Капитан Лавров, или Смерч над Тулой

Капитан Лавров, или Смерч над Тулой

Перенесемся опять в Тулу, которую мы покинули летом 1735 года. Разбирательство по вопросам, ради которых затевалось следствие, близилось к финалу. Асессор Васильев работу сворачивал. Но дела, заведенные по доносам, были от завершения еще далеки.

Не успевшая позабыть Васильева Тула была взбудоражена приездом нового следователя — присланного от Кабинета капитана Федора Лаврова. Следы его деятельности обнаруживаем с сентября 1735 года[519], но, возможно, появился он здесь раньше. Прибыв, разбирался с какими-то «непорядочными поступками», касавшимися Половинкина, отправлял в Кабинет «ведомости о ружье»[520]. Но занимался и другими, куда более интересными для нас делами, а именно связанными с Пономаревым, Самсоновым, Копыловым. В конечном счете — с Демидовыми.

Общаясь с провинциальной канцелярией, Лавров ссылался на именной императорский указ, содержание которого в переписке не раскрывал. Единственное, что конкретное из него сообщил: ему поручено, «отыскав, разсмотреть и о всем изследовать» дело «якобы в смертном убивстве… девки Татьяны»[521]. Тот факт, что он работал не только с донесшим об этом Пономаревым, но также с Самсоновым и Копыловым, позволяет предположить, что ему поручили доискаться до истины еще по одному важному обвинению — по поводу взятки, якобы полученной П. Шафировым.

Не удостоить вниманием Самсонова Лавров просто не мог. Не будучи ключевой фигурой, он имел отношение чуть ли не ко всему. Возможно, он заинтересовал Лаврова в связи с тем, что когда-то показал на Игнатьева (то есть фактически по делу Акинфия), или по горбуновскому доносу (очернявшему обоих, но больше Никиту), или потому, что он входил в круг лиц, привлеченных к расследованию обстоятельств смерти Татьяны Демидовой.

Месяц спустя после ареста Самсонова, выжав из него что можно, Лавров в конце октября явился в провинциальную канцелярию. Сославшись на именной указ, потребовал выдать к переследованию «вершеное дело якобы о смертном убивстве… девицы Татианы». Получив, унес с собой и вскоре известил Кабинет, что обнаружил по нему «непорядочное следствие и неисправность». Оттуда 13 ноября потребовали экстракт о «непорядках» и копию указа о наказании Пономарева[522].

К тому времени, когда эта бумага пришла в Тулу, лавровское следствие набрало обороты. Посланные капитаном солдаты 8 ноября арестовали секретаря канцелярии Николая Семенова, канцеляристов Ивана Гостеева и Романа Никитина. Позже прибавили к ним подканцеляриста Максима Викулина. Большинство из задержанных оказались причастны к делу о смерти девицы Татьяны.

Заметим, что по действовавшим правилам секретарей и повытчиков, «не приняв от них правления их дел по описи», «отрешать» от работы было запрещено. Лавров запрет проигнорировал. Кроме того, дело изъял и служащих арестовал «без всякого письменного виду». Между тем по июльскому (того же года) указу это тоже не разрешалось, причем о нарушителях предписывалось сообщать в Кабинет министров.

Отсутствие чиновников тормозило делопроизводство («во отправлении всяких требуемых по силе присланных… указов и в сочинении ведомостей, и счетов, и всяких дел учинилась немалая остановка»), о чем провинциальная канцелярия неоднократно напоминала Лаврову. В его ответе — спокойствие, за которым и уверенность в своих силах, и убежденность в праве обходиться с законами «по усмотрению»: «Дело взято… по силе имеющагося у меня имянного… указу, по которому… и следуетца. И приличившияся по тому делу… секретарь и канцеляристы… взяты и содержатца под караулом до окончания… А из них, ежели по следствию важности какой до кого не будет — тогда и без требования правинциалной канцелярии свобожены будут. А чтоб о том деле о приличившихся к следствию иметь с… канцелярией письменную пересылку — о том во оном… указе не изображено»[523].

Что же раскапывал Лавров, без малого месяц потративший на допросы и очные ставки? Предполагаем, что часть времени поглотило расследование заинтересовавшего его сообщения Ивана Гостеева. Тот рассказал о подмене важной бумаги, касавшейся дела «о якобы убийстве» — присланной из Тульского архиерейского приказа в провинциальную канцелярию про-мемории, в которой помимо прочего было написано, что тело умершей Татьяны «не было посыпано перстию» (землей). Для чего это было отмечено в данном документе и какую реакцию читателя предполагало — доподлинно нам не известно. А вот ознакомившийся с ним Демидов испугался, засуетился, заподозрил (или ему подсказали) бомбу замедленного действия. Указание на отклонение от общепринятого церковного обряда могло вызвать подозрение в ортодоксальности православия его участников. Насколько это было близко к истине — здесь не важно, важно же, что сомнений в правоверии допустить было нельзя. Демидов упросил воеводу и секретаря Николая Семенова переписать промеморию. По их приказу это было сделано подканцеляристом Максимом Викулиным. Опасное место предстало в ней отредактированным: мертвое тело оказалось «перстию посыпано». Подлинный документ был «изодран» Романом Никитиным[524].

Лавров с провинившимися канцеляристами разобрался и, взяв с них подписки о невыезде, отпустил по домам — 5 декабря Викулина, через несколько дней и остальных[525]. Самсонов, проходивший сразу по нескольким следственным сюжетам, несмотря на хлопоты провинциальной канцелярии, продолжал оставаться под стражей даже и в январе следующего, 1736 года. Освобожденных же ждали наказания, назначить которые предстояло Кабинету министров.

Словно смерч пронесся Лавров над сонной Тулой. Погибших, к счастью, не было. Но скольких напугал, сколько добра переломал…

Многие детали следствия, которое проводил Лавров, остаются пока неизвестными. Размышляя о нем, пытаясь связать его нити, объяснить действия, невольно «спотыкаешься» о фигуру Горбунова. Опережая события, отметим здесь, что именно в сентябре 1735 года он зачем-то посылался Кабинетом министров в Тулу. Посылался и поехал, даже не уведомив разбиравшуюся с его доносами Комиссию о заводах. Объявившись в ней много месяцев спустя, он сообщил об этой поездке, но цели ее не назвал, сказал только, что о возвращении известил Кабинет и теперь ждет его решения. Невольно приходит на ум, что Горбунов или ехал с Лавровым (вот почему так резко перестал появляться в Комиссии — посадили на подводу и в путь), или независимо от него, но по тому же делу. Очень похоже, что лавина предпринятых Лавровым арестов — это круги на воде от камней, брошенных не только Пономаревым, но и Горбуновым.

Несколькими названными им тульскими жителями Лавров занялся очень плотно.

11 сентября 1735 года из Сената в Тульскую провинциальную канцелярию отправили с нарочным указ с требованием немедленно выслать в Петербург Якова Михайлова сына Самсонова — того, который, помним, помог Васильеву отыскать Пальцова, указал на Игнатьева, а потом заговорил о взятках — предмете еще более интересном. Самсонов должен был явиться в Сенате «у прокурорских дел» в течение месяца. В провинциальной канцелярии указ получили 23 сентября, на следующий день в дом к Самсонову послали сержанта, который хозяина не застал — прошедшей ночью тот был арестован другим сержантом с солдатами, присланными от капитана Лаврова. Единственное, что оставалось провинциальной канцелярии, — запросить последнего, «оной Самсонов чего ради к тому следствию, истребовав, из провинциальной канцелярии взят… и в Сенат прислан будет ли»[526].

Указ отправить Самсонова в Петербург и одновременное задержание его в Туле — события несогласованные, но взаимосвязанные. Вчера подсказывавший следствию имена осведомителей, сегодня сам оказался «под колпаком». На Самсонова указал Горбунов: заявил, что ему известно нечто о взятке в три тысячи рублей, данной Никитой Демидовым руководившему следствием барону Шафирову[527]. Канцелярист на допросе сначала запирался, потом показал на Лукьяна Копылова, от которого «за разговорами» он будто бы о ней и узнал. Взятый к следствию не позднее первой половины октября (возможно, и в сентябре), Копылов ни в чем не признавался и приоткрыл тайну лишь в застенке.

Информированные о ходе следствия кабинетминистры в середине октября приказали Лаврову устроить Самсонову и Копылову очную ставку. В случае, если Копылов, противореча Самсонову, будет запираться, капитану предписывалось допрашивать его «с пристрастием», но, особо оговорено, не пытать. Для Лаврова большой разницы между «пристрастием» и «пыткой» не существовало. Содержавшийся «под крепким караулом» Копылов был не только скован, но «и в застенке подымай неоднократно, отчего у него рука повреждена». Взявшийся хлопотать за него Никита Демидов утверждал, что тот «лежит болен», и, судя по тому, что мы знаем об обхождении с подследственными, так оно скорее всего и было. Спасая двоюродного брата, Демидов сумел достучаться до Кабинета министров, прося освободить узника из-под караула на поруки и обещая, что «ежели до него что касаться будет, о том он ответствовать будет на свободе». Господа министры 19 декабря такой указ Лаврову отправили. Обращает на себя внимание фраза: «А за что оный подымай в застенке, о том вам в Кабинет репортовать». Указ взял лично Никита Демидов, отправившийся с ним в Тулу[528].

Одни хлопотали об освобождении, другие ломали кости. Даже удивительно, как Копылов стерпел, не оговорил других. Сказал: была ли взятка — не ведает, но слышал в приватном разговоре с Никитой Демидовым, что Шафиров просил у него «на вексель» две тысячи рублей. Добавил: «а даны ль те денги, про то ведает сын ево, Никитин, Евдоким»[529].

Уровень своих полномочий Лавров еще раз продемонстрировал, арестовав 14 ноября 1735 года самого Акинфия Демидова. Он был приглашен на квартиру к Лаврову, который объявил ему «словесной домовой арест» и «приставил для содержания» двух солдат. Арестанту, жаловался его сын Про-кофий, не позволили даже сообщить «о себе, куда надлежит». Показателен ответ Лаврова на протесты Прокофия (напомнившего, между прочим, и про запрет «словесных» указов): «Что де ты мне сделаешь, что я так учинил? — Я де о том в Кабинет… императорского величества писал»[530]. Доношение Прокофия, сохранившееся в архивном фонде Тульской провинциальной канцелярии, было подано им на полковой двор. Почему туда? Как оказалось в провинциальной канцелярии? За отсутствием логики в этих поступках видим на некоторое время оторопевших Акинфия и ближайших членов его семьи, которые не могут сообразить, куда жаловаться на бесстрашного капитана, которому сам черт не брат.

Жесткое поведение следователя было тем более удивительно, что положение Акинфия именно в это время стало выправляться. Еще в марте по ряду важных для Демидова вопросов было вынесено решение в его пользу; тогда же его отпустили на свои заводы. Казалось, Акинфий вновь набирает силу: очередные указы носят характер, в целом устраивающий заводчика. Сопоставим, однако, даты: в Туле он был арестован менее чем за месяц до ближайшего из этих указов (от 12 декабря) и просидел под арестом несколько недель… Штрих для характеристики Лаврова выразительный.

Обвинение младшего из братьев Демидовых в даче взятки Шафирову В.И. Рожков справедливо считал сутью, сердцевиной горбуновских доносов. Обвинение серьезное. Жестоко покарать могли и за совсем малые суммы — вспомним о Леонтии Кокошкине, повешенном за пять рублей, неправедно взятых «у приему подвод». Конечно, нельзя исключить оговора. Но делает ли сомнение преступление невероятным? Отнюдь. Мы слишком хорошо знаем, насколько укоренен был этот способ достижения успеха в деловом обиходе той эпохи и как Демидовы к нему прибегали. Когда звезда герцога Бирона бесславно закатилась, за ним обнаружился пятидесятитысячный долг Акинфию Никитичу. Что рядом с этим две тысячи на вексель? Пустяк, карманная мелочь. Другое дело, что возможное — отнюдь не действительно бывшее.

Причина ареста Акинфия остается пока неизвестной. О чем Лавров его расспрашивал и имело ли это отношение к делу его младшего брата и покойной племянницы? Акинфия арестовали через шесть дней после привлечения к следствию основной группы тульских чиновников — то есть по прошествии времени, как раз достаточного для проведения первых их допросов, возможно, открывших Лаврову что-то важное и в отношении Акинфия. При этом отнюдь не обязательно, что оно было связано с делом «о якобы убийстве». Нам более вероятным представляется, что информация касалась слухов о взятке.

Подписанное Прокофием доношение было подано 29 ноября — на этот момент Акинфий, следовательно, все еще находился под арестом. 11 декабря в Журнале Кабинета министров записано: «В Тулу к Лаврову послать указ, чтоб Акинфия Демидова, взяв у него реверс, отпустил в С.-Петербург». Из текста не ясно, оставался ли в это время Акинфий еще под арестом, но очевидно, что на тот момент распоряжался его передвижением Лавров. Восемь дней спустя последовал упоминавшийся указ ему об освобождении Копылова. 28 декабря среди бумаг, поступивших в Кабинет, записано «доношение лейб-гвардии капитана Лаврова — о получении указа о подписке Акинфия Демидова, чтоб ехал он прямо в С.-Петербург»[531]. Опираясь на эти даты, можно предположить, что Акинфий был освобожден 9 или 10 декабря. Крупнейший частный металлопромышленник России оставался под арестом почти месяц.

Кстати, почему оказался схвачен именно он, а не младший брат? Ведь показания Копылова касались в первую очередь не Акинфия, а Никиты[532]. Выскажем два соображения. Не очевидно, что с Никитой ничего не произошло. Когда бы не челобитная Прокофия (напомним, неизвестно как попавшая не в то учреждение, для которого сочинялась), возможно, и об аресте Акинфия мы бы не знали. Если же Никиту цепкие объятия Лаврова действительно миновали, то, может быть, его спасло отсутствие в Туле — поездка в Петербург, куда он отбыл, спасая двоюродного брата. Кабинетминистры были не столь кровожадны, как их эмиссар, даже сделали лейб-гвардии капитану по поводу несанкционированной ими пытки Копылова замечание. Вернувшийся в Тулу Никита скорее всего застал Лаврова несколько поумерившим пыл.

Лавров оставался в Туле еще и в начале 1736 года. 29 февраля в Кабинет министров поступило доношение «о бытии ему сюда, и колодников с собою брать ли», а 5 апреля — об отправлении из Тулы в Петербург[533]. Вихрь, на протяжении полугода пугавший обывателей, прихватив нескольких из них с собой, унесся на северо-запад.

Тем временем продолжали развиваться события, связанные с первым — о непорядках на Брынском заводе — горбуновским доносом. Разобраться в его обвинениях не удавалось долго. В конце лета 1735 года Горбунов и Никита Демидов пребывали в столице, ожидая отпуска от Комиссии. Ее работа подходила к концу — из дела уже составили экстракт. 3 сентября Комиссия потребовала, чтобы истец и ответчик приложили к нему руки. Никита Никитич требование исполнил, после чего ему разрешили, оставив поверенного, из Петербурга отбыть[534]. Горбунов повел себя не по предписанному. Руки к экстракту не приложил (знакомый прием), а после 17 сентября перестал в Комиссии появляться. Он исчез из поля зрения Следствия почти на год. Попытки отыскать его в Петербурге, Москве и Туле успеха не имели[535]. Нормальный ход запущенного его доносами дела приостановился. Местопребывание Горбунова оставалось в Комиссии неведомым десять месяцев.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.