тем временем Антверпен готовится к празднеству по случаю торжественного въезда в город эрцгерцога Альберта и его супруги Изабеллы. На целую неделю город забыл о тяжких бедах, вызванных тем, что устье Шельды закрыто для торговых судов, забыл о том, что городская торговля пришла в упадок. Именитые граждане города не жалеют сил, чтобы достойно встретить их высочества и не уступить в роскоши приема сановникам и придворным. Украшение города поручено Отто Вениусу. Он расписывает триумфальные арки, павильоны, театры, колесницы, призвав на помощь аллегории и мифологические персонажи. Стоит декабрь, но яркое солнце благоприятствует торжественным шествиям, визитам и церемониям. Для северного города празднество удалось на славу. Можно себе представить, как выглядят такие празднества под солнцем Италии!

Италия! Ян Рубенс получил там докторскую шапочку. Туда вскоре с этой же целью поедет Филипп. Пусть же и Петер Пауль отправится туда на поиски славы! Ему двадцать три года. Он хорош собой. Он умен и талантлив. Счастливого пути, Петер Пауль, да сопутствует тебе удача!

8 мая 1600 года Петер Пауль получает паспорт. На другой день он седлает коня. Прощай, Антверпен, город будней, где все улицы знакомы, где все лица привычны, где слишком серая жизнь и слишком серое небо… Там, за горами, его ждет феерия, мечта… Неизвестность.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.