Алексей Иванович Пантелеев — Лидия Корнеевна Чуковская ИЗ ПЕРЕПИСКИ (1929–1987)

Алексей Иванович Пантелеев — Лидия Корнеевна Чуковская

ИЗ ПЕРЕПИСКИ (1929–1987)

1. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

1 июня 1929. Ленинград.[5]

Глубокоуважаемый Леня.

В воскресенье в 1 час дня (9/VI) Детская Секция устраивает утро в ЖАКТ’е дома № 50 по Фонтанке. Детская Секция просит Вас выступить. Ну пожалуйста! Там будут дети 12 лет.

Если Вы почему-либо не можете или не хотите — скорее известите меня.

2. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

8/IX 29.

Дорогой Леня. Большое Вам спасибо за книжку. Я не ответила сразу, потому что не знала Вашего адреса. Надпись весьма для меня лестная, но иногда не вполне справедливо описывающая события[6]. Милый Леня, я никогда не скрежетала зубами над Вашей рукописью. Я «Часы» любила, люблю и буду любить. От всего сердца.

3. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

31/I 30.

Милый Леня. Очень рада была получить Вашу открытку — хотя бы и такую грустную. Как же Вы книжку будете писать, дорогой?

С. Я. много интересного и восторженного рассказывает о Гиганте[7].

Дни нашей жизни текут уныло и отравно. В Литгазете статья за Флёрину с 20-ью подписями[8]. В «Октябре» статья Шатилова[9], — он объясняет Маршаку, что стихи для детей должны быть формально хорошими стихами, и при этом цитирует — как дурные! — лучшие стихи Маршака «Усатый-полосатый».

«Человеческая глупость, безысходна, величава, бесконечна…»[10]

4. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Одесса. 4-I-35 г.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Ваше письмо — невеселое, как и все письма, которые я получаю теперь из Ленинграда.

Тем не менее, оно доставило мне большую радость.

Сознание, что у меня есть друзья не только в Ленинграде, но и в окрестностях его — помогают мне бороться с унынием, скрашивает мне невеселую и неуютную здешнюю жизнь.

А жизнь моя здесь очень неуютная, мрачная. Живу я в гостинице, номер у меня огромный, из двух комнат, — «с фонтаном и садом». В номере холодно.

Я простудился и несколько дней пролежал в постели.

Сегодня меня переводят в другую — не столь комфортабельную, но — теплую комнату.

Вообще, мне до чертиков надоела ресторанно-гостиничная обстановка. Я уже скучаю не только по своим Ленинградским друзьям и близким, но и по таким замечательным вещам, как — самовар, примус или — дверной звонок.

За последние 3 месяца я видел эти предметы только в кинематографе и на картинках.

Эти «мещанские штучки» очень надоедают, когда долго соприкасаешься с ними в быту, и, только очутившись в холодной и неуютной комнате, где на каждом предмете висит инвентарный номер, — начинаешь ценить их, начинаешь понимать прелесть домашнего быта и вообще «частной жизни».

Впрочем, это относится не только к самоварам и звонкам.

Удаляться полезно.

Однако я удалился и слишком далеко, и слишком надолго. У меня уже кончился приступ движения, наступил приступ покоя. Меня уже тянет восвояси. Но, к сожалению, я связал себя обязательствами, которые приподержат меня в Одессе.

На тех же условиях, что и я, живет и работает здесь — Юр. Олеша и французский писатель Луи Арагон. Этот — последний — единственное светлое пятно на моем одесском горизонте[11].

Это — замечательный человек и вероятно — талантливый писатель. Я очень полюбил его. На днях он уезжает в Париж. Мне очень печально. Соседом моим останется один Юрий Карлыч Олеша, этот — жалкий фигляр и кабацкий мэтр.

Я очень много работаю, никуда не хожу, нигде не бываю. Способствовала этому и простуда моя. Сейчас я оправился, чувствую себя лучше. Зима в Одессе паршивая. В этом году я еще не видел хорошего снега. А в Детском сейчас, вероятно, и вправду хорошо. Надеюсь, Вы отдохнули там.

5. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

13 января 1935. Витебск.[12]

Дорогой Алексей Иванович. Вот Вам еще письмо из окрестностей. Здесь снег и мороз, «и санок маленьких такой неверный бег»[13]. Бедный Вы, что не видите снега. Вообще Одесса отвратительный город. Когда я в первый раз приехала в Одессу, меня поразило, что все люди ходят по улицам и вслух рассказывают еврейские анекдоты. Потом оказалось — это они так разговаривают.

Я ничего не делаю, ем, сплю, гуляю, но как-то не отдыхается мне.

Поправились ли Вы? Когда Вы вернетесь? Я редко вижу Вас, когда Вы в Ленинграде, но мне хорошо знать, что Вы — тут.

На днях я была в городе — ездила слушать лекцию Бронштейна[14] — и видела всех наших и С. Я. Я отвыкла, и с непривычки это грустное зрелище. Все не обедали, все устали, С. Я. в трансе. Открывается детский университет. Пишите мне в город.

6. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Ленинград. 3.IV.1939.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Я очень рад был узнать от Зои Моисеевны[15], что Ваше пребывание в Узком оказалось для Вас и приятным и полезным. Как замечательно, если это так, если вести с фронта — не обманчивы и не преследуют никакой очковтирательской или душеспасительной цели.

Я бы очень хотел получить от Вас письмо, но не рассчитываю на это, т. к. в самые ближайшие дни надеюсь видеть Вас в Ленинграде. Если же Вы задержитесь в Узком — пожалуйста, напишите, порадуйте!..

В Узком я никогда не был и вообще понятия не имею, что это за обитель такая, но мне почему-то всегда казалось, что там — тесно. Может быть, в этом отчасти виноват С. Я. Маршак, письма которого оттуда были всегда неутоленными стонами и заставляли вспоминать Шильонского и прочих мировых узников.

По этому поводу я только что — неожиданно для себя — написал стихи, которые не могу не процитировать:

Моя натура — узкая.

Но сердце во мне русское, —

Широкое, калуцкое —

Не сердце, а скала.

С такой большой нагрузкою,

Не только Ваше Узкое, —

Мне и Тверская узкая,

Мне и Москва мала!

На этом кончаю. А то еще чего того и гляди — петь начну. Не вовремя таланты просыпаются!..

7. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

8 апреля 1939.[16]

Дорогой Алексей Иванович. Очень обрадовали Вы меня своим письмом. Ведь Вы знаете: я люблю все, что Вы пишете — и Вас самих тоже.

Слухи справедливые: я и в самом деле тут поправилась. Не думаю, чтобы поправка эта была прочна — но «на сегодняшний день» я чувствую себя хорошо.

С утра меня поджаривают (кварц). Потом замораживают (лежу на балконе, укрытая шкурами). Потом варят (теплая хвойная ванна).

Принимаю лекарства ведрами.

Но все эти процедуры ничто по сравнению с воздухом, воздухом и лежанием в кровати. Я 3 часа в день гуляю. И 3 часа в день лежу.

Кроме того, я ежедневно работаю над книгой[17]. И это тоже могучее лекарство.

Узкое — очень просторное место, все в полях, лесах, пустынных дорогах. Почему оно зовется Узким, я не понимаю. По-видимому, местные московские баре страдали отсутствием воображения. Одно имение называется Узкое, а другое — Широкое.

Впрочем, бывшие владельцы этой усадьбы были людьми образованными и знаменитыми. Это князья Трубецкие — знаете? философ и скульптор. На диване в здешней библиотеке скончался Владимир Соловьев.

Мы живем очень уединенно. Люди липнут, но мы спасаемся. Нам это не очень трудно, потому что занятий у нас много. Библиотека тут богатая, и Александра Иосифовна много читает.

Она, увы! поправляется не так успешно, как мне бы хотелось. Грустит она — грустит столь устойчиво, прочно, стабильно, что не видно грусти ни конца ни краю[18].

Знаете, кто сидит против нее за столом? Зоя Никитина[19].

Самуил Яковлевич оставил здесь по себе недобрую память. Узкое место Узкого — это телефон. К телефону всегда очередь. И вот старожилы со злостью вспоминают, как С. Я. часами говорил по телефону, входил в будку без очереди, ругал дам дурами etc.

Видели ли Вы его? Как он, по-Вашему, — поправился в Барвихе? По-моему, да. Читал ли он свои новые переводы из Бернса? Они ослепительны. Пусть прочтет Вам стихотворение о виселице. Там есть такие строки:

Так весело, отчаянно

Шел к виселице он.[20]

От этих строк мне становится холодно.

Ну вот, наболтала 3 страницы о себе. А вы-то ни словечка о себе не обмолвились. «Лисица!», как сказала бы Люша.

8. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

18/VI 44.

Дорогой Алексей Иванович. Сижу за Вашим столом в Вашей комнате и пишу Вам письмо — увы! не с Вашим талантом. А между тем талант сейчас мне крайне необходим, потому что Ленинград вызывает множество мыслей и, главное, чувств, не поддающихся выражению.

Но главное мое чувство — это обретенный покой. Приехав и оставив вещи у Ваших, я пошла в Летний Сад и минут 20 сидела там на скамье. И я поняла, что круг моей жизни, насильственно порванный три года назад, снова сомкнулся, я снова стала самой собой, я дома, наконец — и это все равно, что дома у меня нет. Город этот мой, и никто не может сделать его не моим, как никто не может сделать, чтобы Люша была не моя. Это чувство покоя настолько сильно во мне сейчас, что вопросы квартиры и пр. перестали меня волновать, утратили власть надо мною. Самое страшное я уже пережила: приехала в Ленинград, приняла мои улицы, мою реку. Я буду здесь жить, а когда это случится — это, в сущности, почти все равно. Такое чувство обреченности, веры и нелюбопытства к подробностям осуществления бывают в любви и называются счастьем. На разных квартирах или на одной, завтра или послезавтра — все равно, мы вместе.

Что сказать о самом городе? Тут я оставляю всякие попытки. Но меня интересует вопрос, какую роль в его несокрушимости сыграла его красота. Думаю — огромную.

_____________________

Живу у Ваших родных. Даже прописалась — на 3 недели. Тут для меня идеально тихо, я сплю и потому здорова. Ваши родные встретили меня с удивительной нежностью. Я очень стараюсь их не стеснять, потому что им и без меня трудновато. Александра Ивановна настоящий герой без ложного ленинградского пафоса. Чего только не делают эти руки! Я смотрю на нее и завидую и удивляюсь и преклоняюсь. Она хочет Вам писать, но мучается тем, что Александра Васильевна[21] еще не в больнице. Для того предпринимается все возможное. Очень может быть, что это состоится завтра.

Когда просыпаешься в Вашей комнате — первое впечатление, что проснулся на юге, потому что по стене бродят пятна света, проникающие сквозь ставни — как там. Но температура, прямо скажем, не та. Как выжили Вы тут зимой?

Мои дела в Союзе таковы: по секции я прошла (в мае 1941), а в президиуме мой вопрос не стоял. Итак — надо продолжать пробиваться в Москве, увы!

Поклонитесь, пожалуйста, Тамаре Григорьевне и Александре Иосифовне[22]. Им напишу на днях, когда что-нибудь у меня выяснится. Александра Ивановна начала заниматься на курсах и этим довольна. Александра Васильевна трогательно добра и приветлива, хотя и слабенькая она. Она Вам пишет сама.

9. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Москва. 7.VII—44.

Дорогая Лидия Корнеевна!

У Вас есть основания сетовать на меня: я не ответил вовремя на Ваше письмо и на телеграмму.

Но молчал я лишь потому, что ничего веселого не мог сообщить по вопросу, Вас интересующему. Да и сейчас, к сожалению, я ничем еще не могу Вас порадовать.

Бьемся мы головами в стену совершенно непробиваемую.

Я трижды путешествовал в Союз, прежде чем добился аудиенции у секретарши второго секретаря президиума, т. е. у Кашинцевой. В каком тоне шел у нас разговор — писать не буду, но в результате я выяснил, в упомянутой стене и крохотной промятины не видать, т. е. что дело лежит под сукном и покрывается пылью.

Увы! Как Вы знаете, моя голова лаврами не увенчана и мощным тараном служить не может.

Деятельность моя поэтому выражается главным образом в поисках таких таранов. Я дважды говорил с Маршаком…

По правде сказать, ему сейчас трудно действовать, т. к. отношения у него с Поликарповым и прочими деятелями «нового режима» — неважные. Вся надежда на Михалкова. С ним С. Я. должен был сегодня говорить. Кроме того, обещали звонить Михалкову Тамара Григорьевна и Халтурин (с которым я, между прочим, поссорился, и, кажется, серьезно).

Беда еще в том, что Соболев — председатель приемочной комиссии — в Киеве, на пленуме Украинского ССП. Но ведь в конце концов дело решается не им, а Поликарповым и пр. тузами.

На них и будем давить. Как только что-нибудь выдавим — сразу телеграфирую Вам[23].

А как Ваши ленинградские дела? Слышно, что Вы получили комнату и чуть ли не [нрзб] уже. Поздравляю Вас, если так…

А с моей поездкой дело затягивается. Не пускают, пока не кончу работу. Работается же плохо. Вероятно, Вы знаете от сестры моей о том горе, которое на нас свалилось: умер мой младший брат[24].

Итак — продолжаем наступление, дорогая Лидия Корнеевна. Будем надеяться, что победа будет за нами, ибо дело наше — правое.

10. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

10/VII 44. Ленинград.

Дорогой Алексей Иванович. 10 раз на день хочется послать Вам телеграмму, чтобы Вы прекратили все проклятое дело. Мало мне моего унижения, надо еще, чтобы Вы обречены были на свидания с людьми, видеть которых Вы совсем не имеете аппетита. Но как припомнишь, для чего мне это нужно, — так и сжимаешь зубы. Да и надоело мне всегда быть выселенной, обворованной и одураченной. Хочется наконец самой кого-нибудь обворовать.

Я скоро приеду. Я приеду ни с чем, потому что я отказалась от ордера на новые комнаты и решила биться за возвращение старых[25]. Это можно — если иметь терпение. По новейшему закону это можно. Я приеду в Москву, чтобы вооружиться — не только терпением, но и письмами от папы — и — хотелось бы — членством в Союз. Если бы сейчас, сегодня, я была членом Союза — дело мое было бы беспроигрышное, и я уже въехала бы домой. Мне так хочется домой — так вдруг захотелось. Я раньше думала, что те стены мне тяжелы и грустны, — нет, я хочу туда, и никуда больше. Мне хочется расставить вещи, вытереть пыль и уложить Люшу спать в ее кроватке… Предстоит теперь поездка в Москву, потом новая командировка, поездка сюда, жилотдел, прокурор, суд. Мне надо его выиграть.

Я очень благодарна судьбе — и Вам — за знакомство с Александрой Ивановной. Богатый она человек, одаренный, глубокий и нежный. Главная ее беда сейчас, на мой взгляд, одиночество. У нее много умственных потребностей, которые никак не утолены. Она, как и все мы, впрочем, целый день занята «делами», но у нас есть отдушины, которых нет у нее.

Я очень огорчилась, узнав из Вашего письма, что Вы поссорились с Ваней. Кто бы ни был не прав, мне равно будет больно. Что это за время такое, когда все ссорятся — а никогда ведь люди не были так нужны друг другу, как теперь.

Жму Вашу руку. Надеюсь, что Т. Г. и С. Я. уже говорили с Михалковым и, приехав, что-нибудь узнаю. Вас не благодарю — разве можно найти слова благодарности, искупающие тошноту, которую должен вызывать разговор с Кашинцевой?

Думаю, что приеду раньше 20-го.

11. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

14 мая 1947. Москва.[26]

Дорогой Алексей Иванович. Я только что получила от «Нового Мира» (из которого я ушла) официальное предложение написать о Вас статью в 15–17 страниц, «привязав ее к чему-нибудь библиографическому». Срок — неделя. У меня голова идет кругом (где взять привязь?), и я прошу Вас библиографически помочь мне. Позвоните мне, пожалуйста, и заходите.

12. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Ленинград. 1.VI-47.[27]

Дорогая Лидия Корнеевна!

Не было бы счастья, да несчастье помогло.

Это относится лишь к тому, что я в течение месяца собирался Вам писать, но — вихри враждебные так закрутили меня и завертели, столько свалилось на меня сразу — нудного вперемешку с тяжелым, глупого и страшного, горячего и холодного, сладкого и соленого, что — одним словом, не написал, не собрался.

И вот — не было бы счастья — вихри враждебные наконец скосили меня. Вторую неделю лежу в нервной горячке.

До сих пор считал, что такие болезни бывают только у героев старинных романов. Оказывается, некоторые герои нашего времени тоже подвержены подобным заболеваниям.

Вышел ли «Миклуха»[28] и хорошо ли раскупают эту книгу московские сладострастники?

Что вышло со статьей в «Новом Мире»? Боюсь, что опять Вам не повезло. Неудачный объект выбрали Вы (и объект этот, надо сказать, чувствует вину свою, вздыхает и краснеет).

13. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

9/VII 47.

Дорогой Алексей Иванович. Получив Ваше письмо, очень меня встревожившее, я не стала отвечать Вам сразу, как мне хотелось, потому что меня не покидала надежда, что я вот-вот выберусь на свет из того мрака, в котором пребываю сейчас. Но дела мои плохи — и, видно, надолго — и потому пишу Вам попросту, с откровенным унынием, уже не дожидаясь светлого часа. С того дня, как я ушла из «Нового Мира», я не заработала ни одной копейки (а с тех пор уже миновало 2 И месяца); живу в долг; денег не только нет, но их ниоткуда и не следует. Каждый день вместо того, чтобы отдыхать, чего мне до смерти хочется, или вместо того, чтобы работать над Герценом, что мне до смерти необходимо, — я бегаю по жаре в Детгиз, в «Молодую Гвардию», в «Огонек», в «Историю Отечественной Войны», в «Советскую Женщину», в «Литературное Наследство» — и все напрасно, и нигде ничего не выходит. А между тем мне необходимо отдохнуть — хотя бы дней 10 — и необходимо съездить в августе в Ленинград, что я клятвенно обещала Люше.

В довершение неприятностей — моя статья о Вас, которую мне очень хотелось увидеть напечатанной, — не пойдет в «Новом Мире». И не из-за Вас вовсе, а исключительно из-за меня. Когда я представила ее туда, мне позвонил зав. библиографическим отделом — Яковлев со множеством комплиментов. И блестяще, и точно, и живо, и увлекательно, и назидательно и что хотите… А потом оказалось, что Кривицкий сделал Яковлеву выговор и вынул статью из набора, произнеся: «пока я редактор „Нового Мира“ — Чуковская здесь печататься не будет»[29]. Безо всякого оттенка благородства, все очень прямо и ясно… А что же джентльмен К. М. С.?[30] А ничего.

Миклуха вышел[31]. У меня было два экземпляра. Один я подарила К. И., другой — Ване, чье мнение мне очень дорого. И Ване книга не понравилась. Я думаю, что он прав — она действительно какая-то вымученная, без игры, без полета. И это тоже меня огорчило.

Вот, милый друг, каковы дела. Если бы не острая боль в глазу от каждой набегающей слезы — я бы, наверное, сидела и ревела — тем более, что я одна в пустой квартире и можно наконец плакать без помехи, со всеми удобствами. Но вот не плачу, а вместо этого пишу Вам, чего бы, разумеется, отнюдь не следовало делать… А впрочем, почему не следовало? Если мы не будем плакать друг другу в жилетку, то… что же нам тогда останется? Ах, я знаю, это не мужественно, не бодро, не стойко. Но я же не гвоздь и не балка, а всего только человек.

Читали ли Вы книгу Эллиота Рузвельта «Его глазами»? Если нет — прочтите; особенно интересна глава о Тегеранской конференции…

Я прочла 5 рассказов из книги «В темных аллеях»[32] — только 5, т. к. она была у меня в руках всего 15 минут. Один из этих рассказов, «Красавица», меня очаровал; зато остальные четыре не понравились до отвращения — так что при встрече готовьтесь к спору… Но самое приятное, что я позволяю себе иногда, — это чтение «Русской Старины»[33], любого тома, с любого места. Читали ли Вы когда-нибудь этот журнал — взасос, до бесчувствия? «Екатерина и Дидро»[34] — никому не нужно — и не оторваться.

14. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

25/IX 47.

Дорогой Алексей Иванович.

Я уже давно собиралась писать Вам, чтобы побудить Вас появиться и рассказать хоть немного — что с Вами? где Вы? здоровы ли? отчего исчезли? А теперь у меня и дело к Вам и поэтому очень, очень прошу Вас: позвоните — и дозвонитесь! — мне в субботу или в первую половину дня в воскресенье. По-видимому, в воскресенье вечером у меня будет читать свой роман Борис Леонидович[35]. Я очень хотела бы, чтобы Вы пришли. Не может быть, чтобы и Вы этого не хотели.

15. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

1/III 48.

Дорогой Алексей Иванович.

Спрашиваю Ваню, спрашиваю Тамару Григорьевну — ни у кого никаких вестей от Вас или о Вас. А меня сильно беспокоит и здоровье Ваше и все обстоятельства.

Я живу все так же — нет, чуточку светлее, потому что стала получать зарплату, а это сильно способствует ободрению[36]. Жму руку и жду вестей.

16. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

21 июля 1948. Москва.[37]

Дорогой А. И. Вчера меня вызвал Ступникер и, обращаясь ко мне как к Вашему представителю в Москве, сообщил, что сборник Ваш пойдет в Библиотеке[38] и притом в следующем странном составе: «Новенькая», «Буква „Ты“», «Честное Слово», «Трус»… Два лучшие рассказа: «На ялике» и «Маринка» — для них «под вопросом», т. к. они слишком о первых годах войны… Он просит добавить страниц 25. Мое скромное мнение, что надо отстоять хотя бы «На ялике» и предложить на выбор еще 3 рассказа. Действуйте скорее, а то у меня обрывают звонки.

17. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Ленинград. 30.VII.48.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Спасибо за добрые вести и простите, что не сразу ответил Вам: был болен. Ступникеру я написал, но, по правде сказать, не очень верю в серьезность их намерений относительно сборника.

С чего вдруг такая спешка? Вы мне писали зимой, что Ступникер в разговоре с Вами неодобрительно отозвался о моих рассказах. Что же его могло вдруг заставить изменить мнение?

В письме своем я дал ему понять, что Вы не являетесь моим чрезвычайным и полномочным послом, аккредитованным в «Огоньке»*, и просил не эксплуатировать чрезмерно Вашу любезность.

Как разрешились Ваши сомнения относительно вице-президентского места в Детской комиссии?

_____________________

*На днях я получил письмо от Т. П. Карасевой, которая пишет, что Вы работаете в «Огоньке». Полагаю, что это ошибка. Этак кто-нибудь и про мистера Смита скажет, что он работает в Верховном Совете СССР.

18. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

9/VIII 48.

Дорогой Алексей Иванович. Прежде всего, позвольте дружески побранить Вас. Ведь мне нисколько не было тягостно являться Вашим представителем в «Огоньке». Наоборот, я гордилась тем лестным — хотя и необоснованным — званием, в какое меня облекло воображение Ступникера. Если я писала Вам в открытке, что они обрывают мне звонки, — то не как жалобу, а только чтобы побудить Вас ковать железо, пока горячо. Вы же, разоблачив меня перед Ступникером, лишили меня возможности следить за всеми перипетиями дела, которое меня интересует, и содействовать его осуществлению в меру моих сил… К тому же Вы не написали мне, что же Вы ответили Ступникеру? Какие рассказы рекомендовали включить в книгу? А мне хотелось бы это знать.

Далее: не все ли Вам равно, почему Ступникер сначала хаял Ваши рассказы, а теперь стремится их издать? За переменами его литературных вкусов нам с Вами все равно не уследить. Печатал бы — а почему? — бог с ним!

Ваше критическое отношение к сведениям обо мне, исходящими от Тат. Павл.[39], весьма оправдано: я в «Огоньке» не работаю, а работаю по-прежнему в «Пионерской Правде», что не имеет никакого смысла и очень тяжело физически. К 1 сентября я должна сдать Географическому Гизу книжку о Миклухе[40], над которой я работаю в свои свободные дни. В воскресенье и понедельник я пишу; во вторник и в среду служу; в четверг пишу; в пятницу и субботу служу. Отрываться от книги каждый раз мучительно. А вообще я устала уже в такой степени (я не отдыхала ни разу с 41 г.), что даже и представить себе не могу, как взяться за отдых.

Из Детгиза получила на днях очередную мерзость насчет Герцена[41]. По-видимому, предстоит судиться, но пока я не хочу об этом думать, чтобы не мешать себе к сроку окончить Маклая.

Ну, что же еще? С помощью Сусанны Михайловны[42] я приобрела несколько листов звуконепроницаемого картона и завтра придет столяр, чтобы наколотить его на стену (смежную с кухней) и на дверь. Мне не терпится поскорее проверить, правда ли, что наступит тишина… Сяду в тишине и, как Пруст в пробковой комнате, начну писать Роман моей жизни в XIX томах… Но у Пруста были деньги.

Простите, я очень устала. Жду Вашего письма — подробного о трудах и днях и о гриппе.

19. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Ленинград 4.IX-48.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Как всегда, должен просить извинения: задержался с ответом на Ваше письмо.

Объясняется это тем, что в середине прошлого месяца я собирался в Москву, рассчитывал свидеться с Вами. Поездка не состоялась, не состоялось и письмо.

А мне следовало поблагодарить Вас. Вероятно, Вашим хлопотам и заботам я обязан, что в огоньковском сборнике моем остался рассказ «На ялике».

Ступникер мне писал, что книжка пошла в производство и что окончательный состав ее такой: «Новенькая», «На ялике», «Долорес», «Честное слово», «Буква „ты“», «Трус».

Почему «Долорес» — я не знаю.

Это мои торговые дела. Что касается чисто литературных, то они идут своим порядком, — следовательно, медленно и достаточно бестолково.

Впрочем, работаю я в этом году гораздо больше, чем в прошлом. Шестой месяц состою председателем местной ячейки общества трезвости — это не могло не сказаться — если не на результатах работы, то, во всяком случае, на темпах ее.

20. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

16/IX 48.

Дорогой Алексей Иванович. Радуюсь, что книжка в производстве. Почему «Долорес»? Не знаю. В том списке рассказов, который представила Ступникеру я, ее не было. Ступникер спросил меня, что включить лучше: «Маринку» или «Долорес»? Я отвечала «Маринку». Вероятно, поэтому он включил «Долорес».

Но ведь это не важно, милый друг, т. к. «Долорес» — тоже очень хороший рассказ, хотя «Маринку» я люблю задушевнее. Я помню, как я плакала над нею в Ташкенте. Это было письмо из Ленинграда и письмо от Вас[43].

«На ялике» действительно удалось отстоять мне — и я горжусь.

Ступникер, мне кажется, принадлежит к типу тех многоопытных и малопонимающих работников, к которому принадлежит, например, наш друг Алянский.

Мы с Люшей по-прежнему вдвоем в квартире. Наши в Переделкине — и это отлично, т. к. звуконепроницаемость картона, набитого на стену, оказалась чистейшим мифом, блефом, и я пользуюсь последними неделями счастья, когда и проницать нечему. Люша очень занята, но, тем не менее, помогает мне во всем, потому что она по натуре крошка Доррит… Тамара Григорьевна вернулась из Переделкина, слегка посвежевшая, но такая же усталая и, в сущности, сквозь оживление, грустная. Она погружена в свое обычное состояние: т. е. в безнадежные попытки пробиться к какой-нибудь своей работе сквозь груды творческих проблем С. Я. и хозяйственных — Е. С.[44]

Мои дела всюду плохи, крайне плохи, и я не пойму, как перенесу зиму, если мне не удастся отдохнуть хоть 2 недели. Впрочем, ведь это часто кажется, что не перенесешь чего-нибудь, — ан глядь и перенесешь.

Миклуху я сдала и жду приговора. С Герценом — скандально и нудно.

21. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Ленинград. 25.X.48 г.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Только что получил Вашу открытку. С огорчением узнал, что Вы опять хвораете. Когда же Вы возьметесь за свое здоровье, когда у Вас отпуск и как думаете использовать его? Вероятно, вопрос этот упирается, как выражаются серьезные авторы, в материальные, денежные дела. Если так, я предлагаю Вам воспользоваться моим кредитом. Делаю это в надежде, что подлецы из «Огонька» в ближайшем времени все-таки расплатятся со мной. В книжке 2,5 листа, тираж 150 000 экземпляров, по скромным расчетам они обязаны мне тысяч 12–15. Эта арифметика и позволяет мне столь галантно заявить Вам, что мой кошелек к Вашим услугам.

А подлецами я обозвал этих товарищей только потому, что они действительно подлецы.

Зная стиль работы наших издательств, я дважды просил «огоньков» выслать мне на один день корректуру.

Ни корректуры, ни денег, ни договора, ни авторских экземпляров, ни даже ответа на свое письмо я не получил. Вчера я видел книжку (мне прислала один экземпляр Т. П. Карасева)[45]. Я только бегло проглядел ее — и уже отравлен огорчениями. Опечаток в этой книжке больше, чем положено ей по ее карликовым размерам. И опечаток самых грубых, дурацких. Уже «Л. Белых»[46] заставило меня заскрежетать зубами. А когда в «Букве „Ты“», где каждая строка диалога ответственна и обязательна, я на первой же странице наткнулся на нелепый повтор одной и той же реплики («Да не ты, а я!» вместо — «Да не я, а буква я!») — мне стало совсем тошно.

Ну, что ж, — теперь ничего не поделаешь!.. Все-таки Ступникера я выругаю, конечно.

А Вас я сердечно благодарю за успешное завершение посольской миссии, за все хлопоты и за проявленное Вами настырство.

Относительно поездки в санаторий — подумайте (впрочем, особенно и не думайте, а поезжайте, и все тут). Напишите мне, сколько нужно на путевку, и, как только я буду при деньгах, я сразу вышлю Вам эту сумму.

Вас же я попрошу — при случае — зайти еще раз (надеюсь, в последний раз!) в «Огонек» и взять по прилагаемой доверенности 50 экземпляров моего сборничка. Спешить с этим особенно не надо, будет оказия — пришлете, а то я и сам их у Вас заберу.

Поправляйтесь Лидия Корнеевна! Пишите!

22. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

30/X 48.

Дорогой Алексей Иванович. Ну вот я сижу вечером у себя за столом, совершенно как умная, кругом тихо, и я пишу Вам письмо. У нас дома ремонт, так что если я и не в газете, то все равно — из суеты в суету. Мусор, опилки, известка, открытые окна, махорка; на кухне нельзя стряпать, а в ванной — умываться. Глядишь на разгром и не веришь, что когда-нибудь стены будут чистые, столы и стулья — на месте… Но сейчас ночь, маляры, испачкав все, что могли, — удалились; все спят — а я, наконец, сижу в тишине и пишу. Спасибо Вам, милый друг, за Ваше доброе предложение. Спасибо — ведь я и так должна Вам деньги, а Вы еще предлагаете. Но, кажется, я и не делая долгов поеду отдыхать и лечиться. Не верится, конечно, ибо в последний раз я отдыхала в 41 году, весной — но, кажется, поеду. «Пионерка» дает мне отпуск, зарплату 1000 рублей. Путевка в Малеевку, под Москвой, стоит 1800 р. Я сначала хотела ехать в Ленинград, чтобы повидать наконец город и друзей, но потом решила, что это будет счастье, но не лечение, а я дошла до точки, и надо лечиться. Санаторий в Малеевке предназначен для сердечно-сосудистых больных, т. е. как раз для меня. Там отдельные комнаты и очень мало народу. Путевку мне обещали — с 15/XI. Завтра я начинаю ходить по врачам, чтобы собрать нужные справки. Это нудное занятие, но неизбежное. Кроме того, мне давно-давно пора к глазнику. Завтра пойду заодно и к нему — и, признаюсь Вам, плохо буду спать эту ночь.

Если же вдруг окажется, что я в смысле денег прогораю, — непременно попрошу разрешения запустить руку в Ваш кошелек.

Что Вам сказать о Ступникере? Я устала от стиля работы наших издательств… Все редакции почему-то считают, что чем реже автор видит свое произведение, чем меньше прикасается к нему — тем лучше. Сейчас в Географгизе выходит Миклуха; мне не прислали ни гранок, ни сверки; дали верстку на 3 часа, предупредив, что трогать ничего нельзя. Мое литературное имя — Лидия Чуковская; там печатают Л. К. Чуковская, и никакие мои мольбы и протесты не помогают. Я говорю, что я не Л. Н. Толстой, что это — не собрание сочинений, — тщетно: «у нас в серии принято так» и баста… На днях мы с Т. Г. читали верстку книги Сусанны Михайловны[47]; напрасны были наши требования дать нам оригинал или хотя бы корректорский экземпляр… С Вашей книгой еще глупее. Ступникер просил меня составить список рассказов; я составила; он все равно сделал на 80 % по-своему. Почему было не поручить мне предисловия или хотя бы показать его мне? Тогда Белых остался бы Григорием. Если трудно было послать корректуру Вам — то ведь я сижу тут же в доме!

— Помилуйте, какие корректуры Алексею Ивановичу! — сказал мне Ступникер. — Ведь у нас — газета!

— А мне почему не дали?

— Мы хотели сделать Вам сюрприз! Положить на стол готовую книжку.

Этакая дурацкая галантность!

С доверенностью я еще в «Огонек» не ходила; пойду в понедельник непременно и сразу же напишу Вам о результате. Но неужели Вы до сих пор не получили авторских? Галантный Ступникер уверял, что 10 экз. давно посланы…

Однако отвлекитесь на минуту от опечаток и обрадуйтесь тому, что «На ялике» и «Буква „Ты“» и «Долорес» напечатаны в 150 тысячах экземпляров… Я рада — весьма.

Портрет Ваш очень хорош и очень похож. Правда, Ваня утверждает, что Ваша красота на карточке преувеличена, что по такой карточке заочно невесту искать можно, — но это он из зависти.

Дело с Герценом на мертвой точке. Детгиз молчит в ответ на мою последнюю ноту. Я бы хотела, чтобы он промолчал вплоть до моего возвращения из отпуска — сейчас у меня нет сил реагировать на ту жабу, которую они несомненно скоро преподнесут мне.

23. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Ленинград. 28.XI.48 г.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Рад был получить Ваше письмо. Рад был узнать, что Вы наконец отдыхаете, что в санатории хорошо, что Вы — хозяйка своего времени и что здешняя обстановка Вам нравится.

Вы приглашаете меня приехать в Малеевку — спасибо. Но боюсь, что не выйдет с этим. Кроме всего прочего, пугает меня светское общество и светская атмосфера, которая там царит. Нам бы попроще что-нибудь. Да ведь и не соберешься быстро-то. Приедешь, а там только Ваши следы на снежных дорожках, а в гостиной — одни ордена и ленты.

Вообще же отдохнуть и подлечиться следует. Работаю — без радости, с натугой, а часто и с отвращением.

«Огоньки», как и следовало ожидать, надули меня: заплатили по 1200 р. за лист, с непостижимой дотошностью подсчитав все тиражи предыдущих изданий моих рассказов и выведя из этого, что больше 40 % я получить не имею права.

Экземпляры (авторские) они мне прислали. А Вашей посылки я — увы — не получил. Надеюсь, рано или поздно она все-таки доберется до меня. Во всяком случае, очень благодарен Вам за Ваши труды и заботы.

Александру Иосифовну видел вчера — на отчетно-выборном собрании в Союзе Писателей. Результаты выборов очень приятные — для меня во всяком случае. Забаллотированы были буквально все, кого я вычеркнул из избирательного списка: в том числе Гр. Мирошниченко, Н. Григорьев и другие подобные.

Третьего дня в Союзе был вечер, посвященный памяти Татьяны Александровны Богданович. Зал был переполнен. Было очень много молодежи, студентов-герценовцев.

Софья Ангеловна Богданович (которую я перед этим не видел 10 с лишним лет) много расспрашивала меня о Вас и просила кланяться Вам.

С воспоминаниями о Татьяне Александровне выступал академик Тарле. В президиуме же сидели две внучки покойной Татьяны Александровны — очень шустрые девочки 9 и 12 лет.

Евгений Викторович говорил очень хорошо, умно и растроганно и, между прочим, несколько раз повторил, что Татьяна Александровна ненавидела всяческий шаблон. Девочки, которые уже устали и скучали, в этом месте его речи оживились и насторожились. А в перерыве старшая девочка спрашивает у матери:

— Мамочка, а кто этот Шаблон, которого так не любила бабуленька?..

24. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Ленинград. 15.II.49.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Что касается меня — то я лишь несколько дней тому назад вернулся из Петрозаводска, где пробыл больше 2-х недель. Поездкой очень доволен. Много где побывал и много чего повидал. Весной, если позволят обстоятельства, собираюсь погостить в этих местах подольше. Давно уже в планах моих (и даже в мечтах) стоит одна затея: написать книжку о работниках лесопильного завода — где-нибудь на нашем Севере, в Карелии или в Поморье.

К сожалению, здоровье то и дело выводит меня из строя и длительные путешествия мне не по силам. Впрочем, тут, кроме себя самого, и винить некого. Последние два месяца вел себя, мягко выражаясь, неделикатно. Выражаясь точнее: выпивал.

Работаю непростительно мало.

Пишу об этом в покаянном тоне, из чего при желании можно сделать некоторые обнадеживающие выводы.

Вчера вечером мне звонил А. Ф. Пахомов и сообщил, что в Центральном Комитете партии понравилась будто бы моя книжка «Большая стирка»[48]. Что оттуда будто бы звонили в Детгиз и рекомендовали издать книжку большим тиражом.

Насколько это верно — не знаю, но автору, не избалованному чрезмерными похвалами, приятно, если даже похвала эта только померещилась.

Кстати, что делается сейчас в Детгизе? Кто там работает? Все те же? Камир, Компаниец — там?

Пишите же, пожалуйста, дорогая Лидия Корнеевна!

25. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

21/II 49, Москва.

Дорогой Алексей Иванович. Даже Ваши добрые — незаслуженно добрые — надписи на книгах не искупили незаслуженного упрека. Если бы Вы знали, как я жила последние 1? месяца, Вы бы не упрекнули меня.

У Марии Борисовны был удар. Она была несколько дней без сознания, потом в полусознании. Паралич всей правой стороны — значит, и речи. Она только недавно начала говорить, и то говорит еще не очень понятно, многие слова позабыла.

Все это случилось в самый разгар работы над учебниками[49]. Из «Пионерки» я временно ушла, но от С. Я. уйти нельзя было — очень уж в трудном он оказался положении. Надо было выручать. Все мы работали почти без сна. Кончили вчера ночью 3 книги, от 4-ой отказались. С. Я. очень болен (аритмия, астма) и совершенно, сказать по правде, невыносим. Даже Тамара Григорьевна с трудом переносит его нрав.

Сегодня первый день, что я не еду к нему. Я лежу, я дышу, читаю — и вот пишу Вам.

Вы спрашиваете, какие новости. Новости обо мне можете прочесть в «Учительской газете», в отчете о выступлении Пискунова[50]… Но есть и хорошие: Егорова больше не зав. отделом классиков — значит, имеется шанс выиграть герценовскую тяжбу[51]. Сейчас я еще не в силах снова приниматься за это опостылевшее дело. Боюсь, что оно отнимет у меня последние остатки крови.

На днях в Союзе, на объединенном заседании Комиссии и Секции, состоится разговор о критике в детской литературе.

Сегодня ночью перечла счастливую «Стирку» — а заодно и «Маринку» — лучшее, любимейшее для меня изо всего написанного Вами.

26. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Комарово (Келомяки). 26.10.49 г.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Не всегда, как видно, старый друг лучше новых двух. Старые московские друзья мои прочно меня забыли, не пишут мне, не отвечают на письма. Вы первая нарушили этот обет молчания. Спасибо Вам — и за почин, и за память, и за доброе слово.

Перед тем как получить Ваше письмо, с интересом и удовольствием читал Вашу книжку о М. Маклае, вышедшую в Географиздате[52]. Большой, молодогвардейской, до сих пор не прочел, т. к. автор не удостоил меня дарственным экземпляром[53].

27. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Петрозаводск. 3.XI.51.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Давно собирался Вам написать, да все никак не мог выбрать свободной минуты. С десятого октября я в Петрозаводске. Первые две недели авралом допахивал свою повесть, потом без передышки переключился на то, основное, ради чего сюда приехал: работаю на домостроительном комбинате, собираю материалы для повести, попутно пишу статью для газеты. Комбинат находится в пяти километрах от города. Ездить туда очень трудно, автобусы ходят редко, набиты они до отказа. На заводе — в цехах, в общежитиях, в парткоме, в столовках, курилках, на лесобирже и т. п. — провожу по полторы-две смены. В гостиницу возвращаюсь поздно, совершенно измочаленный.

А сейчас у меня, к тому же, большое огорчение: тяжело заболел мой друг, шкидовец, директор здешнего издательства С. И. Лобанов. У него обнаружили туберкулез. Нужно спасать его, а что и как — в здешних условиях и не сообразишь.

Вашу книгу о декабристах, исследователях Сибири[54] я с большим удовольствием прочел еще в Ленинграде. Удовольствие получил не только потому, что узнал много нового для себя, но и потому, что написана книга живо, талантливо и с большой любовью к людям, которым она посвящена.

Буду очень рад, дорогая Лида, если Вы напишете мне сюда. Мой адрес: Петрозаводск, гостиница «СЕВЕРНАЯ» № 40. Пробуду я здесь числа до 12-го-14-го. Если напишете сразу — письмо успеет дойти.

28. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

2/VI 52.

Дорогой Алексей Иванович.

Я сейчас снова в каком-то остром припадке тоски по Ленинграду и по Ленинградским друзьям. Очень мне тяжело здесь жить. Никак не могу привыкнуть.

И никак не могу научиться зарабатывать деньги. Долги, безденежье и безработица преследуют меня, что доказывает полную мою неспособность, неумение существовать, что должен уметь каждый человек, да еще старый.

Редсовет издательства «Советский писатель» постановил заключить со мной договор на четырехлистную книгу о Житкове. Но договор все еще оформляется, я сижу без денег, ною, не берусь пока за работу, сомневаюсь, жду.

29. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

14/VII 52.

Дорогой Алексей Иванович.

Я в городе. Работаю мало, без аппетита, денег нет, перспектив тоже. Прижимаю к груди одну мечту, одну надежду: в октябре в Малеевку. А пока работаю над Житковым. «Советский Писатель» заключил со мной после долгих мытарств договор на самых невыгодных условиях: 4 л. (надо 10) по 1500 р. за лист (без расчета на массовый тираж, который раньше был обещан). Итого я получила 1200 аванса, на которые я должна жить 6 месяцев. Теперь можно было бы победить, если бы взяться работать бодро, быстро — тем более, что я одна в квартире и блаженствую, — но у меня из-за жары и грусти такой упадок сил, что я работаю с пятое на десятое.

Хожу к Вере Степановне, сестре Б. С.[55], читаю его письма к ней, сотни писем за 1931–38 г. Очень интересно, человек виден во весь рост. Хочется писать о нем, о Вавиче[56], о его трагической судьбе — а придется писать трюизмы о «Телеграмме»[57].

Потому, верно, я и медлю.

30. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

30/VII 52.

Дорогой Алексей Иванович.

Спасибо, спасибо за подарок. Я прочла всю книгу подряд, заново, ничего не пропуская, от страницы к странице как в первый раз. Все — и любимое и нелюбимое, все проверила для себя опять. «Пакет» великолепен, «На ялике» — классическое произведение, «Буква „Ты“», «Трус», «Честное слово», «Две лягушки» — тоже. Жалею, что в томе нету моей любимейшей из любимейших — «Маринки». «Первый подвиг», «Новенькая» «Рассказ артиллериста» — очень хороши. Меньше я люблю «Белочку и Тамарочку» (что-то мне в очаровании этих рассказов слышится чуждое Вам, чуть кокетливое) и совсем не люблю «Гвардии рядового» и «Главного инженера». «Индиан Чубатый» мил.

Это не рецензия, милый друг, а просто впечатления Вашей старинной поклонницы.

Как хорошо, что вышла эта книга — толстая, увесистая[58]. Держишь ее в руках и думаешь: Алексей Иванович недаром живет на свете.

И вся она похожа на Вас (конечно, не толщиной!), а добротой и щедростью, и честью, и юмором, и даже какой-то застенчивой тишиной.

Что сказать о последней повести?[59] Я и ее прочла с жадностью и волнением. Это большая вещь из большой русской литературы, находящаяся на великой магистрали Горького, Глеба Успенского. Все основное в ней прекрасно: отец, мать, Ленька, детство, время. Огорчает некоторая холодность служебных мест, но это — неизбежно.

Крепко жму Вашу руку, обнимаю Вас и поздравляю.

31. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

6/X 52.

Дорогой Алексей Иванович. Рада была получить от Вас весточку — хотя бы и дурную. Что же Вы это все хвораете?

Да, и ответьте, пожалуйста, на один срочный и деловой вопрос: были ли Вы дружны с Б. С. Житковым?

Я не помню.

Не хотите ли написать воспоминания о нем, для сборника, который редактирует его сестра, Вера Степановна Арнольд?

Как Вы могли написать, что мои похвалы Вашей книге преувеличены? Извините, дорогой товарищ, я в литературе разбираюсь.

Читаете ли Гроссмана?[60] Читайте.

32. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской

Ленинград. 17.X.52.

Дорогая Лидия Корнеевна!

На срочный и деловой вопрос Ваш: был ли я дружен с Б. С. Житковым — ответить коротко не могу. Отношения были сложные. По той же причине не могу писать воспоминаний, хотя, если подумать, рассказать кое-что и мог бы.

Между прочим (и между нами говоря), очень хорошие воспоминания о Б. С. пишет Е. Л. Шварц[61]. Работать он начал по просьбе В. С. Арнольд, но пишет без всякой оглядки, выйдет — ладно, не выйдет — останется для себя и для друзей. Но мне кажется, что выйдет и для друзей и (после некоторых сокращений) для публики.

Вероятно, Вы уже знаете, что умер С. И. Хмельницкий. Он так долго, так тяжело и так мучительно хворал, что смерть его не могла быть неожиданностью. И все-таки это была катастрофа. Тем более что последние три месяца он чувствовал себя гораздо лучше, отдыхал в Комарове, работал. Я очень мало знал С. И., дружен с ним никогда не был и могу пожалеть о нем не больше, чем о другом хорошем человеке и товарище. Но Александру Иосифовну ужасно и искренне жаль.

Вы спрашиваете: куда я еду отдыхать и работать? Никуда пока что не еду. И не знаю — поеду ли.

Положение у меня самое глупое: накорябал большую повесть, выпустил толстую книгу[62], а уже почти полгода сижу без денег. Издательство без конца водило меня за нос, а недавно заявило, что в этом году вообще рассчитаться со мной не сможет. На днях передал дело в Суд. Тоже удовольствие.

На книгу мою откликов в печати я не видел. Что о ней говорят — не знаю, т. к. на людях последнее время бываю редко, но на днях узнал (не смейтесь, пожалуйста), что книгу мою — выдвинули на Сталинскую премию. Быть может, от этого потрясения я и захворал. Самое удивительное, что выдвижение прошло единодушно, без единого возражения — и в детской секции, и на правлении ЛО ССП.

Конечно, все это приятно, и перспектива обзавестись лаврами весьма соблазнительна, но при всем этом вокруг столько мерзости и мороки, что лучше бы и не было этого соблазна. Уже звонят добрые люди и советуют — поехать в Москву, написать туда-то, написать на того-то. Уже сообщают, что Шиллегодский в Детгизе бьет от негодования копытом.

Тьфу, в самом деле! Не было у бабы забот, так выдвинули ее.

33. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву

23/X 52, Суханово.

Дорогой Алексей Иванович.

Не сразу отвечаю на Ваше письмо. Я только от Вас узнала, что Сережа Хмельницкий умер. Я, напротив, думала, что ему лучше: уже здесь, в Суханове, я получила от него бодрую, веселую открытку.

А потом, через 3 дня, Ваше письмо.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.