Предисловие

Предисловие

Всякий прибывший во Флоренцию на поезде, вероятно, решит не брать такси, а насладиться пешей прогулкой. Пройтись по Виа Панцани мимо готического доминиканского монастыря Санта-Мария Новелла, затем по Виа Черретани до кафедрального собора Санта-Мария-дель-Фьоре. Если же наш воображаемый гость решит затем свернуть на север, то наткнется на старый дворец Медичи на Виа Ларга (ныне Виа Кавор) и, вероятно, даже заглянет туда, чтобы полюбоваться величием некогда могущественного рода, запечатленного на фресках Беноццо Гаццоли.

Но гости обычно идут дальше по многолюдной Виа Кальцайоли, сплошь погруженной в XIX век, когда большую часть исторического центра Флоренции заполонили «церквушки пьемонтских пастухов», в сравнении с которыми варвары былых времен обладали куда более изящным и благородным художественным и историческим вкусом. Даже площадь Синьории, расположенная в конце вышеупомянутой улицы, не избежала подобного обывательского отношения: здешняя громада, подражающая архитектурным сооружениям XV века, затмевает прекрасные памятники Средневековья и Возрождения.

Еще хуже дело обстоит на Виа Пор Санта-Мария, где разрушительные последствия Второй мировой войны усугубились послевоенной реконструкцией. Лишь несколько древних башен все еще напоминают об атмосфере ушедших эпох. Мост Понте Веккьо в конце улицы сохранился «благодаря» солдатам вермахта, которые — в соответствии с безупречным, хотя и извращенным планом — заблокировали переправу, взорвав не мост, а дома на берегах реки. И все же, какой бы трагедией ни казалось уничтожение Понте, его можно было восстановить, равно как и другие мосты через Арно, хотя ради его спасения навсегда были утрачены стократ более драгоценные архитектурные жемчужины. «Флоренция прихорошилась с изяществом дамы, которую за чаепитием застигла бомба», — писала поэтесса Кристина Кампо. Но женское бесстрастие не в силах скрыть шрамы, оставленные шрапнелью.

На противоположном берегу, уже на Виа Гвиччардини, пройдем мимо бывшего монастыря Санта-Феличита, где хранится один из величайших шедевров всех времен: «Снятие с креста» кисти художника Якопо Пантормо. Полотно во многом сохранило первозданный вид, несмотря на толпы зевак, выгружающиеся из людских аквариумов на колесах. Через несколько метров мы увидим мемориальную доску, которая редко удостаивается внимания прохожих и на которой высечено, что в этом доме некогда жил один из провозвестников объединенной Италии, первый, кто теоретически обосновал необходимость воинской повинности во имя свободы государства. Неудивительно, что на доске указан 1869 год, когда во всем западном мире вошло в моду определенное отношение к этому человеку. Можно спорить, разделял ли он столь сентиментальную риторику, но наверняка ни за что бы не узнал этих стен, потому что его настоящий дом, равно как и большинство других зданий на Виа Гвиччардини, стерли с лица земли немецкие снаряды 4 августа 1944 года.

Как и сама Флоренция, некогда живший здесь Никколо Макиавелли был уничтожен, восстановлен, подправлен и отретуширован, немало претерпев от разрушительной силы времени и человеческой небрежности. И даже прах его, словно вторя судьбе родного города, обратился в нечто едва узнаваемое.

В своей книге «Военная революция: военные новшества и величие Запада» известный историк Джеффри Паркер ссылается на инженера, написавшего в 1722 году трактат, в котором тот раскритиковал около 118 оборонительных сооружений, предложенных семьюдесятью авторами, представив собственный вариант (119-й по счету). По-видимому, схожая судьба постигла и Макиавелли. Любой автор, берущийся за его жизнеописание, вынужден дать письменную интерпретацию его жизни и творчества, и за несколько веков Никколо стал объектом самых неоднозначных толкований. С самого начала Макиавелли превратился в излюбленную мишень критиков, которые считают его личностью, преодолевшей время и пространство: первым политологом, первым философом Нового времени и так далее. Согласно этим же критериям он вполне мог завоевать и титул первого современного драматурга, став первым, кто на личном примере доказал отличие теории от практики и кто первым одурачил не одно поколение толкователей.

В поисках «истинного» Макиавелли многие авторы пытались разобраться в его личности и его трудах, и в результате Никколо превратился в нечто совершенно аморфное: империалиста, протолибертарианца, атеиста, неоязычника, убежденного христианина, свободолюбивого республиканца, наставника деспотов, гения военного искусства, кабинетного стратега, реалиста, идеалиста и тайного основателя современной политологии. Поэтому довольно забавно было обнаружить, что многие современники Макиавелли не усматривали в его идеях никакой практической пользы, а его самого считали сумасбродом и фантазером. Называя Никколо избитым и довольно нелепым эпитетом «современный», люди демонстрируют не только пренебрежение ко всякой хронологической точности, но и определенную бестактность, чего отнюдь не скажешь о его современниках.

Никколо и в самом деле был личностью неоднозначной, и попытки дать ему четкую характеристику напоминают поедание хот-дога: кусаешь с одной стороны, а начинка вылезает с другой. Более того, любому, кто попытается отыскать хоть подобие связности в его мыслях и поступках, придется учесть, что взгляды Макиавелли, как и у многих из нас, со временем менялись или подстраивались под обстоятельства. Кроме того, необходимо помнить, что Никколо обладал всеми чертами типичного флорентийца того (и даже нынешнего) времени: любил прекословить, провоцировать, выделяться (bella figura), прибегая к искрометному юмору.

Конечно, он обладал всеми перечисленными качествами в превосходной степени, и эта его чудаковатость не раз доставляла Никколо массу хлопот. К примеру, лишь в старости, пережив множество неприятностей, Макиавелли понял, что значит вести себя «корректно». При этом усматривается некая ирония в том, что среди широкой публики Никколо прославился именно «Государем» — сочинением, написанным в определенное время и с определенной целью: снискать расположение Медичи, правителей Флоренции. Более того, негативные отзывы заставили бы Макиавелли прибегнуть к любым отговоркам, лишь бы скрыть свои истинные намерения.

По этой причине я питаю определенную слабость к Никколо и восхищаюсь не столько глубиной его мысли, сколько личными качествами. К тому же мне близко его чувство юмора, каким бы шокирующим оно ни казалось тем, кто с рождения не прожил во Флоренции. Этот город и вправду стал одним из персонажей моей книги, и не столько его искусство и культура, сколько особый дух и восприятие мира, которые пронизывали — и пронизывают до сих пор — это место, понять и оценить которое способны лишь немногие. В жизни я не только встречал множество Макиавелли, Франческо Гвиччардини, Франческо Веттори и других персонажей этой книги, но и не раз видел примеры гражданского поведения — или скорее наоборот — подобного тому, которое описывали Никколо и его современники.

Эта книга писалась в уединении, проникнутом духом самого Макиавелли, и старина Ник с дьявольской ухмылкой[1] заглядывал в мою рукопись. Размышляя в одиночестве над документами, которые когда-то написал или надиктовал Никколо, я стал понимать его образ мыслей (насколько возможно, конечно, с учетом вышесказанного). Что же касается вторичных источников, я не только испытал удовольствие, но и немало почерпнул, ознакомившись с большей частью той необъятной литературы, которая посвящена Никколо, хотя некоторые работы, при всей убедительности, оказались для меня во многом бесполезны. Но, по сути, их подход предполагает, что любой исторический документ, пусть и анонимный, независимо от его важности, обычно низводится до краткого примечания, тогда как некая неопубликованная записка без даты, содержащая salute е bad («приветствия и поцелуи»), но написанная рукой Макиавелли, неизменно снабжается целой научной статьей.

И это не всегда плохо, особенно если учесть, что множество документов было утрачено еще при жизни Никколо. Время от времени исследователи наталкиваются на неизвестные ранее свидетельства, которые позволяют лучше понимать значение событий, мыслей и записей, связанных с Макиавелли. Иногда жажда новых открытий приводит к фиаско. Несколько лет назад один авторитетный ученый опубликовал книгу, в которой на основании скрупулезных архивных исследований утверждал, что в конце 1480-х годов, а также в лучшие годы последующего десятилетия Никколо Макиавелли занимался банковским делом в Риме. Книга удостоилась нескольких одобрительных отзывов, но затем другой авторитетный ученый, наделенный к тому же критическим умом и характерным флорентийским озорством, написал статью, в которой доказал, что упомянутый Макиавелли не тот самый знаменитый Никколо, а всего лишь его кузен и тезка.

Хотя я и предпочитаю в работе полагаться только на самого себя, тем не менее есть несколько человек, которых я хотел бы поблагодарить за помощь. Профессор Уильям Коннелл оказался для меня весьма приятным и полезным собеседником; профессор Хамфри Баттерс первым предупредил меня о ловушках, в которые я непременно угодил бы на своем пути; доктор Брук Эттл постоянно напоминал мне смотреть на лес, а не на деревья; покойный и незабвенный профессор Джоаккино Гаргалло ди Кастель Лентини проявлял воистину безудержную страсть к истории; доктор Мэри Дэвидсон всегда была для меня неисчерпаемым источником знаний; Роберт Пиджен из Da Capo Press отнесся ко мне с терпением и пониманием; Рене Капуто, также из Da Capo Press, явил чудеса выдержки, достойные библейского Иова, столкнувшись с моей привычкой вносить множество правок в самый последний момент; доктор Марко Манетти, как никто иной, помог мне понять Макиавелли. Граф Пьеро Гвиччардини любезно позволил мне ознакомиться с бумагами его предка Франческо. Неизменную помощь оказывали работники Государственного архива Флоренции, библиотеки Риккардиана и библиотеки Национального центра Флоренции.

Огромную благодарность хочу выразить моей семье, дочерям Франческе и Людовике, и особенно моей жене Марии за ее любовь и познания в истории Италии XV века. И наконец, я хотел бы вспомнить моего прапрапра… дедушку Никколо Макиавелли и поблагодарить его не только за незримое присутствие, но и за то, что благодаря ему (не стану вдаваться в подробности) моя семья получила право отправлять мессу, когда и как того пожелает. Уверен, от самой этой мысли старина Ник, где бы он ни обитал, катается по полу от смеха.

Флоренция, 28 марта 2010 года.

Вечером 10 декабря 1513 года некто шел по дороге, ведущей к небольшому загородному дому в Сант-Андреа в Перкуссине, что в шести милях от Флоренции. Громко шумели в таверне неподалеку, где прежде бывший секретарь Флорентийской республики Никколо Макиавелли часами просиживал, играя с местными жителями в карты и нарды. Он захаживал в таверну почти каждый день с прошлой весны, когда добровольно покинул Флоренцию и обосновался в политически куда более спокойном селении Сант-Андреа. Играть в карты с селянами было весело, к тому же это занятие помогало ему забыть печали, даже когда игра (что бывало нередко) заканчивалась горячими спорами по пустякам, когда крики спорщиков, как рассказывают, долетали до самого Сан-Кашано, что в трех милях оттуда.

Подходя к дому, Макиавелли обвел взором проступивший в тусклых лучах заката далекий силуэт огромного купола флорентийского собора — одного из архитектурных шедевров всех времен. Немногим более года назад Никколо, будучи одним из влиятельных политиков Флоренции, искусно и находчиво решал важнейшие задачи, стоявшие перед республикой. Возвращение Медичи положило конец его карьере, и богиня Фортуна от него отвернулась. Некогда высокопоставленный Макиавелли сначала лишился должности и попал под подозрение новых властей из-за связи с предыдущим правителем, а затем впутался в заговор против Медичи, был арестован и подвергнут пыткам.

Никколо еще не забыл пережитое на дыбе (strappado) и потому не решался возвращаться во Флоренцию, пока все не уляжется. Однажды он вернется и непременно отыщет бывших коллег по республиканскому правительству, хотя это и опасно, поскольку правящее семейство всегда усматривало за подобными встречами заговор против себя. К счастью и вопреки вынужденному изгнанию, Макиавелли все же научился следить за происходящим во Флоренции, узнавая новости от курьеров и путешественников, ежедневно проезжавших через Сант-Андреа по дороге на юг. В подходящий момент он вернется во Флоренцию, но прежде завершит одно дело, которое, как он надеялся, поможет ему завоевать благосклонность Медичи.

Никколо вошел в дом и направился в свои покои. Одежда его запылилась и перепачкалась: весь день он гулял по полям и сидел в таверне на засаленных скамьях. В таких одеждах не пристало встречаться с теми, кто ежевечерне принимал его, как подобает принимать человека его положения и ума. Аккуратно облачившись в судейскую мантию, Никколо уселся за письменный стол. Ему не было одиноко, ибо в здесь, в этой же комнате, он постоянно ощущал присутствие великих мужей Античности. Никколо часто представлял себе, как беседует с ними, внимая их учтивым ответам на его многочисленные вопросы. Они неизменно подпитывали вдохновение Никколо, пока он сочинял трактат, который собирался посвятить брату папы римского Льва X, Джулиано де Медичи. Окинув взглядом разбросанные по столу записи, он взялся за перо. Древние обладали несравненной мудростью, но и современными авторами не стоило пренебрегать. Что ж, великий дядюшка этого церковника наверняка знал, как устроено государство, жаль вот только, что его родственник доставлял людям так много хлопот. Письма, которыми Никколо годами обменивался со своим другом Франческо Веттори, можно было сократить и вставить в сочинение, и он изо всех сил надеялся, что ему удастся использовать близкое знакомство Веттори с Медичи. Что же до личного опыта, то он мог послужить заветным кладезем в работе над книгой, которая укажет избранному читателю на то, сколь неразумно было пренебрегать столь ценным человеком, коим является ее автор.

Обмакнув перо в чернильницу, Никколо принялся заполнять чистый лист словами. Теперь ему потребуется всего шесть недель, чтобы закончить рукопись «Государя», а затем представить ее новым правителям Флоренции.