5

5

А почитать было о чем.

Ну, скажем, например, о путешествии в пустыню: «…Дин позвонил отцу и попросил одолжить ему на неделю мощный огромный "Олдсмобиль". Старик торжествующе заворчал:

– Ага, когда доходит до дела, даже лос-анджелесские умники забывают свои европейские тарахтелки и <…> просят у родителей американский кар…

Еще недавно огромный кар-автоматик был в Штатах символом мощи, процветания, мужского как бы достоинства. Сейчас американские интеллектуалы предпочитают маленькие европейские машины, хотя стоят они отнюдь не дешевле, а дороже, чем привычные гиганты.

Дин загнал свой любимый «Порше» в угол гаража, исчез и вскоре приплыл на корабле пустыни: двести пятьдесят лошадиных сил, автоматическая трансмиссия, эр кондишн. В последней штуке… и был весь смысл замены – как ехать через пустыню без кондиционера?»

Да полноте: о конфликте ли поколений в самом деле здесь речь? О трансмиссиях ли? Да и вообще – об автомобилях ли, по большому-то счету?

Оглядываясь вокруг на перекрестке московских проспектов, читатель «Нового мира» видел другое. А за рассказом Аксенова о «Порше», «Олдсмобиле», об их сверкании и кондиционере он видел с нетерпением ожидаемую открытку на «Жигули» – разрешение оплатить долгожданную машину. Видел он и заокеанского водителя за рулем того самого «Порше».

И почему, вопрошал читатель себя, семью и друзей, в самой передовой державе мира, о чем нам каждый день сообщает газета «Правда», даже нехитрый советский «Фиат» лишь отчасти есть средство передвижения, а в остальном всё еще роскошь?

И отчего, собственно, эти несчастные, измученные безработицей, инфляцией, ростом цен и агрессивной военщиной американцы, грустящие средь небоскребов Лос-Анджелеса под гнетом желтого дьявола, с такой легкостью превращают в реальность эту мечту советского потребителя? Вон: американский интеллектуал может себе позволить «предпочитать маленькие европейские машины». А интеллектуал советский? Может лишь проверять мощь своего воображения, с интересом читая в газетах и журналах очерки удачников, которые видели это всё своими глазами.

Кстати, что ж это газеты на американском перекрестке так несхожи одна с другой? А наша «Правда» так в целом похожа на «Комсомольскую правду»? Да и в частностях тоже… А прочие советские издания – столь разительно напоминают эти две? И где на нашем перекрестке кофе-шоп с кейками и гамбургерами? Где «Хонды» с дамами? И отчего, говоря языком героя романа «Остров Крым» Димы Шебеко, «всё так клево в большом мире, а у нас так не клево?»

Подобных-то вопросов ради (хотя, конечно – не только) писал Аксенов свой очерк об Америке «Круглые сутки нон-стоп».

В нем парадоксально дополняют друг друга романтическая история Большого приключения, рассказ об американской интеллектуально-артистической жизни и обилие бытовых и кулинарных деталей. Бутыли калифорнийских вин, лобстеры и трехпалубные стейки гордо проплывают по очерку, услаждая и насыщая гурманов; следом за ними из бездонной лазури являются малютки-аэропланы, унося беспокойные сердца авантюристов в мир горных вилл и тайных встреч с великими мира сего; откуда так полезно бывает вернуться на приморскую равнину, где студенты внимают лекциям, поэты пишут стихи, молодежь курит grass и спорит о будущем мира, а местные слависты распевают песни про ленинградский «Беломор».

Я всю войну провел шофером,

Курил махру и самосад,

Но дым родного «Беломора»

Никак не мог забыть солдат.

Нет, недаром, скажет каждый,

Популярен с давних пор

Средь курящих наших граждан,

Эх, ленинградский «Беломор».

«Вот тебе на, – думал Аксенов, – такую песню прошляпил знаток массовой культуры. Откуда она здесь? Наверное, какой-нибудь морячок ленинградский завез, а здесь, в Сан-Франциско, такая песенка не потеряется».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.